Читать онлайн Идеальная пара, автора - Корда Майкл, Раздел - Сцена первая в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Идеальная пара - Корда Майкл бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 10 (Голосов: 12)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Идеальная пара - Корда Майкл - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Идеальная пара - Корда Майкл - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Корда Майкл

Идеальная пара

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Сцена первая

Зал затаил дыхание, когда самые знаменитые в мире любовники обнялись.
Не разжимая объятий, почти соприкасаясь губами, они стояли на узком балконе над темной сценой в лучах прожектора, глядя в глаза друг другу. Они стояли так, что зрители видели их в профиль; обращенное к партнеру лицо актрисы светилось любовью.
– «Прости, прости! Последний поцелуй – и я спущусь»,
type="note" l:href="#n_10">[10]
– произнес мужчина своим красивым, исполненным нежности голосом. Когда они поцеловались, публика глубоко вздохнула – во всяком случае женщины, хотя в зале, заполненном лишь наполовину, их было не так много.
Именно за этим они и пришли в театр – не просто посмотреть шекспировскую пьесу «Ромео и Джульетта», а увидеть Роберта Вейна и Фелисию Лайл – ту, которая несколько месяцев назад получила «Оскара» за лучшее исполнение главной женской роли в своем первом голливудском фильме, – играющих Ромео и Джульетту.
Медленно, неохотно он разжал объятия, нежно провел пальцами по ее щеке, будто хотел навсегда удержать в памяти ее прекрасный образ, потом легко перепрыгнул через ограждение балкона и повис на руках, глядя ей в лицо.
Наступила долгая пауза – такая долгая, что в зале начали покашливать, а потом хихикать. Те, кто сидел в первых рядах, видели, что губы Вейна двигались, как будто он шептал что-то, но лицо Фелисии Лайл оставалось совершенно безжизненным, лишь в глазах застыло выражение ужаса.
Несколько минут, которые показались Вейну часами, он висел над сценой, ожидая, как и зрители, когда Джульетта возьмет себя в руки и произнесет свою реплику. Потом с неподдельным испугом, не имевшим ничего общего с актерской игрой, он разжал руки и тяжело рухнул на сцену, вскрикнув от боли.
На мгновение воцарилась тишина, пока Фелисия Лайл удивленно смотрела на своего партнера и любовника, как будто не могла понять, что он делает, лежа внизу на сцене. И вдруг она начала хохотать.
Ее смех продолжал звучать, даже когда опустили занавес, скрыв наконец актеров от глаз публики.


«Вот так я умираю с поцелуем». Эти слова были аккуратно выведены на обороте почтовой открытки такими крупными буквами, что они залезали на правую сторону, предназначенную для адресата. Его имя было написано очень мелко в самом углу тем же знакомым почерком. Вейн задумался, не было ли в этом какого-то скрытого смысла.
Он прочитал эти слова вслух; они четко прозвучали в разогретом, неподвижном воздухе. Его голос поднялся над шумом вентиляторов и стуком инструментов плотников, в очередной раз менявших декорации в соседнем павильоне. Снаружи стояла тридцатиградусная жара и ярко светило солнце, но здесь воздух был спертым как внутри подводной лодки – пахло застоявшимся сигаретным дымом, потом, разогретым металлом, пылью.
– Выходишь на площадку?
Роберт Вейн даже не взглянул на приятеля. Он рассматривал изображение на открытке – цветную фотографию здания, похожего на миниатюрный вариант отеля «Беверли-Хиллз» одноименного городка, с такими же ярко-розовыми стенами, вдоль которых росли пальмы, с крышей под испанской черепицей. На окнах были решетки, но при такой любви к кованым чугунным украшениям, как в южной Калифорнии, они вполне могли быть просто прихотью архитектора или декоратора. На одном из окон верхнего этажа чернилами был поставлен жирный крест, как будто обитатель этой комнаты взывал о помощи. Вейн ощутил, как у него внутри все сжалось от привычного чувства вины и страха, и поморщился.
– Это «Ромео и Джульетта», – с легким раздражением объяснил он. – Последняя реплика Ромео. Потом этот дурак несчастный убивает себя.
Вейн сидел перед столом в гримерной и курил. Он был в гриме; на нем была тонкая рубашка с рюшами и узкие лосины. Его довольно длинные волосы были тщательно уложены: таков был голливудский стиль для романтических героев восемнадцатого века. Он снял сапоги, которые были сшиты для Рональда Колмана, у которого, очевидно, был меньший размер обуви, и Вейну они ужасно жали. Куртки, рубашки и брюки можно было переделать в костюмерном цехе за один день, но когда дело касалось шляп и обуви, приходилось брать, что есть. Вейн отложил открытку и со вздохом стал массировать себе ноги.
– Боже, как я ненавижу ждать, – сказал он.
– Ну, платят-то одинаково, играешь ты или ждешь. Почему бы не взять вязание, чтобы скоротать время? – сказал находившийся с ним рядом мужчина. Он взял пару воображаемых спиц и начал ритмично двигать руками. Увидев, что Вейн не смеется, он покачал головой. – Чувство жалости к себе не поможет, приятель.
