Читать онлайн Идеальная пара, автора - Корда Майкл, Раздел - Сцена девятнадцатая в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Идеальная пара - Корда Майкл бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 10 (Голосов: 12)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Идеальная пара - Корда Майкл - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Идеальная пара - Корда Майкл - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Корда Майкл

Идеальная пара

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Сцена девятнадцатая

– Ты не можешь себе представить, какие скучные эти Тарпоны.
– Могу. Я встречался с ними. Он – размазня, а она – стервятник, который питается «культурой», как она любит называть людей искусства. Какого черта Робби потащил тебя туда?
– Чтобы произвести на них впечатление. Тарпон, кажется, входит в правительственную комиссию, которая выделяет деньги на финансирование искусства.
– Да, верно. Он один из ее членов. Значит, твой муж – смешно, я никак не могу привыкнуть, что Робби твой муж, – взвалил на себя непосильную ношу со своим театром, да? Ему надо было послушаться моего совета.
– Я не помню, чтобы ты давал ему советы.
– Очень давно. Я предупреждал его тогда. Каждый актер-постановщик в истории театра становился банкротом, пытаясь руководить своим собственным театром – Гаррик, Кин, Ирвинг – все они умерли нищими, или почти нищими… Конечно, сейчас можно получить деньги у государства, но помяни мое слово, это приведет к тому, что люди вроде Тарпона будут диктовать, какие пьесы вам ставить. Если Робби не может этого понять, то он еще больший дурак, чем я думал. Почему он не идет в Сити и не берет кредит, как всякий бизнесмен? Потому что ему не хватает духу, вот почему.
– Гарри, – тихо сказала она, – замолчи.
Она начала замечать, что суждения Гарри Лайла стали еще более резкими, чем раньше, и стоило ему сесть на своего конька, как он уже не мог остановиться. У нее невольно возникла мысль, не связано ли это с тем, что она стала старше и теперь ее мнение не всегда совпадает с его, или у Гарри появились первые признаки одряхления.
– Робби – мой муж, Гарри, – сказала она. – Мне не нравится, что ты говоришь о нем такие вещи.
– Ну, хорошо. Твоя преданность делает тебе честь. Что привело тебя в Лэнглит, могу я спросить?
– Я хотела повидать Порцию.
– Уверен, что именно это ты сказала Робби, и он мог даже поверить тебе. Но поскольку ты много лет вполне обходилась без нее, мне кажется странным твой внезапный приступ материнских чувств. Придумай что-нибудь другое.
Они сидели в саду Лэнглита: день выдался на редкость хорошим – английское лето дарило тепло и безоблачное небо. По ту сторону Ла-Манша союзные войска в Нормандии, наверное, наконец получили поддержку с воздуха, которой давно ждали, но здесь, глядя на широкие зеленые лужайки, за которыми каждый день ухаживала целая армия садовников, трудно было себе представить, что где-то идет война. Позади тянулась длинная терраса из теплого золотистого котсуолдского камня; по обе стороны от нее возвышались фигурно подстриженные кусты. Дворецкий и две горничные стояли в ожидании поодаль, готовые явиться по первому зову, но они были достаточно далеко и не могли расслышать, о чем шел разговор.
– Когда дело касается театра, Гарри, Робби знает, что делает.
– Возможно. Посмотрим. Надеюсь, ты приехала не за деньгами, чтобы избавить его от неприятностей. Если он думает, что содержать театр дорого, то пусть представит себе, во что обходится это имение! Одни сады способны разорить раджу. Честно сказать, не знаю, сколько еще я сумею продержаться.
Это была знакомая, грустная песня. Как старший сын, Гарри получил полностью все состояние семьи Лайлов. Он владел угольными шахтами в Уэльсе, огромными участками пахотной земли в Канаде, Австралии и Аргентине, фарфоровым производством в Дербишире, стекольным заводом в Ирландии и даже пивоварней. Он был во всех отношениях богатым человеком, и в его обязанность входило только содержать Лэнглит в надлежащем виде и в целости и сохранности передать его своему наследнику. Он с удовольствием заботился об имении и поддерживал его в прекрасном состоянии на зависть всем соседям. Почему бы нет? У него не было детей, так что расходов было меньше. Как большинство аристократов, он жаловался на бедность, когда это было ему выгодно – в свое время он отказался вывозить Фелисию в свет из-за больших расходов, что пожалуй было к лучшему, потому что тогда она поступила учиться в РАДА, – но в отличие от своих собратьев он не старался скрывать свое богатство за убогим фасадом.
– Не думаю, чтобы он взял у тебя деньги.
Гарри Лайл пристально посмотрел в свою чашку, будто хотел прочитать там будущее своей племянницы, и усмехнулся.
– О, еще как взял бы, если бы ему предложили. Все так поступают. – Он достал портсигар из крокодиловой кожи и закурил сигару. Полуприкрыв глаза, он выпустил кольцо дыма, глядя на птиц, дерущихся из-за крошек. – Гаванская, – сказал он. – Мои запасы истощаются – никогда не думал, что война так затянется – но, к счастью, я познакомился с твоим приятелем, американцем по имени Куик, и он помог мне пополнить мои запасы – Гарри бросил взгляд на Фелисию. – Замечательный парень.
Она закурила сигарету и посмотрела вдаль.
– Да? – равнодушным тоном произнесла она. – Возможно. Где вы познакомились?
– На аукционе «Сотби». Он покупал пару бронзовых статуэток Майоля.
type="note" l:href="#n_129">[129]
Симпатичные маленькие вещички. По моему мнению, он переплатил за них, но, наверное, он может себе это позволить.
– Наверное.
– Мы разговорились, и я пригласил его на ленч к себе в клуб. Думал, что посещение «Уайтс» для американца будет чем-то особенным – все-таки историческое место! – но оказалось, что он там обедает постоянно, а накануне он был там с Хьюги Персивалем – все официанты знают его так же хорошо, как и меня.
Фелисия рассмеялась.
– Это похоже на Марти!
– Оказывается, он многое обо мне знает.
– Марти «делает домашнюю работу», как он это называет.
– В самом деле? Но мне показалось, что здесь дело не только в этом. Ты, должно быть, много рассказывала ему обо мне. Он знает все о твоем детстве в Лэнглите. Ну, может быть, не все, но поразительно много. Знает то, что я уже забыл. Поверишь ли, даже кличку твоей собаки. Ты, должно быть, много болтала с ним.
– В театре всегда бывает свободное время, которое надо как-то скоротать. А на съемках и подавно. Приходится ждать часами.
– Да, конечно. – Он явно не верил ей. – Кстати, о фильмах, Куик сказал мне, что вы с Робби будете сниматься у него в «Дон Кихоте». Это должно решить денежные проблемы Робби, я полагаю.
– Не думаю. По правде говоря, Робби категорически отказывается в этом участвовать. Если он будет делать фильм, то только по Шекспиру. И он хочет сам выступать в роли режиссера. Он нагляделся на голливудскую работу над фильмами.
– У меня создалось впечатление, что Куик не тот человек, которому можно сказать «нет».
– Робби хорошо умеет это делать. Он может сказать и ему, и любому другому.
– Да, я заметил. Его отношение к Порции кажется мне чертовски странным, особенно если учитывать, что он ей не отец. Я хочу сказать, он стал ей отчимом всего несколько недель назад, а уже требует, чтобы она вернулась «домой». Это же совершенно нелепо.
– Он хочет, чтобы у нас была семья.
– Уже? Ну, он не может рассчитывать сразу на готовое. – Гарри красноречиво посмотрел на Фелисию.
Вдалеке за лужайкой закат окрасил небо, так как день уже клонился к вечеру. Фелисия почувствовала легкий озноб и плотнее запахнула наброшенную на плечи шаль.
– Гарри, – сказала она, – сделай мне одно одолжение.
Он кивнул. Он, без сомнения, с самого начала знал, что она приехала неспроста. Глядя на него, Фелисия понимала, что она должна испытывать отвращение к этому человеку, даже ненависть, но в этот момент ничего подобного она не чувствовала. Дело было не в том, что она ему доверяла, просто ей не к кому было обратиться в трудную минуту. В конце концов он был единственным членом ее семьи, хотя он и злоупотреблял своим положением. Было бы нелепо говорить, что Гарри Лайл относился к ней как дочери, учитывая то, что было между ними, но тем не менее что-то похожее было в его отношении к ней. Она подняла на него глаза.
– Это очень важно для меня.
Он не смотрел на нее; казалось, что он дремлет.
– Продолжай, – сказал он.
– Я получила картину… в подарок. Я сказала Робби – я понимаю, это было глупо, – что ее подарил мне ты. Что она из твоей коллекции в Лэнглите, та самая картина, которой я давно восхищалась.
– Картина? Что за картина?
– Ренуар. Гарри промолчал.
– Глупо, что я сказала ему такое, я понимаю, но у меня просто сорвалось с языка…
Он стряхнул пепел сигары на траву.
– Я не устаю удивляться тому, как такая одаренная актриса, как ты, может так скверно лгать.
– Я не лгу.
– Не мне, нет. Ты просто пока не говоришь мне всей правды. Я имею в виду Робби. Почему он верит такой чепухе?
– Почему он должен мне не верить? Но проблема в том, что у него могут возникнуть сомнения. Я хочу, чтобы ты подтвердил мои слова.
– Что? Позвонить Робби и сказать: «Да, старина, если тебя это интересует, то «ренуара» Лисии подарил действительно я»? Не сходи с ума, девочка.
– Я имела в виду, если он спросит. Если когда-нибудь об этом зайдет разговор.
– Я даже не знаю, как выглядит эта чертова картина! Что я должен сказать, если увижу ее? «О, это та картина, что я подарил Лисии? Забавно, но я не узнал ее сразу».
– Это небольшой натюрморт с цветами, очень яркий и живописный. Я могу описать его.
Гарри усмехнулся.
– Не надо. Я был на аукционе «Кристи», когда его продавали. Он был в коллекции Билли Понсонби, а теперь он вынужден был продать его вместе с другими прекрасными вещами, потому что Мойра потребовала у него развод. Ей следовало бы знать, глупой суке, что если она и застала бы Билли с кем-то в постели, то не с женщиной… Все же надо отдать ему должное: у него прекрасный вкус, как у многих «голубых». Отличная картина. Я сам хотел бы ее купить, но цена была выше моих возможностей. Сейчас трудно купить импрессионистов. Они прекрасны и в большой моде – отлично смотрятся в любых интерьерах, так что декораторы их любят. Знаешь, если какой-нибудь богатый американец, или богатый еврей, или богатый «голубой» начинает собирать художника, период или школу, для всех остальных они становятся недоступными. Твой друг Куик выложил кругленькую сумму за эту картину, но она скоро станет дороже для того, у кого хватит терпения подождать. Тебе повезло.
– Ну, он просто очень хочет, чтобы я снималась в его фильме…
– Настолько, чтобы потратить тридцать тысяч фунтов на картину, а потом просто так подарить ее? Если дело только в этом, зачем тебе понадобилось сочинять для Робби эту невероятную историю обо мне? Почему нельзя было просто сказать: «Слушай, дорогой, Марти так заинтересован в том, чтобы мы снимались в его фильме, что он подарил нам эту замечательную картину». Конечно, ты взрослая женщина, и можешь поступать, как считаешь нужным, но если ты собираешься завести себе любовника всего через три недели после свадьбы, то мистер Куик, несмотря на то, что он помог мне с сигарами, по моему мнению, не слишком удачный выбор.