– В самом деле? Помимо выпивки, это сейчас единственное мое утешение.
– Предполагается, что здесь люди не должны испытывать такого чувства. Это против правил, все равно что гулять по ночам по Беверли-Хиллз. «Ты должен каждый день вставать с улыбкой», – передразнил он Джимми Дюранта так ловко, что сам Джимми был бы поражен, но это ничуть не тронуло Вейна, потому что тот никогда даже не слышал о нем.
У Рэнди Брукса была необыкновенная способность использовать каждую черточку своего лица для большей выразительности. В этом не было ничего удивительного: ведь он был одним из самых знаменитых комиков в мире. Развалившийся в складном парусиновом кресле, что стояло напротив Вейна, он был одет по местной моде: белые брюки, пестрая гавайская рубашка, солнечные очки и мексиканские сандалеты. Но несмотря на одежду, в нем было что-то такое, что выдавало в нем не калифорнийца, хотя такие были не редкость в Голливуде: быстрая речь уличного мальчишки из большого города, бледная, веснушчатая кожа, которая на солнце становилась розовой вместо того, чтобы покрываться загаром.
Брукс не был красавцем по голливудским стандартам героев-любовников – его черты лица были слишком резкими и угловатыми, а ярко-рыжие вьющиеся волосы придавали ему вид клоуна, даже когда он старался быть серьезным – но в нем была мальчишеская живость, благодаря которой он выглядел моложе своих лет. Ему, как и Вейну, было уже за тридцать. Но в отличие от Вейна его имя было лишь одним из десятков других имен в списке звезд Голливуда.
– Слушай, я же стараюсь тебя развеселить. Я хочу сказать, что на сегодня я свою работу закончил. Я мог бы спокойно сидеть дома у своего бассейна и читать о себе статью в «Лайфе».
– Мне не нужно, чтобы меня веселили, – мрачно произнес Вейн. – Я не могу себе представить, чтобы жизнь могла быть хуже этой. Работа обещала хороший заработок, но все пошло прахом.
– Ты связался с Марти Куиком, а он тебя наколол, – спокойно заметил Брукс. – Прости за грубое выражение, – быстро добавил он. Брукс редко произносил грубые слова и всегда извинялся, если ему случалось это делать, вероятно, поэтому у него было много поклонников среди детей. – Добро пожаловать в наш клуб. Но это же не конец света, черт возьми.
– Благодарю, – сказал Вейн с мрачной иронией, смысл которой явно не дошел до Брукса. – Я прекрасно понимаю, что я – не первая жертва Куика. Я так же понимаю, что у Фелисии нервный срыв, и она уже четыре недели находится в руках известного медицинского светилы, услуги которого мне оплатить не по карману. Не говоря уже о том, что Гитлер в любой момент может напасть на Англию, а я сижу здесь, не поднимая задницу со стула, и жду, пока этот осел-режиссер примет какое-нибудь решение. Мне надо быть дома, надеть форму и идти воевать. А этот чертов врач лишь твердит, что состояние Фелисии «улучшается». Как я должен его понимать?
– Ты должен понять, что ей пришлось очень нелегко, Робби, – сказал Брукс, тщательно подбирая слова. – Полное выздоровление может потребовать больше времени, чем ты думаешь.
– Нам обоим пришлось нелегко, – возразил Вейн. Он достал из золотого портсигара еще одну сигарету, постучал ею по крышке, закурил и, сделав затяжку, выпустил кольцо дыма.
Все, кто видели ранние фильмы Вейна с лихими романтическими героями, в которых он снимался в Англии в тридцатые годы, сразу узнали бы этот жест. Вейн сделал его чем-то вроде своей визитной карточки, вместе с мягкой шляпой, которую он носил щегольски сдвинутой на бок, и двубортным пальто из верблюжьей шерсти, наброшенным на плечи.
– А ты знаешь, – печально спросил он Брукса, – что в Англии действительно выпустили сигареты, названные моим именем? Нет, вполне серьезно! «Вейнс»! А реклама звучала так: «В каждом дюйме – великолепное ощущение!» – Он грустно усмехнулся. – Лисия всегда говорила, что не каждому мужчине удалось бы соответствовать такой рекламе. Не могу понять, как она находит двойной смысл там, где другие его не видят! Боже, после того, как она это сказала, я чуть не сошел с ума! Я представил себе этот дурацкий плакат с моим портретом на автобусах, в метро, на стенах домов и заборах по всей стране! Мне стало казаться, что все женское население Англии смеется надо мной.
На лице Брукса появилось завистливое выражение. Он сам был звездой первой величины, но он никогда не был секс-символом.
– Ты должен видеть в этом положительный момент, Робби, – сказал он. – Многие женщины наверняка хотели бы убедиться, так ли это на самом деле!