Один взгляд на Гарри Лайла сказал Фелисии, что ее протест только вызовет у него раздражение.
– Почему ты так решил? – спросила она.
– Во-первых, он не делал из этого секрета. Пока мы обедали, он ни на минуту не прекращал говорить о тебе. Лисия то, да Лисия се, слышалось постоянно, а голос у этого парня, сама знаешь какой. Так что, наверное, добрая половина посетителей ресторана слышала его. Честно скажу, он мне понравился, хотя я не уверен, что с ним тебе будет лучше, чем с Робби, который, как ты знаешь, всегда казался мне бесчувственным человеком вне сцены.
– Гарри, я не хочу слышать о нем ничего дурного.
– Моя дорогая! Ведь это не я завел интрижку у него за спиной еще до того, как все свадебные подарки были распакованы! Мне просто любопытно, какое оправдание ты сама для себя нашла?
– Не нашла. Не могу найти. Я люблю Робби. Мы всегда были самой романтичной парой в мире для себя самих, для всех, а теперь мы не можем больше жить по этому стандарту, как пара старых актеров, которым уже тяжело танцевать, но они не умеют делать ничего другого…
– Ты не должна была выходить за него замуж. Вы слишком долго тянули с этим. Брак без иллюзий не может быть удачным.
– Возможно. Но что сделано, то сделано.
– А теперь ты собираешься все изменить?
– Нет, я так не думаю.
– Ты влюбилась в Куика?
– Это имеет какое-то значение?
– Для меня нет. А для тебя? Для тебя, я думаю, должно иметь. Если Куик просто маленькое развлечение на стороне, тогда все хорошо, если ты сможешь держать это в тайне – никакого вреда не будет, или во всяком случае, вред небольшой. В конце концов, Робби потерял к тебе интерес. Возможно, он нашел кого-то другого, возможно, он слишком увлечен своей работой, а может быть, он так и не смог пережить то, что произошло между вами в Америке. По какой-то причине он не дает тебе того, чего ты хочешь, и, вероятно, уже давно; и ваш брак не может ничего изменить, как и его дворянское звание или ваша совместное появление на сцене каждый вечер в качестве самой известной в мире театральной пары. Если Куик – средство от скуки, то да, воспользуйся им. Но с другой стороны, если ты влюбилась в него, – Гарри произнес слово «влюбилась» с явным пренебрежением, как будто это было какое-то мещанское понятие, недостойное аристократа, – тогда это совсем другое дело.
– А что если и так?
– Если ты влюбилась, то ты совершила ошибку. Куик, возможно, хоть и грубоват, но вполне приличный парень там, где дело касается бизнеса, но я подозреваю, что он ведет себя ужасно по отношению к женщинам, которые в него влюблены, и уж совсем невыносим, если думает, что влюбляется сам. Я видел такое – и не раз. Для такого парня, как Куик, любовь – трещина в броне, когда дело касается его самого, и твоя слабость, когда это касается тебя. Он как акула, которая чувствует запах крови в воде. Он непременно должен укусить – даже если он при этом разорвет себе живот. – Гарри выпустил кольцо дыма. – Действительно, печально.
Фелисия вдруг поняла, что он говорит не только о Куике, но и о себе тоже. Гарри Лайл был известным прагматиком. Давным-давно любого намека на какие-либо сентименты было достаточно, чтобы он начал рычать.
– Про Марти я не стала бы говорить «печально», – возразила она. – Я ни разу в жизни не видела его печальным. Начать с того, что я не замечала за ним склонности к размышлениям. В этом его очарование. Робби постоянно играет роль, либо думает об очередной роли, уйдя куда-то внутрь себя, где я не могу его настичь, а Марти весь здесь, на поверхности. «Что ты видишь, то и имеешь», любит он повторять.
– Я лишь хочу сказать, что ты можешь оказаться в более трудном положении, чем рассчитываешь. Сунешь пальцы слишком глубоко в клетку, и зверь укусит тебя. Так что тебе некого будет винить кроме самой себя, если ты останешься без пальцев. Ты можешь очень сильно уязвить Робби, и самое худшее, что он сделает – обидится и будет плохо играть, но стоит тебе хотя бы легонько тронуть такого парня, как Куик, как он даст тебе сдачи. Я знаю этот тип людей.
– Ты и сам такой же?
– Не задевай меня, девочка. Я подозреваю, что он способен зайти гораздо дальше, чем это делал я. Ему не хватает воспитанности, понимаешь – в нем нет нашей английской страсти к внешней благопристойности. – Он окинул Фелисию оценивающим взглядом, как человек, восхищающийся породистой лошадью. – Ему повезло, должен я сказать. Зрелость тебе идет. Если Робби так чертовски глуп или слишком занят собой, чтобы воспользоваться этим, пусть воспользуется кто-то другой. Обидно, когда что-то пропадает зря.
Гарри встал; сейчас он держался на ногах не столь крепко как раньше. Еще недавно он носил трость для красоты, а теперь опирался на нее по-настоящему, даже суставы пальцев у него побелели от напряжения.
– Становится прохладно, – проворчал он. – Пойдем в дом, выпьем чего-нибудь, а потом ты можешь заглянуть в детскую, чтобы повидать Порцию.
Он сделал знак слугам убрать все со стола и взял Фелисию под руку, но не из каких-то теплых чувств, сразу же поняла она, а чтобы она помогла ему подняться по ступенькам.
Даже когда они поднялись на ровную поверхность террасы, он продолжал двигаться с напряженной осторожностью старика, как будто в любую минуту что-то невидимое могло поймать его в ловушку. Он прошел через распахнутую стеклянную дверь в комнату, называемую «маленькой гостиной», чтобы отличать ее от другой, более просторной и более богато обставленной комнаты, которая была владением леди Лайл до того, как она стала затворницей.
Гарри редко пользовался большой гостиной, в которой могли одновременно находиться более дюжины людей и при этом не мешать друг другу. В его гостиной стены были обшиты красивыми дубовыми панелями, висели некоторые из его любимых картин, в вазах стояли яркие цветы, которые круглый год росли в его оранжерее, а на ковре обязательно лежала одна из его собак. В целом комната была отражением его личности – странного сочетания манер сельского помещика и эстета. Фелисия поежилась, оказавшись в ней. Комната пробудила в ней неприятные воспоминания.
Перед камином стоял большой кожаный диван, на котором девчонкой она провела много часов унижения и стыда. Над камином висел портрет XVIII века работы Ромни,
type="note" l:href="#n_130">[130]
на котором была изображена тогдашняя леди Лайл. Фелисия всегда видела в ней поразительное сходство с собой. Другие картины в комнате были менее традиционными – «Обнаженная» Климта,
type="note" l:href="#n_131">[131]
такая изломанная и декадентская, что в английской провинции казалась не только инородной, но и вызывающей, пейзаж Утрилло,
type="note" l:href="#n_132">[132]
рисунок одного из прерафаэлитов,
type="note" l:href="#n_133">[133]
который она всегда любила, маленькая ню Модильяни
type="note" l:href="#n_134">[134]
и один из закатов Тернера, сверкающий красными и золотыми красками на темной поверхности дубовых панелей. Хромированная скульптура Бранкузи, то ли птица, то ли стилизованный фаллос, возвышалась на мраморной подставке, на которую Гарри Лайл – наверняка не случайно – повесил собачьи поводки и плетки. На полу лежал бесценный бухарский ковер, которому Фелисия так и не смогла найти равного по красоте рисунка, но на нем были разбросаны старые подушки, на которых спали, похрапывая во сне, самые старые и привилегированные из многочисленных собак Гарри.
Гарри прошел мимо них к столу с бутылками и приготовил им обоим выпить. Серебряные щипцы для льда с их маленькими зубцами в детстве всегда привлекали Фелисию. В них ей виделось что-то зловещее, они казались ей инструментом пыток, и она вздрагивала всякий раз, как Гарри брал их в руки. Иногда ей снились страшные сны, в которых она видела эти сверкающие щипцы красными от крови. Она и сейчас поежилась, увидев, как Гарри взял их в руки, чтобы достать лед и положить ей в бокал.
Он тяжело опустился в свое любимое кресло, вздохнул и положил одну ногу на маленькую скамеечку. В комнате всегда присутствовал характерный запах, который у Фелисии ассоциировался с Гарри – запах старой кожи, собак и сигарного дыма. Гарри Лайл был настолько старомоден, что не курил в доме, за исключением этой комнаты и столовой во время званых обедов, когда дамы удалялись в гостиную. За его спиной у стены стоял старинный угловой буфет, ключ от которого он носил на цепочке для часов. Фелисия невольно подумала, хранит ли Гарри по-прежнему в нем свою коллекцию того, что он любил называть «эротикой» – собачьи плетки, искусно сделанные кованные цепочки, приобретенные в какой-нибудь мрачной лавчонке на окраине Парижа, набор ремней и масок, тщательно подобранные книги, переплетенные в прекрасную кожу, альбомы фотографий, которые когда-то одновременно вызывали в ней отвращение и завораживали ее… Она сказала себе, что больше не боится его, и даже на мгновение почти поверила в это.
– Ты так и не ответил на мою просьбу, – сказала она.
– Какую?
– Мне нужно, чтобы ты подтвердил мою историю.
– Ах да. Ренуар. Чертовски глупая история. Совершенно не в твоем духе.
– Согласна, но другой у меня нет. – Она видела, как Гарри отпил пару глотков из своего бокала, его прежняя энергия, кажется, возвращалась к нему. – Я прошу о таком незначительном одолжении, Гарри, – сказала она. – После того, что было между нами, это такая малость.
– Вот как? Я не в первый раз таскаю каштаны из огня для тебя, верно? И так мало получаю взамен.
– Ты хочешь заставить меня умолять?
– Такая мысль действительно приходила мне в голову. Когда-то тебе это так хорошо удавалось, но полагаю, мы все с годами научились новым трюкам. Или забыли старые. – Он усмехнулся. – Мы хорошо проводили время в этой комнате, на этом самом диване, помнишь, дорогая?
– Ты проводил хорошо. А я не хочу даже вспоминать об этом.
– И я слышу, как после стольких лет в тебе заговорила совесть? Ты была очень послушной ученицей, моя дорогая. И послушной жертвой. В этом часть твоей привлекательности, даже сейчас, не так ли? Иллюзия незащищенности – это самое сильное возбуждающее средство.
– Для некоторых мужчин.
Гарри пожал плечами.
– Точнее сказать, для тех мужчин, которые тебе нравятся, моя милая. Жаль, что Робби не один из них. – Он посмотрел на нее поверх края своего бокала, довольный тем, что теперь он владел ситуацией. – А что, если бы я сказал, что выполню твою просьбу, если ты разденешься донага и встанешь передо мною на колени?
Фелисия почувствовала, как у нее от гнева вспыхнуло лицо.