– Думаю, что да, – задумчиво произнес Вейн. – Я никогда об этом не задумывался. После разрыва с Пенелопой, моей женой, и до встречи с Лисией я пользовался большим успехом у женщин… пожалуй, даже слишком большим.
– Я бы сказал, что и сейчас ничего не изменилось.
Вейн мрачно кивнул и провел рукой по лицу, как будто воспоминания утомили его.
– Боже мой, Рэнди, – простонал он, – дело в том, что там я был звездой! В Англии каждый знал, кто я такой. А здесь я просто еще один английский актер. И никому до меня нет дела!
– Перестань! У тебя был такой успех в последнем фильме. И у Фелисии тоже. – Брукс тактично не стал напоминать, что у Фелисии он был гораздо больше.
Вейн криво усмехнулся.
– Какая ирония судьбы, верно? Еще год назад казалось, что у нас было все. Я хочу сказать, кто бы мог подумать, что Лисия сыграет самую знаменитую в истории красавицу Юга и с первого раза получит «Оскара»? – Эта мысль на минуту приободрила его. – Она показала всем в этом проклятом городе! «Оскар» достался ей, но я тоже выдвигался на премию – и получил бы ее, если бы не этот мистер Гарри – чертов – Купер! Мы купались в деньгах и были счастливы как птицы…
– Мне казалось, ты говорил, что Фелисия была несчастлива даже тогда?
– Ну, она была то счастлива, то нет, – сдержанно произнес Вейн. – Иногда ее трудно было понять, честное слово.
Брукс скосил глаза, издал пронзительный петушиный крик (это был его коронный номер) и затараторил без передышки один из своих знаменитых монологов, которые всегда заставляли публику хохотать до упаду, когда он произносил их со сцены.
– И ты считаешь это неприятностями? Тебе повезло, приятель, что ты не женат на дочери Лео Стоуна, некоронованного короля Голливуда, которая родилась не просто с серебряной ложкой во рту, а с ложкой для икры. Можешь себе представить, чтобы такой гониф,
type="note" l:href="#n_11">[11]
как Лео, был твоим тестем! Наполеон из Калвер-Сити,
type="note" l:href="#n_12">[12]
он руководит своей студией как Гитлер Германией, только у Лео всем заправляют евреи.
На лице Брукса играла шутовская улыбка, хотя внимательный человек мог бы заметить злобный блеск в его глазах. Всем было известно, что Лео Стоун недолюбливал Рэнди и считал его недостойным своей дочери.
– А такую тещу, как мать Натали? – продолжал кричать Брукс, на мгновение преображаясь в надменную миссис Стоун, которая была известна в кинематографических кругах своим снобизмом. – Представляешь, она обвинила Лео в попытке заставить ее совершить противоестественный акт в их первую брачную ночь? Да, истинная правда! А знаешь, что это было? Лео попросил ее, прежде чем лечь в постель, снять все драгоценности…
Брукс тараторил с такой скоростью, что казалось, он сейчас сломает себе язык. Но он мог продолжать так довольно долго, останавливаясь только чтобы дать зрителям посмеяться. Его речь была такой быстрой, что публика обычно, затаив дыхание, ждала, когда у него сорвется голос или он пропустит какое-нибудь слово, но такого никогда не случалось.
Он помедлил, дожидаясь, когда Вейн засмеется или по крайней мере спросит, что значит «гониф», но поскольку ничего не последовало, заговорил нормальным голосом.
– Слушай, Робби, приятель, мы ведь соседи. Мы с Натали любим вас. – Он снял солнечные очки и вытер глаза. Ему ничего не стоило заплакать, что было характерно для обитателей Беверли-Хиллз. – Я знаю, что тебе пришлось вынести, – сказал он. – Ты чувствуешь себя виноватым, верно?
Он не стал дожидаться ответа. По эту сторону Атлантики, как уже успел узнать Вейн, любили риторические вопросы. Здесь не было настоящей беседы, в английском понимании этого слова – люди говорили до тех пор, пока не выговорятся, не рассчитывая на ответ собеседника или какое-либо вмешательство с его стороны. Когда они умолкали, начинал говорить ты, а они в это время думали о чем-то своем. Вейн закрыл глаза, дожидаясь пока Брукс закончит анализировать его проблемы.
– В этом нет большого вреда, но до определенного предела. Вероятно, тебе не следовало сразу браться за «Ромео и Джульетту», пока Фелисия не отдохнула после съемок. А самая главная твоя ошибка в том, что ты связался с Марти Куиком. Тебе, конечно, надо было уделять Фелисии больше внимания, но ты же знаешь, как здесь обстоят дела: каждый занят лишь собственной карьерой. Знаешь, я когда-то изучал психоанализ и кое-что усвоил. Ты должен научиться прощать себя – это первый этап. А потом ты должен простить ее – это этап номер два.
На лице Брукса было написано воодушевление, как бывало всегда, когда он давал советы. Братские чувства, всепрощение, любовь были частью его роли.