– Я бы послала тебя ко всем чертям, Гарри, – сказала она, стараясь оставаться спокойной и сдержанной.
– Ты краснеешь. Очень милый – и неожиданный – эффект. Скромность тебя украшает, должен заметить, даже если она появилась в тебе довольно поздно. – Он засмеялся, показав крепкие белые зубы. Как и отец Фелисии, Гарри был не только дьявольски красив, но с годами стал еще лучше, как часто бывает с английскими мужчинами. Фелисию раздражало, что она по-прежнему находила его привлекательным. – Не волнуйся, – сказал он. – У меня никогда не возникало желания повторить прошлое, даже если бы я мог. Мне просто было любопытно узнать, что ты скажешь.
– Гарри, у Марти Куика есть восхитительная вульгарная фраза, которую он любит повторять: «Перестань тянуть меня за член». Если ты не понял, могу объяснить. А пока – перестань тянуть меня за член! Если не хочешь мне помочь, не надо! Я не встану перед тобой на колени.
Он кивнул, явно довольный собой.
– Смелая речь. Я готов тебе аплодировать. Но мы оба с тобой знаем, что все это притворство, верно? В конце концов ты сделаешь все, чтобы помешать Робби узнать правду – все что угодно. Если хочешь знать, я думаю, что это своеобразная форма любви: то, как ты охраняешь его – или его иллюзии. Я многие годы делаю тоже самое для Мод.
– Я никогда не видела у тебя ни малейшего признака любви к ней.
– Значит, ты ни черта не понимаешь в любви, – бросил он; его хорошее настроение тут же исчезло. Это вновь был Гарри Лайл, которого она помнила и боялась. В ее детстве такие смены настроения обычно сопровождались физическим насилием, и даже сейчас она невольно съежилась, приготовившись к удару. Но ничего не произошло; только в глазах Гарри мелькнул блеск удовольствия, когда он заметил, что она испугалась. Фелисия злилась на себя – двадцать лет игры на сцене, а она не смогла скрыть от него свои чувства.
– Я скажу, что мне надо, – сказал он. – Мне нужна девочка.
– Порция? Что ты имеешь в виду?
– Ты когда-нибудь задумывалась о том, что будет со всем этим? – Он махнул рукой в сторону картин, как фокусник, готовый показать свой трюк.
– Нет. Мне это безразлично.
– Да? Видишь ли, в этом-то и заключается проблема. У меня нет детей. Когда я умру, Лэнглит перейдет к твоему отцу вместе со всем состоянием и титулом, но тут есть одно «но». В юности твой отец не мог мне простить, что я родился раньше него. Он готов был продать свою душу дьяволу, только бы стать наследником Лэнглита. А теперь, вот парадокс, он отказывается от него, просто из упрямства, я думаю. В случае если он переживет меня, он не примет ни титула, ни денег, ни имения. Что прикажете делать мне? Если он хочет закончить жизнь в палатке в обществе львов и аборигенов, то не мне переубеждать его. Ты тоже за все эти годы не проявила ни малейшего интереса к имению, и хотя Чарльз, вероятно, сумел бы успешно управлять им, он уже больше не твой муж. Ты хочешь получить Лэнглит? Я, конечно, так сразу не предлагаю его тебе.
– Нет.
– Вот видишь. Твой отец отказывается, ты тоже. Я хочу сделать так, чтобы Порция получила его. Титул, конечно, пропадет, и тут ничего не поделаешь. Но Лэнглит всегда значил для меня гораздо больше, чем титул. Я хочу, чтобы кто-нибудь, в чьих жилах течет моя кровь, получил его и сохранил – картины, лебедей и все прочее. Я бы предпочел, чтобы это был мальчик, но поскольку его нет, пусть все получит моя дочь…
– Я не хочу, чтобы ты называл ее своей дочерью!
– Хочешь ты этого или нет, но мы оба знаем, что она – моя дочь. – В комнате стало холоднее. Гарри наклонился и пошевелил кочергой дрова в камине. Это усилие, видимо, утомило его, и Фелисия поняла, что его беспокойство за судьбу Лэнглита не было чем-то абстрактным. – Я хочу быть ее опекуном in loco parentis.
type="note" l:href="#n_135">[135]
Тогда она станет моей наследницей.
– Неужели ты воображаешь, что я просто возьму и отдам тебе свою собственную дочь?
– Я не думаю, что ты откажешься. Чарльз уже согласился. Зачем отказываться? Ребенок унаследует состояние и одно из лучших имений Англии. К тому же я не предлагаю отправить Порцию в Австралию или разлучить ее с родителями. Она по-прежнему будет жить здесь – где, между прочим, она абсолютно счастлива. Она считает Лэнглит своим домом, и он станет им на деле, по закону, только и всего. Она сможет навещать тебя, ты сможешь навещать ее, как сейчас, но ее дом будет здесь, со мной.
– Гарри, именно здесь, в этой комнате я не представляю, как ты можешь даже предлагать такое…
– Будь благоразумна. Я не могу изменить прошлое. Ты тоже не можешь. Она – маленькая девочка, и ей нравится здесь.
– С тобой?
– Конечно, со мной, раз я живу здесь. Она меня любит. В своем преклонном возрасте я вдруг обнаружил в себе отцовские чувства – или скорее чувства деда, которых не знал раньше.
– Робби рассердится.
– У него нет права сердиться. То, что он нашел с ребенком общий язык, или его любовь к детям – еще не повод, чтобы считать Порцию своей. К тому же, сколько времени Робби сможет уделять ребенку? Он честолюбивый, занятой человек, который, по твоему собственному признанию, редко бывает дома. Если ты согласишься на это, я обещаю подтвердить твою историю с «ренуаром». Это неплохая сделка, если подумать.
– Я хочу видеть Порцию.
– Пожалуйста.
Гарри с трудом поднялся и, шаркая, пошел к двери, сделав Фелисии знак идти за ним. Вместе они спустились в огромный античный зал с мраморным полом и расписным потолком – каприз второго лорда Лайла, который, вернувшись из поездки в Италию, решил воссоздать атмосферу Рима у себя в доме и в результате разорился. Гарри передвигался по мраморному полу очень медленно, будто боялся поскользнуться; несколько слуг сразу же появились в зале и встали в наиболее опасных местах, чтобы в случае чего помочь ему. По широкой лестнице он поднимался еще медленнее, и Фелисия заметила, что его лицо сильно побледнело, губы приобрели нездоровый фиолетовый оттенок. На полпути он остановился, чтобы перевести дух; ноги у него дрожали. Один его глаз, казалось, полностью не открывался, а другой затуманился слезами – гнева, решила Фелисия, от своей собственной беспомощности.
– Почему бы тебе не сделать здесь лифт? – спросила она. – Тебе же трудно подниматься по ступеням.
Гарри тупо посмотрел на нее здоровым глазом; дыхание со свистом вырывалось у него из груди.
– Лифт? – хрипло переспросил он. – Что ты имеешь в виду? Кто ты такая, черт возьми?
Она подумала, что он шутит, но тут до нее вдруг дошло, что Гарри Лайл в этот момент не понимал, кто она такая. Может быть, у него недавно был удар?
Наконец его дыхание стало ровнее, лицо приобрело нормальный цвет, взгляд снова стал живым.
– Прости, – сказал он совершенно нормальным тоном. – Что ты сказала?
– Я сказала, что тебе надо установить лифт.
– Не надо. Во всяком случае в военное время все равно не удастся его установить, ты же знаешь. Я просто немного устал. Несколько недель назад болел гриппом. Еще не поправился окончательно.
Усилием воли он взял себя в руки и остальную часть лестницы одолел быстрее – но Фелисия не могла забыть того мгновения, когда он не узнал ее, и более того, даже не помнил, что произошло. Она не могла не думать о состоянии его разума – во время приступа внезапного умопомрачения он мог сказать что угодно или забыть о своем обещании. Учитывая все тайны, которые он хранил столько лет, перспектива была пугающей. Фелисия всегда думала о нем, как о порочном человеке, наделенном дьявольской силой, но слабый Гарри Лайл пугал ее гораздо больше.
Гарри открыл дверь в детскую, за которой их встретила няня, стоявшая на пороге с настороженным выражением лица; стекла ее пенсне неприятно поблескивали.
– Добрый вечер, мадам, – сказала она таким тоном, который свидетельствовал о ее явном нежелании вообще видеть Фелисию – но так ведут себя все няни, когда они принимают судьбу доверенного им ребенка слишком близко к сердцу. Они могут простить отсутствие отца, но мать, покинувшую ребенка, никогда.
– Добрый вечер, няня, – сказала Фелисия. – Как Порция?
– Такое волнение не пойдет ей на пользу. Она будет плохо спать ночью, помяните мое слово. Мне придется вставать и готовить ей теплое молоко. Может быть, вам лучше повидаться с ней за завтраком…
– Я должна сегодня вечером уехать, няня. Я смогла вырваться всего на полдня, понимаете. У нас с мистером Вейном напряженные репетиции. – Ей было неприятно оправдываться перед няней, учитывая, что это все равно было бессмысленно.
Няня насупилась, неодобрение сквозило в каждой черточке ее лица.
– Как вам будет угодно. Порция, дорогая! Твоя мама здесь.
Дверь открылась, и из-за нее выглянула Порция. При виде матери она сразу недовольно надулась. Фелисия почувствовала привычное сочетание страстной любви и глубокого раздражения из-за явного нежелания дочери быть более обаятельной. Она улыбнулась и раскрыла ей свои объятия, но девочка, подросшая и окрепшая, бросилась к Гарри и обняла его.
– Будь умницей, поцелуй свою маму, – сказал он. Порция с такой неохотой подчинилась, что Фелисии захотелось заплакать.
Она посмотрела на Гарри, ожидая увидеть на его лице выражение триумфа – но то, что она увидела, было выражением такой глубокой и несомненной любви, которая превратила злого совратителя ее детства в совершенно другого, более мягкого человека.
Гарри всегда говорил ей, что больше всего в жизни ему хотелось иметь ребенка. Вместо этого он взял ее как женщину – но по иронии судьбы именно она дала ему ребенка, о котором он мечтал.
Она молча кивнула ему головой в знак согласия на опекунство.
В машине всю дорогу домой она плакала.


– У тебя какой-то тоскливый вид.
– Почему «тоскливый», интересно? Почему и в песнях всегда поют о тоске? Может быть, лучше сказать «печальный»? Хотя, пожалуй, мне действительно тоскливо.
– В чем дело?
– Вчера я ездила в Лэнглит повидать свою дочь. Этот визит меня расстроил.
– От детей всегда одни неприятности.
– Я запомню этот перл мудрости.
– Не язви, Лисия. Мне жаль, что у тебя был неудачный день, но я в этом не виноват.
Фелисия перевернулась на живот и, посмотрев на часы, убедилась, что ей еще можно не торопиться. Она не жаждала вновь увидеть Робби, тем более после шести часов непрерывных репетиций, большую часть которых они провели в спорах друг с другом. Его, казалось, волновало лишь, как его примут в гриме Отелло, а о ее игре он совершенно не думал. Но хуже всего: всякий раз, когда она прикасалась к нему, он отстранялся, будто она была прокаженной. Конечно, она понимала, что это было удачной находкой, направленной на то, чтобы показать зрителям, как неприятен Отелло любой физический контакт с Дездемоной, которой он больше не верил, как отвратительно ему любое напоминание о чувственной страсти, которое она в нем пробуждала, потому что Яго удалось отравить его подозрениями. Но в то же время реакция Робби казалась ей необдуманной, даже спонтанной. Она заметила, что он отстраняется, когда бы она ни приблизилась к нему. В конце концов она начала отчаянно цепляться за него, что было совершенно не в характере Дездемоны, и репетиция скоро превратилась в сцену скандала, разыгранную в присутствии публики: красного от смущения Тоби Идена и излучающего злорадство Гиллама Пентекоста. Фелисия не могла себе представить, как они смогут сыграть премьеру через три дня.
Она перевернулась и обняла Марти, чувствуя успокаивающую надежность его мускулистого, пока еще не слишком знакомого тела. Быть с ним в постели было все равно что путешествовать по незнакомой стране, ландшафт которой еще предстояло изучить. Она постоянно трогала его, не столько в порыве страсти, сколько из любопытства, будто искала в нем часть себя.
– Марти, – сказала она, – лучше заткнись и трахни меня, пожалуйста.
Удивительно, подумала она, но Марти Куик разбудил в ней такую стерву и дрянь, как никто другой. Но самое удивительное было то, что он не мог скрыть, как ему это не нравится. Изысканные женщины в постели не выражаются как шлюхи.
Фелисия считала, что Марти по-своему был романтиком, искренне верящим в изначальную чистоту и невинность женщин, которые он, конечно же, хотел разрушить – и все это несмотря на то, что он был женат, по его собственному выражению, «на самых крутых потаскухах по эту сторону тюремной решетки» и имел бесчисленные любовные связи.
Она заметила, что разговаривает с ним с той самой презрительной интонацией светской дамы, которую он называл «высокомерной» и которая вовсе не была ей свойственна. В какой-то мере Марти сам напрашивался на это – он хотел, чтобы она вела себя как надменная английская аристократка, которая презирает его и не скрывает этого, но в то же время не может обойтись без секса с ним. Фелисия понимала, что она играет с огнем, но это ощущение опасности было частью того, что в первую очередь привлекало ее в любовной связи с Марти Куиком. Она не сомневалась, что если она его спровоцирует, он может нанести ей ответный удар огромной силы, но она не знала, где та грань, за которую она не должна переступать, чтобы этого не произошло, и поэтому постоянно его испытывала. Это было все равно что дразнить медведя, но она уже не могла остановиться.
– Ты хочешь трахаться? Что ж, сейчас я тебя трахну, – сказал Куик тоном человека, который надеялся, что его оставят в покое. В одном Фелисия отдавала ему должное – если тебе нужен был только секс, Марти мог его обеспечить. Он не был вдохновенным или изобретательным любовником, но в своей будничной манере всегда был готов на большее. И это было замечательно, потому что секс был в эти дни единственным занятием, которое позволяло ей забыть все прочие проблемы.
– Перевернись, – приказал он.
– Мне и так удобно, – возразила она. Она выпила два бокала шампанского на пустой желудок, после целого дня репетиций, но вместо того, чтобы расслабиться, стала нервной и раздражительной. Она не собиралась выслушивать от Марти Куика указания, что ей делать в постели, тем более после того, как она целый день слушала указания Робби, что ей делать на сцене.
– Я сказал: «Перевернись!» – Куик шлепнул ее, не слишком сильно по его меркам, но весьма чувствительно для нее. Фелисия моментально протянула руку, чтобы вцепиться ногтями ему в лицо, но он схватил ее за запястье, заломил ей руку назад и заставил перевернуться. Когда она уткнулась лицом в подушку, он тут же оседлал ее, не обращая внимания на ее сопротивление и стоны, которые несомненно доставляли ему удовольствие. Она уступила, подчиняясь его желанию.
Она дождалась, пока он кончил, потом перевернулась и прижалась к нему, чтобы он мог ее поцеловать. Но как только их губы встретились, она провела ногтями по спине Марти, оставив на ней кровавые царапины, и рассмеялась.
– Стерва! – воскликнул он скорее от неожиданности, чем от боли, и отвесил ей звонкую пощечину.
Ну вот ты и получила что хотела, подружка, сказала она себе, чувствуя, как от удара у нее зазвенело в ушах. Ты получила и секс, и пощечину, что тебе еще надо? Она ощутила тошноту и боль, смешанные с внезапным отвращением к самой себе. Интересно, это связано с сексом или с выпивкой, подумала она, и не следует ли ей отказаться от того или от другого.
Куик уже вскочил с постели и, стоя голым на ковре у кровати, провел рукой по спине. Он растерянно посмотрел на кровь, оставшуюся на руке.
– Зачем, черт побери, ты это сделала? – спросил он обиженным тоном.
– Мне не нравится, когда меня суют лицом в подушку. Я боюсь задохнуться. Комплекс Дездемоны, понимаешь? Я же говорила тебе об этом.
– Ей нравится то, ей нравится это! А как же я? Кто я, по-твоему, жиголо?
– Нет, дорогой. Я думаю, тебе пока не хватает утонченности, чтобы им стать.
Он сердито уставился на нее.
– А ну тебя к черту, – сказал он наконец и ушел в ванную, захлопнув за собой дверь. Она не сомневалась, что там он будет промывать царапины и прикладывать к ним антисептик.
Фелисия потянулась к столику за сигаретой, закурила, потом поискала свой бокал, нашла его и допила все, что в нем оставалось.
Гарри был прав, сказала она себе. Любить Марти – значит, иметь большие неприятности, тем более, что он, вероятно, не хотел, чтобы его любили. И все же это случилось. Она ненавидела каждую минуту, когда она была без него, даже на сцене. Такого она не испытывала уже давно, с тех самых пор, как их любовь с Робби только начиналась. Ее поражало, как она могла чувствовать что-то подобное – и к кому? – к Марти Куику! Он был неподходящим человеком во всех отношениях, но это не имело значения. А может быть, в этом-то и было все дело.
В поисках пепельницы она окинула взглядом беспорядок на прикроватном столике: разбросанные книги, бумаги, блокноты, неоконченные кроссворды… У Марти не хватило либо знаний, либо терпения, чтобы закончить кроссворд в «Таймс», и она решила сделать это за него. Она выбрала одно слово, написала его и обвела кружочком. Потом даже не заметив, что делает, превратила этот кружочек в сердечко.
Доктор Фогель придавал большое значение таким бессмысленным рисункам, которые он называл «зримыми мечтами», но рисунки Фелисии всегда были слишком простыми, чтобы нуждаться в расшифровке. Вот Марти, отметила она, несомненно привлек бы внимание доктора Фогеля – его рисунки были весьма замысловатыми. Страница за страницей в дорогом фирменном блокноте отеля «Клариджез» были заполнены переплетающимися символами доллара и фунта стерлингов, рядом с ними были многочисленные изображения обнаженных женских фигур, некоторые из которых, как она с удовольствием заметила, напоминали ее. Куик, не будучи художником, все же сумел в карикатурном виде передать форму ее лица сердечком, большие глаза и пышные темные волосы, уделив большое внимание ее тонкой талии и ногам. Он оставил без внимания ее грудь, которая, когда она приехала в Голливуд, создала столько проблем для Си Кригера. Он хотел, чтобы она ее увеличила, но Фелисия наотрез отказалась.
Еще один блокнот был заполнен набросками к «Дон Кихоту». Фигуры были грубыми, непрорисованными, но вполне узнаваемыми. Фелисия с увлечением рассматривала рисунки, заинтересованная неожиданными художественными способностями Куика.
В блокноте лежало письмо. Решив, что это еще одно послание от Сильвии или от ее преемницы, Фелисия с улыбкой открыла конверт, но письмо с пометкой «Конфиденциальное» оказалось из юридической фирмы. Она забавлялась, читая личную корреспонденцию Куика, но бизнес ее совершенно не интересовал. Однако, она не отложила письмо в сторону, потому что в середине страницы заметила подчеркнутые слова «Роберт Вейн» и «театр герцога Йоркского». Обычно она находила послания юристов скучными и невразумительными, особенно когда они были от английских поверенных, которые, казалось, создали свой собственный диккенсовский язык, чтобы намеренно озадачивать своих клиентов. Однако это письмо было достаточно понятным. Господин с размашистой и неразборчивой подписью информировал мистера Куика о подробностях договора мистера Роберта Вейна на аренду помещения театра герцога Йоркского. Далее следовала колонка цифр, совершенно бессмысленных для нее, но явно свидетельствовавших о все возрастающем бремени долгов Робби.
Фелисии не нужно было гадать, чтобы понять, что Марти нашел доступ к финансовым делам Робби – особенно тем, что касались театра, который был его ахиллесовой пятой.
Ей надо непременно найти способ предупредить Робби, решила она, уже начиная ощущать, как земля уходит у нее из-под ног. Если уж она решила завести любовника, надо было найти такого, кто не пытался бы копать под ее мужа!
Она нетерпеливо посмотрела на часы. Право же, подумала она, можно подумать, что Марти укусила бешеная собака! Она встала с постели, набросила на себя его халат и подошла к двери в ванную. Сквозь шум льющейся воды она расслышала, что Марти говорит по телефону. Она улыбнулась. После занятия сексом некоторые мужчины сразу засыпали (Робби принадлежал к их числу), другие закуривали сигарету, третьи хотели поговорить, некоторые предпочитали молчать – но Марти всегда хотел позвонить по телефону. Иногда, когда они были в постели, она замечала, как он бросал жадные взгляды на телефон, думая, что она этого не замечает. Она мягко подтрунивала над ним по этому поводу, но пришла к выводу, что это одна из привычек Марти, которую невозможно изменить, если в нем вообще можно было что-то изменить. Однако, он никогда не уходил в ванную, чтобы позвонить. Обычно он делал все открыто – хотя если он говорил о какой-то сделке, то иногда шептал ей: «Ты ничего не слышала, о'кей?» и свирепо хмурился.
До сих пор она ни разу не слышала ничего, что представляло бы для нее интерес – она не испытывала никакого любопытства по поводу финансирования киносъемок или постановки балета на льду. Она стояла у самой двери и уже хотела крикнуть Марти, чтобы он поторопился, когда вдруг совершенно ясно услышала, как он сказал равнодушным и в то же время угрожающим тоном: «Мне наплевать на то, сколько лет мы знакомы; ты это сделаешь, или я тебя уничтожу». Последовала пауза. «Имя Билли Дов тебе о чем-то говорит?» Опять пауза. «Не пудри мне мозги. Ты познакомился с ним у отеля «Ритц». С тех пор вы регулярно встречаетесь в пабе «Лиса и виноград», верно? Хватит играть со мной в кошки-мышки, меня не обманешь». Пауза. «У меня есть фотографии, друг мой, так что…»
Фелисия отпрянула от двери и внезапно споткнулась о полу халата, который был ей слишком велик. Куик, должно быть, услышал шум, потому что прибавил напор воды, и она больше не могла расслышать, что он говорил. Она уже знала что такое «Лиса и виноград» – в прошлый раз Робби объяснил ей. При упоминании отеля «Ритц» она сразу вспомнила, что Билли Дов был тем самым молодым человеком, с которым она познакомилась в ту ночь, когда в дождь убежала с премьеры «Ричарда III».