– Хочешь совет? – продолжал он, не дожидаясь, пока Вейн согласится или откажется. – Что бы врачи ни говорили, поезжай к ней. Увидишь, тебе станет лучше. И черт возьми, кто знает? Может быть, ей тоже станет лучше.
Вейн задумался. Даже здесь, в этой скромной гримерной – гримерная Брукса напротив по коридору была гораздо шикарнее, – в нем было что-то королевское, как будто многие годы исполнения ролей королей и принцев придали ему, несмотря на молодость, величественность осанки. Дело было даже не в его внешности, потому что он был невысок ростом и худ, а его в общем-то обыкновенное лицо делали запоминающимся лишь его темно-синие глаза, цвета ляпис-лазури, с золотыми искорками.
– Вся проблема в том, – произнес он наконец, – что я не знаю, хочу ли я видеть ее. Понимаешь, это моя вина. Я вздохнул с облегчением, когда врач запретил мне приезжать. Я не уверен, что смогу спокойно встретиться с ней.
– В этом нет ничего страшного, Робби. Вполне понятно, что ты не хочешь видеть ее в каком-то чертовом «доме отдыха», или как там они его называют, в том ужасном состоянии, в котором она сейчас находится. И нечего стыдиться.
– Я стыжусь не этого. Рэнди, играть «Ромео и Джульетту» было моей идеей. Я вложил в постановку все наши сбережения. Все выглядело так заманчиво – донести Шекспира до масс, проехать с постановкой по стране так, как это сделал в девятнадцатом веке Бут…
type="note" l:href="#n_13">[13]
Его зубы обнажились в гримасе, которую можно было бы принять за улыбку, но он не улыбался.
– Но массы однозначно показали нам, куда мы могли бы засунуть своего Шекспира! – Зубы Вейна были не такими ровными и белыми, как у Брукса. Его отказ надеть на зубы коронки создал проблемы с крупными планами во время съемок его фильма, который выдвигался на «Оскара». Вейн жаловался, что Си Кригер, продюсер, не видит разницы между актерской игрой и лечением зубов. В отместку Кригер начал жаловаться, что он не понимает английский акцент Вейна, и заставлял его вновь и вновь повторять каждый дубль. Вероятно, этот неприятный опыт, помимо всего прочего, толкнул Вейна на то, чтобы ставить «Ромео и Джульетту» на собственные деньги – и деньги Фелисии.
– Ну, сама идея была неплохой, – сказал Брукс. – Просто тебе не повезло, вот и все. И ты выбрал скверного компаньона. Гитлер и то был бы лучше, чем Марти Куик.
Вейн, кажется, не слышал его.
– А я лучше других должен был знать, как устала Лисия. Она такая хрупкая, ты же знаешь. – Он помолчал. – Нежная, – добавил он, как будто решил, что Брукс его не понял.
Прожив в Соединенных Штатах уже почти восемнадцать месяцев, Вейн по-прежнему говорил очень медленно, тщательно выговаривая слова, как будто боялся, что у местных жителей могут быть проблемы с пониманием языка их исконной родины, когда на нем говорят правильно. Эта привычка выработалась частично в результате шести месяцев позиционной войны с Си Кригером, который однажды кричал на него перед всей съемочной группой:
– К чертям этот королевский английский! Это Метро,
type="note" l:href="#n_14">[14]
а не Виндзорский дворец! Здесь решаю я, на каком английском надо говорить!
– Фелисия всегда жила на нервах, – продолжал Вейн. – Я должен был понять, как ее утомили эта большая роль и такой шумный успех. Она явно была не в состоянии ездить по стране. И роль Джульетты довольно сложная.
– Думаю, что да, – согласился Брукс. Его знание Шекспира было весьма поверхностным, хотя, как все комики, он хотел, чтобы его считали «серьезным» актером.
– Дело даже не в самом тексте. Для зрелой женщины вообще трудно найти верную грань между чувственностью и невинностью, но для пары «самых известных в мире любовников», – он грустно покачал головой – как эти чертовы газеты продолжают нас называть, – что может быть опаснее, чем играть на сцене самую известную в мире пару влюбленных каждый вечер, а по средам и субботам даже дважды!
Он сердито загасил сигарету.
– Публика пришла поглазеть на нас, как будто мы были парой цирковых клоунов. Приходите, приходите все посмотреть на Роберта Вейна и Фелисию Лайл, самую знаменитую любовную пару после Эдуарда и миссис Симпсон
type="note" l:href="#n_15">[15]
– и не менее скандальную! Она вот-вот потеряет права на своего ребенка! А его бракоразводный процесс тянется не один год, и конца ему не видно!
На мгновение Вейн закрыл глаза.
– В какой фарс мы превратили наши жизни. И ничего не добились, кроме долгов.
– Ну я бы не стал так говорить. Вы оба молоды, талантливы, знамениты… – Брукс притворно застонал. – Но если задуматься, то ты прав. Твоему положению не позавидуешь.
– Если бы мы были женаты, – продолжал Вейн, как будто он разговаривал сам с собой, – мы, по крайней мере, могли бы наладить свою жизнь. Лисия ужасно скучает по маленькой Порции. Она чувствует себя виноватой в том, что оставила дочь.
– Я люблю детей, – признался Брукс, и это было истинной правдой. Он любил, когда его окружали дети, был просто счастлив, когда выступал перед ними.
Вейн согласно кивнул.
– Я тоже. Я вырос в большой семье, и сам всегда хотел иметь такую же. И Лисия тоже. Но мы не можем ничего сделать, пока мы неженаты, понимаешь? У нас и так достаточно проблем с проклятыми репортерами из отдела светской хроники и с поборниками нравственности. Знаешь, когда мы приехали сюда, на студии потребовали, чтобы мы сняли два отдельных дома! Не могли позволить, чтобы зрители великой Америки узнали, что мы живем вместе «во грехе», как они говорят. Черт возьми, какая глупая страна!
– Но-но, полегче, приятель. Это все-таки моя страна. Но я не думаю, чтобы и в Англии вам удалось обзавестись ребенком без скандала.
Вейн пожал плечами.
– Верно. Но у нас дома никто не стал бы угрожать пикетированием театра из-за того, что мы живем вместе.
– Послушай, кино – большой бизнес. Это тебе не театр, не забывай об этом. Общественное мнение здесь очень много значит. Поэтому здесь действует только одно правило: «Не попадайся!» – Он понизил голос до шепота. Никто в Голливуде не умел этого делать лучше Рэнди Брукса, стены кабинета которого украшали награды Легиона нравственности; у него всегда были в запасе речи о «нравственных» развлечениях. – Хотя нет, – добавил он, – есть еще одно правило. Когда тебя сбили с ног, поднимайся с пола и продолжай драться или ты сойдешь с ринга.
– Кое-кто уже говорил мне нечто подобное, – сказал Вейн. – Это был мой отец. Было это, когда он уговорил меня участвовать в школьных соревнованиях по боксу.
– Что там произошло?
– Я получил нокаут. Мне разбили нос. «Поднимайся на ноги и дерись, Роберт!» – сказал отец.
– И ты стал драться дальше?
– Да. Перепуганный до смерти, возненавидевший этот спорт, я все же дрался. – Он потер нос, будто до сих пор чувствовал боль. – На следующий день я записался в школьный драматический кружок. Дело в том, что он собирался по тем же дням, что и секция бокса, поэтому я не мог участвовать в обоих одновременно. Меня не особенно интересовало театральное искусство, но я твердо знал, что не хочу заниматься боксом, и я больше никогда им не занимался. Забавно, правда? Я бы не стал актером, если бы мне не разбили нос в первом же выступлении на ринге.
– Слушай, наши истории очень похожи! Знаешь, когда я был маленьким, мы жили в Восточном Гарлеме. Это название, вероятно, ни о чем тебе не говорит, но жизнь там была суровая. Я и моя семья были единственными евреями в округе, поэтому мальчишки били меня каждый день. А если в этот день был престольный праздник, то и дважды. Знаешь, я начал думать, что у них каждый день был какой-нибудь праздник.
– И ты давал им сдачи?
– Шутишь? Вместо этого я нашел способ, как заставить их смеяться надо мной. Вот так я стал комиком.
Вейн попытался представить себе эту сцену – Рэнди Брукс в окружении своих мучителей, он отчаянно шутит и выделывает смешные трюки; худой мальчик с испуганными глазами. У него тогда, без сомнения, была такая же смешная внешность: ярко-рыжие волосы, зеленые глаза и бледная кожа, покрытая веснушками – ну просто цвета ирландского флага. Картина была странно трогательной, прямо сцена из Диккенса. Интересно, была ли здесь хоть капля правды?
Если бы Брукс не сказал, что он еврей, Вейн никогда бы не догадался, но Брукс постоянно упоминал об этом, как будто боялся, что люди могут подумать, что он скрывает свою национальность, потому что он изменил имя. На взгляд Вейна, в его лице не было ничего еврейского. У Брукса были выступающие скулы, твердый подбородок, а большой нос, длинный и прямой со странным утолщением на конце, который придавал его лицу удивительно скорбное выражение, когда Брукс не улыбался, и делал его смешным, стоило ему улыбнуться, был идеальным носом для комика. С помощью небольшой накладки и капельки грима он мог бы стать прекрасным носом для роли Сирано, и Вейн даже считал, что Брукс мог бы неплохо сыграть эту роль, если бы мог научиться не размениваться на шуточки.
Вейн сам удивлялся, почему Рэнди Брукс занимает его мысли. Вероятно, ему легче было думать о Бруксе, чем о Фелисии или своих финансовых проблемах. От мыслей о деньгах у Вейна начинала болеть голова. В нем с детства воспитали серьезное отношение к деньгам, научили беречь каждый пенни, экономить и откладывать на черный день. Его отцу удавалось при скромном жаловании школьного учителя делать вид, что он принадлежит к более состоятельному слою общества. Слово «экономия» могло бы стать девизом их семьи. Это касалось всего, начиная с горячей воды для ванны, которой все члены семьи пользовались по очереди, один за другим, так что к тому времени, когда доходила очередь юному Роберту принимать ванну, вода уже была чуть теплой и мыльной, до воскресного окорока, который мистер Вейн нарезал тонкими, как бумага, ломтиками и подавал только после того, как все уже успели утолить голод большой порцией йоркширского пудинга и картофельного пюре. «Сам не бери в долг и другим не давай взаймы», – вбивали в голову Роберта – однако, он сидит сейчас по уши в долгах за пять тысяч миль от дома.