Сейчас она ясно представила себе его, как он шел рядом с ней в своем поношенном плаще и стоптанных башмаках, услышала его тихий, спокойный голос. И вдруг она вспомнила, как он говорил ей, что среди его клиентов есть один очень знаменитый актер.
Фелисия пошла в гостиную, где на столе Куика она видела записку с именем Билли Дова, но она исчезла. Она открыла ящик стола и начала шарить в нем. Там не было ничего интересного за исключением адресной книги в дорогом кожаном переплете. Она открыла ее и увидела уголок какой-то фотографии, засунутой за заднюю обложку.
Она включила настольную лампу и пригляделась. Фотография была темной и некачественной, очевидно, сделанной ночью плохим фотоаппаратом; такие моментальные снимки большинство людей просто не стали бы хранить. На снимке были видны двое мужчины, выходящих из паба держась за руки. Один из них – повернувший голову – был, несомненно, Билли Дов; черты его бледного лица хорошо просматривались даже при плохом освещении. Другой мужчина был обращен к камере спиной. У Фелисии замерло сердце, когда она увидела знакомый пиджак, небрежно наброшенное на широкие плечи элегантное пальто, мягкую шляпу, сдвинутую на бок так, как раньше всегда носил Робби. Она не видела лица мужчины, не могла разобрать цвета его волос, но что-то в нем – его одежда, осанка, руки, и прежде всего шляпа – напомнили ей Робби.
Она не знала, что испугало ее больше – внезапное осознание причины равнодушия к ней Робби в последние несколько месяцев или тот факт, что Марти Куик явно пытался шантажировать его. Она знала, что Куик вполне способен на шантаж, но она не верила, что он может использовать его против Робби или против нее самой. Что касалось Робби, то выходило, что он лгал ей о своих отношениях с Рэнди Бруксом и продолжал лгать о себе – ведь он так и не признался в том, что было совершенно очевидно.
Фелисия схватила фотографию, побежала в спальню и начала лихорадочно одеваться, внезапно охваченная ужасным приступом клаустрофобии и тошноты при виде смятой постели. Она знала, что ни минуты не может оставаться здесь, и все же какая-то часть ее существа не хотела уходить. То же самое чувство она испытывала много лет назад с Гарри Лайлом, когда она хотела убежать или наброситься и убить его, и все же оставалась, презирая себя за это.
Она схватила свою сумочку, запихнула в нее фотографию и выбежала из комнаты как раз в тот момент, когда дверь ванной открылась, и оттуда вырвались клубы пара и табачного дыма.


Снаружи стоял ужасный шум: экипажи бомбардировщиков один за другим включали двигатели, от чего фанерные щиты, закрывавшие лишенные стекол окна, дрожали и скрипели.
Рэнди Брукс закрыл рукой одно ухо, а к другому плотнее прижал телефонную трубку, чтобы расслышать, что говорил ему Марти Куик. Учитывая особое положение Брукса, полковник Фрухтер с радостью предоставлял ему свой кабинет, но здесь тоже не было тишины, когда целое звено бомбардировщиков В-17 готовилось к взлету.
Только накануне, когда Рэнди разговаривал со своим тестем Лео Стоуном, позвонившим ему из Лос-Анджелеса, вся база содрогнулась от взрыва, от которого вылетели все стекла. Брукс, находившийся в это время в кабинете Фрухтера, лишь случайно не порезал лицо осколками; он решил, что на них упал немецкий самолет-снаряд, но оказалось, что одна из команд обслуживания открыла замок бомбодержателя, не проверив, снят с бомбы взрыватель или нет.
Стоун, сделавший тот же вывод, что и Рэнди, когда услышал по телефону грохот взрыва на расстоянии семи тысяч миль, сразу же сообщил об этой новости в газеты. На следующий день газеты по всей Америке вышли со статьями на первых полосах, описывающими, как Рэнди Брукс, любимый комик Америки, мужественно оставался на боевом посту во время налета Немецкой авиации. Тут же последовали предложения наградить его медалью; местное отделение организации ветеранов войны в Бербанке сообщило, что впредь оно будет носить имя Рэнди Брукса; Си Кригер прислал ему телеграмму с предложением снять фильм о его военных подвигах; не говоря уже о многочисленных просьбах дать интервью, на которые Рэнди ответил отказом.
– Тебе не будет от них никакой пользы, – предупредил его Фрухтер. – Зато ты можешь приобрести не только репутацию героя, но и очень скромного человека. Держи рот на замке, и ты будешь первым голливудским комиком, которого выдвинут в Сенат и непременно изберут.
Что касалось Фрухтера, то неожиданно обрушившаяся на него слава, как командира Рэнди Брукса, дала ему новый жизненный стимул – он начал поговаривать о том, чтобы перевести Сильвию, бывшего шофера Марти Куика, в состав американской армии и присвоить ей офицерское звание.
– Если Айк смог это сделать для Кей Саммерсби, – сказал он, – то почему бы не сделать такое еще раз? – Ходили слухи, что звезда выполняет роль источника информации для генерала.
Самого Рэнди вся эта шумиха вокруг него очень угнетала. Ужас, пережитый во время взрыва, и опасность пострадать от осколков были достаточно неприятными ощущениями; но хуже всего был вид кратера, в котором огромный бомбардировщик просто исчез, оставив после себя почерневшие алюминиевые обломки, разбросанные вокруг вместе с тем, что осталось от людей – частью ноги в армейском ботинке, рукой с растопыренными пальцами, как бы взывающей о помощи, другими мелкими неопознанными кусками костей и плоти, которые несчастным нарушителям дисциплины пришлось собирать в цинковые контейнеры. Брукс уже давно пришел в выводу, что на войне такие качества, как нормальное состояние психики и храбрость, постепенно истощаются. Каждый человек приходит на фронт с определенным запасом того и другого, но расходуя его, он в конечном итоге превращается в ненормального труса, кто раньше, кто позже. Этот взрыв лишил его остатков мужества, а тот факт, что его объявили героем в то время, как останки погибших при взрыве людей собирали в контейнеры, окончательно истощил его психику. Так что у него не было настроения разговаривать с разгневанным Марти Куиком.
Дело было не в том, что он не верш Куику. За двадцать лет знакомства с Марти он научился серьезно воспринимать любую его угрозу. Что касалось его репутации, то она уже не волновала Рэнди, однако ради Натали он не хотел бы ее портить.
Его способность быть смешным тоже истощилась. Во время последнего выступления слушатели были озадачены его тоном, в котором теперь сквозили горечь и боль. Рэнди это видел, но ничего не мог с собой поделать.
Когда он смотрел на своих слушателей, на этих молодых парней, многие из которых были обречены на гибель, ему хотелось заплакать; он хотел сказать, что любит их, утешить их как мать могла бы утешить сына, но он не мог этого сделать, и это ранило его душу. Эти мальчики чувствовали, что что-то не так, и им было неловко настолько, что Фрухтер потом предложил Рэнди взять отпуск или вообще вернуться в Штаты. Единственный, кто мог бы его понять, был Робби Вейн. И вот сейчас Марти Куик пытался заставить Рэнди пригрозить Робби!
– Чем ты хочешь пригрозить Робби, Марти? – спросил он, хотя точно знал ответ.
Голос Куика звучал глухо, будто он вынужден был говорить шепотом, и странным образом в трубке слышался шум льющейся воды.
– Ты знаешь чем, – сердито бросил Марти.
– Ты что, звонишь с Ниагарского водопада? Что это за шум?
– К черту шум, не обращай внимания. Ты только попробуй, хорошо? Сначала сделай это в дружеской манере, меня это устраивает. Если это не подействует – вероятно, так и будет, – тогда нажми немного. Скажи ему, что это важно для тебя. Если этот сукин сын опять не согласится, намекни, только намекни, что ты слишком долго хранил молчание о том, что произошло между вами, поэтому он кое-чем тебе обязан.
– Между нами ничего не было, и он мне ничем не обязан.
– Хватить врать мне, Рэнди! Ты это делаешь или я…
– Я могу сделать многое, чтобы помочь тебе, но я не собираюсь ради тебя становиться доносчиком или шантажистом, тем более из-за какой-то вшивой картины. Это мое последнее слово.
– Мне наплевать на то, сколько лет мы знакомы, – прорычал Куик; шум воды усилился, так что Брукс, который находился в десятке метров от ревущих авиационных двигателей, едва мог разобрать, что он сказал. – Ты это сделаешь, или я тебя уничтожу.
Бруксу лучше всех было известно, под каким прессом находился Марти. Он знал многих из тех людей, у которых Марти занял деньги, знал их по прежним временам: это были очень крутые ребята, настоящие убийцы. Он не сомневался, что один из них, вероятно, намекнул Марти, что если он в скором времени не представит то, что обещал, его старые дружки начнут на него охоту. Марти тонул, как бы хорошо он ни скрывал это, и если ему не помочь, он был способен увлечь за собой на дно множество людей. Брукс готов был что-то для него сделать, но не мог заставить себя сделать то, о чем тот просил.
– Забудь об этом, Марти, – мягко и печально сказал он. – Я не стану угрожать Робби. Это мое последнее слово.
– Имя Билли Дов тебе о чем-то говорит? Брукс закрыл глаза. Он мог точно предсказать каждый поворот разговора. Внезапно на него навалилась огромная усталость.
– Нет, это имя мне ни о чем не говорит.
– Не пудри мне мозги. Ты познакомился с ним у отеля «Ритц». С тех пор вы регулярно встречаетесь в пабе «Лиса и виноград», верно? Хватит играть со мной в кошки-мышки, меня не обманешь.
– Я же не актер, я – комик. О каком обмане ты говоришь?
– У меня есть фотографии, друг мой, так что можешь не стараться.
– Фотографии? Кого это волнует, Марти?
– Каждого репортера отдела светских сплетен, вот кого. Даже твой тесть Лео Стоун не поможет тебе. А Натали непременно отрежет тебе яйца.
– Пожалуйста. Она даже может сделать из них себе серьги.
– Не остри. Я собираюсь немного прижать твоего маленького дружка Дова, Рэнди. Он расскажет свою историю о том, как ты пригласил его в свою комнату и соблазнил…
Брукс вздохнул. Конечно, Дов расскажет это. За сотню фунтов он расскажет что угодно, и кто может винить его за это. К тому же, чтобы быть уверенным в результате, Марти наверняка найдет способ, как запугать его, помимо того, чтобы заплатить. Все это очень печально, подумал он: Билли очень приятный, но слабохарактерный молодой человек, не способный тягаться с Марти Куиком – еще одна жертва в этом мире, полным более или менее невинных жертв.
Брукс оценил угрозу. Если захочет, Марти несомненно может разрушить его карьеру, подорвать репутацию и сделать несчастной Натали. Он, Рэнди, конечно, может все отрицать, но это вряд ли поможет, потому что о нем уже ходили разные слухи, к тому же ему не будет от этого никакой пользы, когда он предстанет перед Натали. Он знал ее неписанное и невысказанное правило – никаких публичных скандалов. До тех пор пока ее не вынуждали что-то узнать, она на все закрывала глаза.