Думать о Фелисии было еще болезненнее. Иногда душной калифорнийской ночью он лежал без сна, слушая монотонный шум дурацких поливочных машин, и пытался понять, что разладилось в их отношениях и почему. Наверное, ни одну влюбленную пару на свете не влекло друг к другу с такой страстью; и уж определенно ни у одной не было так много общего, как у них – они с Фелисией были не просто любовниками, они были партнерами. И все же на сцене между ними существовало соперничество, которое Фелисия всегда отказывалась признавать.
Послышался стук в дверь. В комнату заглянул Арни Бушер, режиссер.
– Приготовься, Робби, – отрывисто сказал он, потом, заметив Рэнди, расцвел в улыбке, как будто увидел королевскую особу. – Как дела, Рэнди? Как Натали? – спросил он. Рэнди поцеловал кончики пальцев, давая понять, что дома у него все в порядке.
– Мы изменили мизансцену, Робби, – повернулся Бушер к Вейну. – Мы расширили лестницу, чтобы получить лучший угол обзора.
Вейн пожал плечами. Ему было известно, что изменений потребовал продюсер Си Кригер, который решил, что прежние декорации не подходят для Дебби Дарвес, пышногрудой партнерши Вейна.
– Публика платит за то, чтобы видеть титьки Дебби, – закричал Кригер, посмотрев отснятый материал, – а не игру этого англичанина!
После этого начали менять декорации, а Вейну пришлось прохлаждаться у себя в гримерной.
– Может быть, было бы лучше изменить сценарий, Арни? – спросил он.
Бушер замялся, не зная, как ответить, боясь упасть в грязь лицом перед Рэнди, который был зятем самого Лео Стоуна. Очевидно, он решил, что будет лучше принять слова Вейна за шутку, и натянуто улыбнулся, бросив, однако, на Вейна злобный взгляд через толстые стекла своих очков.
– Мне нравится это английское чувство юмора, – сказал он сквозь зубы. – А тебе, Рэнди?
– Мне тоже, Арни. Всякий раз поражаюсь. – Брукс посмотрел на закрывшуюся за Бушером дверь. – Есть еще третье правило, – спокойно сказал он Вейну. – Не плюй на режиссера, пока картина еще не закончена.
– Бушер – идиот.
– Не спорю. Но будь осторожен. Когда лента окажется в монтажной, он может так испоганить твои сцены, приятель, что зрители в течение двух часов будут видеть, как ты суетишься где-то на заднем плане, а на переднем будут титьки Дебби.
Вейн повернулся к зеркалу. Как большинство театральных актеров, он предпочитал гримироваться сам. Это тоже вызвало недовольство и не только гримеров, но режиссеров и операторов, которые считали, что для фильма он выглядит слишком театрально. Вейн достал грим и оттенил себе брови.
– Что я больше всего ненавижу в этом деле, – сказал он, – так это постоянно выслушивать, что я должен делать. Я знаю, что делать. Я – актер.
– Театральный актер, парень. Быть киноактером – совсем другое дело. Ты воспринимаешь камеру как зрителей. Но это не так. Она всего лишь машина, и ты должен научиться использовать ее. И доверять тому парню, что стоит за ней, даже если он такое дерьмо, как Арни Бушер. Возьми Фелисию, она сразу все поняла.
– Лисия всегда без возражений делала то, что ей говорили, до тех пор пока она оставалась в центре внимания. В этом-то частично и заключается ее проблема, понимаешь?
– Не совсем.
– Она привыкла всю жизнь делать то, что ей указывал какой-нибудь авторитет в штанах. Исключая меня, конечно.
Брукс засмеялся.
– Конечно! Муж! – Он отвесил шутовской поклон. – После вас, князь Мышкин!
– Я не муж.
– Можно быть мужем не будучи женатым, приятель. Это как черта характера, как роль. Некоторые мужчины – прирожденные мужья, вот и все.
– Мы с Лисией привыкли считать себя любовниками, – грустно произнес Вейн. – Я по-прежнему так считаю.
– Это тоже роль, но она не может длиться вечно. Поверь моему слову, женщине гораздо важнее иметь мужа, чем любовника. Именно муж дает ей чувство превосходства над мужчинами – во всем! – Он рассмеялся.
У Брукса всегда была удивительная способность давить на больную мозоль, подумал Вейн, даже не на одну. После того, как они восемь лет прожили вместе как любовники, им с Фелисией пришлось «насладиться» всеми отрицательными сторонами супружеской жизни, не имея за это никакой компенсации.
Они сдвигали на своем пути горы – во всяком случае перелетали через них, – чтобы оставаться вместе, и отказывались разлучаться, даже когда от этого, казалось, зависела их карьера. Не соглашаясь играть в пьесах, где они не могли участвовать вместе, каждый из них вынужден был отклонять очень выгодные предложения; не желая сниматься в фильмах друг без друга, они упустили много возможностей. Поэтому, когда Фелисии наконец предложили в Голливуде самую замечательную роль, о которой можно было только мечтать, Вейн согласился просто сопровождать ее, только бы не оставаться на несколько месяцев одному…
На столе зазвонил телефон – раздался очень тихий зуммер, не то что английские, похожие на сирену, звонки, к которым он привык. Забавно, подумал Вейн, как часто разные мелочи напоминают ему, что он находится в чужой стране: пакетики чая; огромные, яркие автомобили; «Джелло»
type="note" l:href="#n_16">[16]
и домашний сыр в салате. Как бы он ни старался, он все равно отчаянно скучал по дому в этой стране мира и благоденствия.
Вейн поднял трубку, послушал и внезапно почувствовал, как внутри у него все сжалось от страха и растерянности. В комнате было тепло, но он ощутил, что у него на спине выступил холодный пот. В ярко освещенном зеркале он увидел, как побледнело его лицо под темным гримом.
– Дорогая, – закричал он в трубку с отчаянным, притворным энтузиазмом. – Как у тебя дела?


– Ты не понимаешь. Меня пугает сама мысль увидеться с ней. – Вейн нервно ходил по комнате.
– Ну что в этом страшного?
Страшно, повторил про себя Вейн. Когда у Фелисии случился нервный срыв после провала в Сан-Франциско пять недель назад, врачи осторожно говорили о многомесячном «отдыхе», о шоковой терапии, новых лекарствах, усиленном лечении – и нате вам! Вот она, жизнерадостная как прежде, просит его приехать навестить ее, очевидно, с благословения своего врача.
– Ты знаешь, – сказал он, – я не имею ни малейшего представления, что я ей скажу? И что буду делать?
– Это же не пьеса, Робби. Здесь нет реплик, которые надо запоминать. Ты придешь, обнимешь ее, и слова сами придут. Это нелегко, я понимаю, но в таких делах нет ничего легкого.
Вейн почувствовал, что завидует Рэнди. Натали Брукс была очень стойкой женщиной, и в ее отношении к мужу не было даже намека на страсть, но по крайней мере они не были соперниками в профессиональном отношении. Натали проводила свою жизнь – ту ее часть, которая не была посвящена светским приемам и магазинам, – создавая имидж своему мужу с настойчивостью и энергией, унаследованными ею от отца. Слава Рэнди была делом ее рук, и упаси Боже всякого, кто высказывал хоть малейшую критику в его адрес.
Их брак был тем, что в Голливуде называли «хорошим» браком, имея при этом в виду, что он способствует кассовому успеху и положительно характеризуется на страницах газет. «Хорошие» браки – те, которые не распадались через год-другой – базировались на взаимном интересе, а не на страсти. Фелисия этого никогда не могла понять. Она, постоянно страдавшая от бессонницы, не признавала отдельные постели, не говоря уже об отдельных спальнях, как у Рэнди и Натали. Когда они с Вейном путешествовали или были на гастролях, в отель всегда посылалась подробная инструкция, чтобы в номере была обязательно двуспальная кровать, а руководство отеля предупреждали, что мисс Лайл привозит с собой собственные простыни и наволочки, без которых она всю ночь не сомкнет глаз. Вейн же, напротив, мог заснуть, лишь опустив голову на подушку.
– Послушай, – услышал он голос Брукса, – это все равно, что окунуться рано утром в бассейн. Чем дольше ты об этом думаешь, тем труднее решиться.
Вейн кивнул. Бассейн в доме Бруксов был хорошо виден Вейну из окон спальни, но он никогда не замечал, чтобы Рэнди плавал там по утрам, хотя иногда по выходным Брукс приглашал мальчишек и девчонок из простых семей поплавать, а сам устраивал для них настоящее представление, бултыхаясь в воде, а Натали стояла на краю бассейна, проверяя, чтобы фотографы из газет сделали достаточное количество снимков.
– Просто скажи ей, что она замечательно выглядит, что ты рад ее видеть, и, помяни мое слово, все будет отлично.
– Ты абсолютно прав, – сказал Вейн голосом человека, которого ведут на расстрел. – Я поеду. – Он помолчал. – И спасибо тебе, Рэнди. Ты настоящий друг.
Брукс пожал плечами.
– Я же всегда говорил, вы с Фелисией для меня как родные.
Вейн встал и посмотрел на часы, чтобы скрыть легкое чувство неловкости: открытое проявление эмоций, принятое в Голливуде, вызывало у него смущение.
– Может быть, мне сначала позвонить, как ты думаешь? – спросил он.