Он слышал, как Марти хрипло выкрикивал в трубку какие-то угрозы. Внезапно он просто потерял к этому интерес. Он нашел в себе силы понять, что ему на все наплевать.
– Марти, – вежливо прервал он собеседника, – мне надо идти. – Он повесил трубку и быстро вышел из кабинета Фрухтера, чтобы Куик не успел позвонить вновь.
Снаружи он постоял пару минут, жмурясь от яркого летнего солнца. Потом он надел фуражку и пошел к ближайшему ангару, где техники суетились вокруг одного из бомбардировщиков. Дюжина молодых людей под командованием сержанта, которому самому было не более девятнадцати лет, готовили самолет к очередному боевому вылету. Они были похожи на подростков, занимающихся своим старым автомобилем. Сержант, веснушчатый парень из Лос-Анджелеса, помахал ему рукой из кабины.
– Эй, Рэнди, – крикнул он, – как у тебя дела?
Рэнди надел фуражку боком, заложил руку за борт кителя и встал в позу Наполеона, потом снял фуражку, подбросил ее в воздух, быстро изобразил чечетку и головой поймал фуражку, когда она стала падать. Экипаж засмеялся и зааплодировал. Ну, сказал себе Рэнди, старые комедийные номера никогда не устареют – действуют без промаха.
– Слушай, сержант, – крикнул он, – как насчет участия в завтрашнем вылете?
– Твоего? Ты хочешь лететь на задание? Ты, что, рехнулся?
Брукс скорчил рожу и изобразил идиота, грубый комедийный номер, который в прежние времена всегда вызывал смех в зале, и который и здесь его не подвел. Потом перевел дух и пожал плечами.
– Я хочу посмотреть, как это выглядит.
– Как? Я сам летал только однажды. Ты хочешь знать, как это выглядит. Тебе холодно и чертовски страшно, а где-то на полпути ты уже начинаешь читать молитву, вот как это выглядит. Сделай милость – оставайся на базе. Поверь мне на слово.
– Я обещал одному своему другу в Голливуде, что я обязательно полечу, сержант. Большой продюсер – он снимает фильм, и ему нужен мой совет.
«Голливуд» было, конечно, магическое слово. Все было возможно, если это исходило оттуда; любая идея, самая бредовая, приобретала смысл, если она была связана с кино. Сержант кивнул.
– Я спрошу командира, – сказал он. – Он хороший парень, из Нью-Йорка, он знает, кто ты, и будет счастлив взять тебя на задание с собой. А полковник Фрухтер не против?
– Это его идея, – сказал Брукс, зная, что Фрухтер ни за что не встанет на рассвете, чтобы узнать о его намерении.
– Предоставь это мне. Я все улажу. Мы достанем тебе комбинезон и посадим в самолет.
– Спасибо, сержант. – Рэнди Брукс почувствовал необыкновенное спокойствие. Всю свою жизнь он рисковал, так что мог изменить еще один раз? Он поднял глаза и увидел имя самолета, написанное на фюзеляже. «Последняя шутка» – стояли на нем белые буквы над целым рядом нарисованных бомб и карикатурой на человека, поскользнувшегося на банановой кожуре на глазах у пышногрудой блондинки, которая стояла у фонарного столба и смеялась над ним.
История моей жизни, сказал себе Рэнди. Впервые за многие месяцы он стал с нетерпением ждать завтрашнего дня.


– Я не знаю, где она проводит большую часть времени, – проворчал Робби Вейн, наливая виски с содовой Гилламу Пентекосту.
– Ваше здоровье, – сказал Пентекост. Его долговязая фигура кое-как уместилась в кресло, в котором любой другой человек выглядел бы карликом, но для него оно казалось просто игрушечным. – Я не понимаю, как вы можете с этим мириться.
Вейн был настолько застигнут врасплох, что пролил содовую себе на ботинки.
– Мой дорогой друг! Фелисия – моя жена. Мне кажется, я не позволял тебе говорить такие вещи о ней.
– Я не имею в виду Лисию, Робби. Я говорю о браке.
– Ах, о браке… а тебе приходило в голову, что единственные пьесы, которые Шекспир написал о супружеских парах, это «Отелло» и «Макбет»? Это о чем-то говорит, я думаю… – Он взял свой стакан и сел. – Так что ты думаешь о нашем «Отелло» за два дня до премьеры? Ты что-то необычно молчалив.
– Не молчалив, просто осторожен. Я не хочу обижать Лисию. Пуганая ворона куста боится.
– Ты считаешь, что она плохо играет?
– Нет, я считаю, что в своем роде она великолепна, но она разрушает пьесу, сцену за сценой, и вы позволяете ей это делать. Она вся – огонь и страсть; это было прекрасно для леди Макбет, но совершенно не в духе Дездемоны.
Вейн вздохнул. Он боялся разговора на эту тему с Фелисией, но понимал, что Пентекост прав.
– Я поговорю с ней об этом, – мрачно пообещал он.
– Это было бы не плохо, Робби, но, возможно, вы уже опоздали. Такое впечатление, что вы играете не вместе, понимаете, что я хочу сказать? По правде говоря, у меня возникла мысль, что между вами что-то произошло.
– Произошло?
– Да, между вами.
– Нет, что ты, ничего подобного! – возмущенно воскликнул Вейн.
– Тогда простите мой неудачный вопрос.
– Пустяки. Действительно, в последнее время Лисия стала очень энергична, вся в движении, в делах. Честно сказать, я даже рад такой перемене.
– Конечно, но на сцене избыток энергии иногда так же плох, как и ее недостаток. – Взгляд Пентекоста остановился на дальней стене гостиной в доме Вейна, где они сидели. – Боже, какая чудесная картина! – воскликнул он.
Вейн повернулся и посмотрел на нее таким взглядом, будто хотел, чтобы картина исчезла.
– Она принадлежит Фелисии, – нахмурившись, произнес он.
– У нее отличный вкус. Конечно, все об этом знают. Где, вы сказали, она ее взяла?
– Я не говорил. Ее дядя – этот старый проходимец Лайл – подарил ей ее. Из своей коллекции, как я понял. – В голосе Вейна чувствовалось легкое раздражение. Его не слишком интересовала живопись, и пригласив Пентекоста в дом, он хотел поговорить с ним о пьесе. Пентекост, однако, был одним из тех англичан, которые в равной мере разбираются в разных видах искусства; его знания иногда были полезны Вейну, но он не разделял его интересы.
– Вы уверены?
– Абсолютно. Лисия давно восхищалась этой картиной. Она ничего мне не говорила, да и зачем это было делать? Лайл, должно быть, начал задумываться о бренности жизни, раз он подарил ей картину, но такое время наступает у каждого, я думаю.
– Конечно. Но знаете, я видел эту картину у Билли Понсонби не далее как три месяца назад. Он жаловался, что придется ее продать, потому что Мойра потребовала у него развод. Сказал, что ему не жаль расстаться с женой, но по «ренуару» он будет скучать.
– Должно быть, та была просто похожа на эту.
– Нет. Это необычная картина – очень маленькая, не характерная для Ренуара, который обычно использовал для своих натюрмортов с цветами полотна большого размера. – Пентекост встал со своего места и подошел к картине. Он внимательно осмотрел ее, провел рукой по полотну, затем снял со стены и заглянул на обратную сторону. – Я не ошибся, – сказал он. – Это действительно «ренуар» из коллекции Понсонби. А вот и наклейка аукциона «Кристи». Я был там, когда ее продавали. Ее купили за тридцать тысяч фунтов.
– За тридцать тысяч! Кто? Лайл? Он не отдал бы такие деньги за картину, чтобы потом подарить ее Фелисии.
– Думаю, что не отдал бы. Но картину купил не Лайл, Робби. – Пентекост выглядел мрачным, его огромные, как у обезьяны, брови насупились, низкий голос звучал печально. – Марти Куик купил эту картину, Робби. Он непременно хотел заполучить ее – ему, очевидно, было безразлично за сколько. Честно сказать, мне сразу показалось, что эта вещь была не в его духе. Понсонби тоже так подумал. Потом я слышал, как он спросил Куика, что тот собирается делать с картиной – оставит он ее в Англии или отправит в Штаты. «Оставлю здесь, конечно, – ответил Куик. – Это подарок для моей девушки». Понсонби даже немного растерялся. «Она должна быть какой-то необыкновенной!» – сказал он Куику.
– А тот? – тихо спросил Вейн. Пентекост вздохнул.
– А тот рассмеялся. «Ты такой в жизни не видел! – сказал он. – Она будет принадлежать мне – и ее муж ни о чем даже не догадается!»
Пентекост повесил картину на место.
– Мне очень жаль, Робби, – сказал он. – Может быть, за этим не кроется ничего серьезного, – запинаясь произнес он и замолчал, потому что увидел, что впервые с тех пор, как он познакомился с Вейном-актером, тот не играл. Он сидел, вцепившись руками в подлокотники кресла, и на нем лица не было, как у всякого мужа в такой ситуации.
Пентекосту никогда прежде не приходило в голову, что Роберт Вейн такой же человек, как все.
И он пожалел, что ему пришлось это узнать.


– К чему, черт побери, такая спешка? – недовольным тоном спросил Гарри Лайл Робби Вейна.
– Мне показалось, что ты все равно собирался в Лондон на премьеру.
– Собирался. Но мне не нравится, когда ты звонишь мне так поздно вечером, как вчера, по поводу ваших семейных проблем. У меня своих по горло.
Они сидели в тихом уголке бара с видом на Сент-Джеймс-стрит в клубе Лайла. Хотя Вейн не был большим любителем проводить время в клубе, он был членом клуба «Гаррик», куда принимали актеров, и испытывал благоговейный трепет перед «Уайтс», членом которого не состоял ни один актер. Давно, когда он был еще женат на Пенелопе, «Уайтс» был его мечтой, – и она осуществилась бы, если бы он не оставил Пенелопу ради Фелисии. В глубине души он все еще хотел стать членом этого клуба – Фелисия называла это его аристократической мечтой, – но он не собирался показывать это перед Гарри Лайлом.
– Дело в том, что я беспокоюсь за Лисию, – сказал он.
Лайл настороженно посмотрел на него.
– Не могу понять, почему, – сказал он. – Мне показалось, что у нее прекрасное настроение.
– Вот как? Я думаю иначе.
Глаза Лайла под насупленными бровями выражали неприязнь, но это не удивило Вейна.
– Она легковозбудимая, – отрывисто произнес Лайл. – Хороших кровей. Ты не можешь обращаться с ней, как с какой-нибудь крестьянской кобылой.
Вейн пропустил оскорбление мимо ушей, как и лошадиную метафору. Как все английские актеры его поколения, он был обязан научиться ездить верхом, но он робел в седле и ненавидел каждую минуту, которую ему приходилось проводить верхом – Гарри Лайл заметил это по его фильмам и, к его неудовольствию, указывал ему на этот недостаток.
– Я знаю, что она «легковозбудимая», Гарри. Но она еще никогда не была в таком состоянии, как сейчас. Меня беспокоит то, что может случиться сегодня…
– На премьере «Отелло»? Я думаю, все будет в порядке. Она была в отличном настроении, когда я в последний раз разговаривал с ней. Она темпераментна, да, я согласен, но разве это не характерно для каждой большой актрисы? Я думал, за это время ты уже привык к ней. Но ко мне это не имеет никакого отношения.
– Ну, я хотел кое о чем спросить тебя, Гарри. Это может иметь к тебе отношение. Ты помнишь картину, которую ты с такой щедростью подарил Лисии? Маленького «ренуара», которым она всегда восхищалась?
Лайл еще больше насторожился. Рука, державшая стакан, начала дрожать, заметил Вейн. Сейчас на ней были четко видны старческие пятна, которых он не видел раньше – теперь, когда он пригляделся, Лайл вдруг показался ему сильно постаревшим. Давно пора, подумал Вейн без всякого сочувствия.
– Ренуар? – переспросил Лайл. Как актер, который не потрудился заучить свои реплики наизусть, он подыскивал слова. – Симпатичная маленькая картина, помню.
– Она давно появилась у тебя?
– Бог знает сколько лет назад. Купил ее за гроши в Париже в конце двадцатых годов, когда импрессионисты стоили недорого.
– Я никогда не видел ее в Лэнглите.
– Ну, ты редко там бывал, верно? К тому же она висела наверху, в гостиной Мод, так что ты просто не мог ее видеть.
– Ты поступил очень мило, подарив ее Лисии. Я думаю, картину надо застраховать. Сколько она может сейчас стоить? Хотя бы приблизительно?
Лайл был озадачен. Он забарабанил пальцами по столу.
– Тридцать тысяч фунтов, – наконец произнес он. – Конечно, тебе нужна экспертиза специалиста. По правде говоря, я не стал бы с этим возиться. Это очень длительная процедура. И дорогая к тому же.
– Да, – сказал Вейн, и глаза его злорадно заблестели, – но в этом случае все очень просто. В конце концов мы же знаем, за сколько она была продана на аукционе «Кристи», верно?
– «Кристи»?
– Перестань, Гарри. Этой картины никогда не было в Лэнглите. Я не поленился навести справки у «Кристи», и они любезно предоставили мне родословную картины, или как это там называется.
– Происхождение.
– Вот именно. Понсонби купил ее у вдовы лорда Райта, а Райт купил ее в Париже у торговца картинами по имени Мейерман в 1919 году, а до этого она не покидала Парижа. И ты не дарил ее Лисии.
Лайл поднес стакан к губам; сейчас его рука так сильно дрожала, что он пролил несколько капель себе на галстук.
– Почему ты не спросишь об этом Лисию, старина? – сказал он. – Меня это не касается.
Вейн пристально посмотрел на него.
– Во-первых, потому что она избегает меня, а во-вторых, у нас сегодня премьера, и выяснять отношения за несколько часов до начала спектакля было бы неразумно. К тому же я просто хотел услышать от тебя, Гарри, правду, но ты солгал мне.
– Не имею ни малейшего представления о чем ты говоришь.
– Нет, имеешь. Она солгала мне, Гарри, а ты ее покрываешь. И это было совершенно бессмысленно, потому что никто не знает Фелисию лучше, чем я…
Вейн осекся, увидев внезапное выражение ненависти на лице Лайла. Каким бы дряхлым он ни был, его глаза были злыми, как у ядовитой змеи, рот превратился в узкую полоску, бледные губы были крепко сжаты. Вейн давно привык к неприязненному отношению Гарри Лайла к себе, но это было что-то совершенно иное и более резкое.
– Знаешь Фелисию? – резко переспросил Лайл. – Ни черта ты о ней не знаешь, дурак несчастный.
Неожиданная вспышка гнева по своему накалу была под стать эмоциям короля Лира. Лайл, кажется, больше не мог сдерживать свой гнев и раздражение.
– Гарри, – сказал Робби как можно спокойнее и вежливее, как человек, старающийся успокоить взбесившуюся собаку, которая приготовилась броситься. – Я никогда не понимал, почему ты так меня не любишь, но теперь это уже не имеет значения. Я всего лишь хотел узнать, просила ли тебя Лисия подтвердить ее ложь, но сейчас, пожалуй, я уже знаю ответ.
– Не люблю! – Лайл почти выплюнул это слово. – Я не не люблю тебя. Я тебя презираю.
Вейн покраснел, но терпеливо продолжал.
– Тебе не кажется, что это зашло слишком далеко? Что я сделал такого, чтобы ты питал ко мне такие чувства? Если бы я мог раньше жениться на Фелисии, я бы сделал это. Кто мог предположить, что Чарльз создаст столько трудностей с разводом и что в это еще вмешается война? Если бы не это, мы бы уже давно создали семью, и, я думаю, были бы избавлены от многих неприятностей.
– Семью! – рявкнул Лайл так громко, что несколько человек обернулись в его сторону. – Семью? Какой же ты дурак! У тебя столько же шансов иметь семью, как у меня снова стать двадцатилетним!
– О чем ты говоришь?
Теперь Лайл дрожал. Он придвинулся к Вейну и мрачным шепотом прошипел:
– Она не может иметь детей, черт бы тебя побрал! Она так тяжело рожала Порцию, это-то ты знаешь?
– Она мне рассказывала, конечно.
– Конечно! – возмущенно произнес старик. – Она сказала тебе об этом, но опустила очень важную часть. Роды были просто кошмаром. Врачи все испортили. Слава Богу, Порция осталась жива – хороший, здоровый ребенок, но Фелисия больше не могла иметь детей – об этом ей сразу сказали. Мне кажется, она не слишком расстроилась, может быть, даже обрадовалась. Она столько всего пережила, что я не думаю, чтобы она согласилась еще раз пройти через все это, но в любом случае она просто не может. Так что если ты ждешь, что Фелисия подарит тебе сына и наследника, то можешь забыть об этом. Хотя, по моему мнению, ты и не очень-то работаешь в этом направлении.
Вейну безумно хотелось схватить старика за горло и придушить, но он не мог устроить скандал на публике.
– Откуда ты все это знаешь? – спросил он, но не успели эти слова сорваться с его губ, как он уже знал ответ, будто детали головоломки, которая не давала ему покоя все эти годы, вдруг встали на свои места. Он разговаривал с человеком, который не просто был дядей Фелисии – сидевший перед ним человек страдал от ревности как любовник. С самого начала Гарри затаил на него злобу за то, что он увел у него Фелисию.
– Гарри, – сказал он очень тихо, – ты любил ее, правда?
Взгляд старика потеплел, глаза наполнились слезами.
– Конечно, – ответил он. – Она – моя племянница.
– Но ты любил ее гораздо сильнее, совсем не по-родственному, верно?
На секунду Лайл превратился в прежнего гордого влюбленного.
– Гораздо сильнее, чем ты, – бросил он. – Всегда любил. И всегда буду любить.
– А Чарльз? Ты его тоже ненавидел?
– Нисколько. Хороший парень. Я сам его выбрал.
– Сам выбрал?
Лайл фыркнул.
– Ну, должна же она была за кого-то выйти замуж, верно?
– Ты хочешь сказать, что у вас был ребенок? – Вейн ощутил, как его охватывает ужас, парализуя его тело и мозг. Он хотел бы закричать, вскочить, ударить старика, почувствовать гнев, отвращение, возмущение, но не мог. Он ощущал себя жертвой какой-то ужасной катастрофы. Ему хотелось узнать все о прошлом, но звук голоса Гарри вызывал у него тошноту.
Лайл кивнул.
– Да. Знаешь, она очень хотела его сохранить. Даже слушать не хотела о том, чтобы избавиться от него, что было бы самым разумным. Пару недель в Швейцарии в клинике в Лозанне или Женеве, и все было бы отлично, но она отказалась, Бог знает почему. Хотя нет, я знаю почему. Видишь ли, ее мать была последовательницей учения «Христианская наука».
type="note" l:href="#n_136">[136]
Она умерла в Найроби от аппендицита, хотя любой самый скверный хирург легко мог бы ее спасти. Она запугивала Фелисию разными историями о врачах, и бедная девочка ей верила. Даже будучи взрослой, она не хотела иметь дела с врачами, и в результате ее менее пугало рождение ребенка, чем аборт.
Лайл вздохнул. Теперь он говорил будто сам с собой.
– Ее мать – вот это была женщина! Честно сказать, слишком хороша для моего брата, совсем как Фелисия для тебя. Я бы обязательно отвез ее в больницу, даже если бы для этого потребовалось связать ее и тащить силой, но мой брат Нед считал, что надо позволить людям делать то, что они хотят. Таким образом он по-своему выражал свое равнодушие к окружающим и желание, чтобы его оставили в покое. Я хочу кое-что сказать тебе, Вейн – я никогда не говорил об этом даже Фелисии. Ее мать была самой красивой женщиной, какую я знал, женщиной, которую я хотел больше всего на свете. Она погубила свою жизнь, растратила ее на Неда, когда могла иметь меня, стоило ей только заикнуться – и она это знала. Знаешь, она меня тоже любила. О, я не хочу сказать, что она не любила Неда, но меня она любила больше. Иногда я думал, что Фелисия могла быть моей… – Он замолчал и затряс головой, будто испугавшись того, что собирался сказать Вейну. – Ну, пожалуй, лучше не думать, правда?
– Да, – твердо ответил Вейн. – Гораздо лучше. – Он закурил сигарету, довольный тем, что еще был способен это сделать. – Лисия сказала тебе, что у нее связь с Марти Куиком?
– Конечно. Ну, а чего ты ждал, приятель? Ты не обращаешь на нее внимания – так она говорит, и я ей верю. Не обижайся, но я скажу тебе откровенно: что касается Лисии, то ты никогда не чувствовал ее. Она очень горячая девочка, совсем как ее мать. Ты должен уделять ей много внимания. – Он искоса посмотрел на него. – В постели и вне ее.
Вейн почувствовал, как огромная усталость навалилась на него. Оставалось только надеяться, что ему удастся сыграть свою роль сегодня вечером.
– Но почему именно Куик? – спросил он. – Она сказала тебе об этом?
Лайл уронил голову на грудь. Во время всего их разговора он не переставая пил.
– Я спросил, почему Куик? – повторил Вейн громче.
Гарри открыл один глаз. Он был искренне удивлен.
– Почему, друг мой? – сказал он вполне дружеским тоном. – Да потому, что он – не ты, разве ты не понял? Он полная твоя противоположность – и совершенно ей не подходит, так что она наказывает одновременно и тебя и себя. И меня, пожалуй, тоже. – Он криво улыбнулся, заставив Вейна подумать, не было ли у него недавно удара. – И все же именно тебя, Вейн, она любит, вот в чем ирония судьбы. Ради тебя, приятель, она способна убить.


– Вы ужасно выглядите.
– Я в полном порядке, не волнуйся.
– Вы, конечно, все точно рассчитали, но раньше вы никогда не начинали гримироваться в последний момент. Особенно если грим такой как сегодня.