– Не надо. Беседа с врачом только все осложнит. Мой тебе совет: пусть это будет сюрпризом для Фелисии.
– Я привезу ей цветы. Хотя ее комната, должно быть, заполнена ими – я посылал их каждый день.
– Отправляйся, – настойчиво сказал Брукс. – А когда вернешься, приходи к нам, пообедаешь, расскажешь, как съездил. Или скорее всего расскажешь мне одному – кажется, Натали собирается на обед к своему отцу. Ну как, по рукам или нет?
– По рукам, – ответил Вейн, недоумевая, какой странный поворот судьбы сделал Рэнди Брукса его советчиком и доверенным лицом, и как он сам оказался в таком месте, где все превращалось в сделку.
Брукс пристально посмотрел на него.
– Чего ты медлишь, Робби? – спросил он. – Есть еще какие-то проблемы?
Вейн вздохнул.
– Да, – ответил он. – Самое ужасное то, что я должен оплатить пребывание Лисии в этом санатории. Они, конечно, терпеливо ждут, но я понимаю, что они хотели бы получить свои денежки. Когда все это случилось, Марти велел присылать все счета ему. Ха-ха! – Вейн нахмурился, выставил вперед подбородок и изобразил Марти Куика с его повадками уличного хулигана и скрипучим голосом с характерным нью-йоркско-еврейским выговором. – «Не волнуйся о таких пустяках, Робби, – проскрипел Вейн голосом Марти, – все будет сделано в лучшем виде. Предоставь это мне!»
Он оскалил зубы в кривой улыбке, раздвинув губы, как будто держал огромную сигару, которую Марти Куик обычно не выпускал изо рта, пока говорил.
Брукс засмеялся, даже слегка позавидовав искусству перевоплощения, которым обладал Вейн.
– И он не сдержал обещания?
– Конечно, не сдержал, подонок. Как я мог доверять человеку, который носит на пальце кольцо с огромным бриллиантом и пытается нацарапать свои инициалы на бокале с шампанским, чтобы проверить настоящий ли камень.
– Послушай, Робби, приятель, сосед, гений – сколько ты должен заплатить врачам?
Вейн закрыл рукой глаза.
– За две недели. Около десяти тысяч долларов. «Десять косых», как выражается Марти.
– Робби, это же ерунда. Заработок за неделю.
– Да, верно, старина, недельный заработок, если он у тебя есть. А у меня его нет. Проблемы с Лисией отпугнули все студии – включая и твоего тестя, между прочим.
– Робби, я оплачу счет за Лисию, согласен? Иди, заботься о ней, а остальное предоставь мне.
Вейн озадаченно посмотрел на Брукса, удивленный и смущенный его щедростью, от которой он не мог отказаться.
– Это очень любезно с твоей стороны, Рэнди, – сказал он, жалея, что не может побороть свою обычную английскую сдержанность. – А ты уверен, что это тебе по силам? Я не знаю, когда смогу вернуть тебе долг.
– Забудь об этом. Вернешь, когда сможешь. – Брукс сунул солнечные очки в карман рубашки, встал и, взяв руку Вейна обеими руками, крепко сжал ее. На левой руке он носил массивный золотой браслет со своим именем, выложенным бриллиантами. Он стоял рядом с Вейном, слезы туманили его взгляд. Продолжая держать Вейна за руку одной рукой, другой он обнял его за плечи и дружески по-мужски похлопал по спине, будто тренер, поздравляющий спортсмена-победителя после забега.
Вейн, не любивший таких жестов, не мог отстраниться от своего благодетеля.
– Не могу выразить, как я тебе благодарен, – смущенно сказал он. Он чувствовал, что в самые эмоциональные моменты он начинал говорить как надменный англичанин, которых так не любили американцы. Даже Фелисия часто говорила ему об этом. Он также чувствовал, что Брукс, вероятно, ждал более бурного проявления благодарности в духе русско-еврейской эмоциональности.
Вейн не был антисемитом. В худшем случае он разделял некоторые предрассудки своего класса, которые почти стерлись за двадцать лет работы в театре и кино; там даже в Англии многие из самых умных людей были евреями. Он смотрел на жизнь глазами Шекспира: старость – это «Король Лир»; ревность – «Отелло»; еврейство – «Венецианский купец», которого он играл с такой самоотдачей и страстью, что критики обвинили его в том, что он превратил Шейлока в героя, каким он и стал для многих англичан, которые слышали о расистской политике нацистов.
Однако, какие бы чувства он не изливал на сцене, в личной жизни он тщательно скрывал их. Его тронула щедрость Брукса, но он не мог ради него разыграть слезливую сцену благодарности.
– Спасибо, – тихо сказал он.
Брукс похлопал Вейна по загривку; его рука была сухой, но неприятно горячей. Он задержал ее чуть дольше, чем нужно.
– Пустяки, – сказал он. – Для чего же существуют друзья?




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Идеальная пара - Корда Майкл


Комментарии к роману "Идеальная пара - Корда Майкл" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100