– Гиллам, ты же не моя нянька. Ладно-ладно, извини. Фелисия уже здесь?
– Конечно, нет, Робби. Ей же, слава Богу, не надо красить себя черной краской с головы до ног.
– Ты прав. Я не знаю, что сегодня у меня с головой. Гиллам, будь другом, попроси кого-нибудь принести мне поесть.
– Поесть? Перед началом спектакля? Уже почти три часа. И вы только что вернулись с ленча.
– Так получилось, что мне не удалось поесть. Достань мне сэндвич. Бисквит. Чай. Все что угодно. Прошу тебя. Я умираю с голоду.
Они стояли на железной винтовой лестнице, которая вела в гримуборные ведущих актеров театра – эта штуковина была задумана как будто для того, чтобы дать главным исполнителям максимальную возможность в буквальном смысле «сломать ногу» перед выходом на сцену. Ступени были неудобными, стертыми, подверженными коррозии, спускаясь по ним, даже самые храбрые актеры и актрисы нервничали, но лестница была оригинальной и старинной, и Вейн отказывался даже думать об ее замене.
Он прошел в свою гримерную. На столе перед зеркалом были аккуратно разложены орудия его труда, освещенные ярким светом мощных ламп – тюбики грима, баночки кольдкрема, накладки, воск, клей, пудра. Он вдохнул знакомые запахи. Электрический камин вместо старого, который топился углем, горел ярко, но давал больше света, чем тепла. Вейн встал к нему поближе, и дрожа от холода, начал раздеваться. Над камином висел его любимый портрет Гаррика, которому когда-то принадлежал этот театр. Гаррик тоже играл Отелло на этой сцене, гримировался в этой же комнате, спускался по тем же железным ступеням. Были ли у него проблемы с Дездемоной? Наверное, не такие, как у меня, сказал себе Вейн.
Он разделся донага и критически осмотрел себя в зеркало – англичанин без малого сорока лет, достаточно широкоплечий, со слегка расплывшейся талией, уже не такой стройный, каким он был, когда задолго до войны играл изящных героев-любовников в нашумевших пьесах Гая Дарлинга, и не такой мускулистый, каким он был в Голливуде, где претендовал на роли мужественных мужчин, безупречно владеющих шпагой. Надо бы заняться физическими упражнениями, сказал он себе, но он знал, что вялые мускулы были характеристикой роли. Упражнения, как и грим, были орудием его труда. Если бы он играл Гамлета, он бы похудел и каждый день занимался бы фехтованием, но Отелло был пожилой человек, уже не солдат, а генерал, чьи рукопашные бои остались далеко в прошлом.
Он стоял спокойно, слегка покрывшись гусиной кожей от холода, и втирал в тело первый слой краски – густой, коричневый тон, похожий на темный молочный шоколад. Он опустил пальцы в краску и стал покрывать ею свои бедра и ягодицы. В этот момент он почему-то думал о том, что нашла Фелисия в Куике, и почему он, как самый глупый обманутый муж, ничего не заметил. Или он просто игнорировал свои подозрения? Он видел тревожные признаки, с горечью подумал он – но решил не обращать на них внимания.
Кипя от гнева, он полчаса стоял неподвижно, пока сохла краска. Что ей еще от него нужно? Разве он не достаточно доказывал ей свою любовь – ради нее выворачивая наизнанку свою карьеру? И все же она изменила ему – да к тому же с Марти Куиком! Он старался не думать о них обоих в постели и не мог. Он знал, что сейчас ему необходимо успокоиться, но чувствовал, что спокойствия он не найдет.
Следующий этап был более утомительным – Вейн вместе с Абелем, своим костюмером, должен был натереть все тело черным сапожным кремом, а потом отполировать его влажной махровой тканью, чтобы оно блестело. В таком виде он был похож на жреца какой-то варварской религии, приготовившегося к жертвоприношению. Робби был рад, что процедура наконец закончилась, и он мог надеть измазанный краской халат и выпить чаю. На его лице еще не было грима – лицом он будет заниматься в последнюю очередь, как и розовыми ладонями, а пока самая длинная и утомительная часть работы была завершена.
– Мисс Лайл у себя в гримерной? – спросил он.
Абель поднял бровь – выразительная гримаса, доведенная до совершенства множеством второстепенных ролей, которые он когда-то играл. Обычно Фелисия и Вейн приезжали в театр вместе; если его роль требовала более длительной подготовки, чем ее, она дремала у себя в гримерной или отвечала на письма.
– Боюсь, что нет.
Вейн пристально посмотрел на свое отражение. Гиллам был прав, решил он. Он действительно ужасно выглядел. Где же она, черт возьми? – недоумевал он. Глупый вопрос – она, вероятно, сейчас в постели с Марти Куиком. Или Гарри Лайл нашел ее и предупредил, что мужу все известно? Чувство вины могло вызвать у нее истерику, возможно она бродит по улицам, опять замышляя самоубийство.
– Дублерша мисс Лайл в театре? – спросил он. Бровь Абеля поднялась еще выше.
– Думаю, да, сэр, – ответил он. – Позвать ее?
– Нет. Достаточно того, что она здесь и готова играть.
В дверь раздался стук, но не приглушенный и осторожный, а сильный и уверенный. Фелисия в гневе? Он не знал, как ему вести себя в такой ситуации. Показать, что тоже злится? Но как подействует его гнев на ее игру сегодня? Он был похож на генерала, делающего последние приготовления к битве – как сам Отелло, подумал он. Он был уверен в собственной способности сыграть свою роль, что бы ни происходило в его жизни – именно это Фелисия, без сомнения, и ненавидела в нем, – но относительно ее у него такой уверенности не было, особенно после Сан-Франциско. Однако если она здесь, он должен с ней встретиться.
– Входи! – крикнул он и, обернувшись, обнаружил, что это была вовсе не Фелисия.
С кислой улыбкой на бледном лице на пороге стоял сэр Герберт Тарпон и усиленно изображал завзятого театрала, привыкшего бывать за кулисами, несмотря на свой хомбург
type="note" l:href="#n_137">[137]
государственного служащего, брюки в полоску, черный пиджак и жесткий белый воротничок, который, казалось, врезался ему в шею.
– Надеюсь, я не помешал, – сказал он.
– Честно сказать, – произнес Вейн, – сейчас не самое лучшее время для визита, старина. Может быть, позднее, после спектакля…
Тарпон наклонил голову, показывая, что он понимает артистическую натуру и уважает ее.
– При других обстоятельствах я бы не стал являться столь неожиданно, – вкрадчивым тоном произнес он, – но мы с леди Тарпон ехали мимо, чтобы пообедать перед спектаклем, а у меня есть новость, которую, я думаю, вам будет приятно услышать. Думаю, я принес хорошее известие: вы можете рассчитывать увидеть свое имя в следующем списке награжденных.
Вейн не знал, что сказать. Вчера эта новость стала бы причиной радости – это, конечно, не было для него неожиданностью, но тем не менее он должен был стать самым молодым в истории театра обладателем рыцарского звания и первым в этом десятилетии! Но сейчас он не чувствовал ничего, кроме острого желания выпроводить Тарпона из гримерной и заняться своим лицом.
– Спасибо, – сказал он. – Я просто лишился дара речи. А теперь, если позволите…
– Конечно, конечно. – Тарпон наклонил голову, будто предлагая полюбоваться собственной лысиной. – Я только хотел сказать, как я рад за вас и, конечно, за леди Вейн, которой мисс Лайл скоро станет.
– Это большая честь для меня… для нас.
– Вот именно, – сказал сэр Герберт выпрямившись. Сейчас выражение его лица было строгим, как у школьного учителя, приготовившегося после похвалы сделать ученику внушение. – Одно маленькое предостережение, мой дорогой друг – я обязан об этом сказать. Как вы понимаете, награждение всегда зависит от определенных условий. Если вы сбежите с какой-нибудь барменшей, – он рассмеялся, излучая наигранную сердечность, – или произойдет что-то такое, что при дворе сочтут скандальным – о, я знаю, что ничего такого не случится! – боюсь, что ваше имя будет исключено из списка. – Тарпон покраснел. – Вы понимаете – я обязан был об этом предупредить. Мне не стоит говорить вам, что я считаю такое предупреждение излишним для вас и очаровательной мисс Лайл – или леди Вейн, как мы скоро будем ее называть.
Вейн мрачно кивнул.
– Я все понимаю. Спасибо, что сделали это столь тактично.
Тарпон направился к двери.
– Между прочим, – шепнул он, открывая дверь, – сегодня в зале будут члены королевской семьи. – Он подмигнул. – Кто предостережен, тот вооружен, не так ли?
Вейн кивнул, будто его это не волновало, но как только дверь за Тарпоном закрылась, открыл ящик своего стола. Он никогда не пил перед спектаклем, но при таких обстоятельствах, решил он, выпить было просто необходимо. Он налил приличную порцию виски себе в чай и залпом проглотил, надеясь, что это его успокоит.
Но это не помогло.


– Она здесь?
Вейн стоял на лестнице, вытянув руки, чтобы не испачкать гримом свой бархатный костюм. Он потратил месяцы на то, чтобы превратиться в чернокожего человека поразительной силы и достоинства, а сейчас в день премьеры у дверей своей собственной гримерной кричал как истеричная торговка рыбой. Внизу появился Тоби Иден в парике злодея Яго и, приложив палец к губам, стал нехотя подниматься к нему.
– Тише, старина, – прошептал он. – Эта чертова публика услышит.
– Мне наплевать. Фелисия здесь?
– Конечно. Она приехала поздно, запыхавшаяся, но сияющая, как всегда.
– Я спрашивал о ней больше часа назад.
– Она предупредила, чтобы ее не беспокоили. Мой дорогой Робби, успокойся. Фелисии не впервой играть трудные роли. – Он придвинулся ближе, и на его лице появилось озадаченное выражение. – Уж не виски ли я чувствую? – спросил он.
– Я добавил немного в чай.
– Ты? Я никогда не замечал, чтобы ты принимал хоть каплю перед спектаклем.
– Но тебе же это идет на пользу.
– Ну да, но если у тебя нет привычки… – Тоби закатил глаза. – Берегись, – предупредил он.
– Чего?
– По-первых, ступеней. Потом себя. Как ты себя чувствуешь?
– Великолепно.
– О Боже! – Тоби закрыл глаза, предчувствуя, что надвигается нечто ужасное.
Вейн слышал гул зрительного зала, где публика занимала свои места. Он оставался совершенно безучастным – он не чувствовал страха, но почему-то не мог вспомнить того Отелло, которого он столько времени репетировал. Ему непременно надо было поговорить с Фелисией, но она заперлась у себя в гримерной. Вейн цеплялся за поручни лестницы, как капитан, готовый пойти на дно вместе со своим кораблем, а Тоби, положив руку ему на плечо, пристально глядел на него.
– У тебя походка короля Лира, – с беспокойством прошептал он. – Ты шаркаешь ногами как старик. Возьми себя в руки, старина. Отелло же крепкий парень, вспомни?
– Все будет в порядке.
– Надеюсь. – Иден придвинулся ближе. – Послушай моего совета. Перестань переживать из-за Лисии. Подумай о себе. А то придется вызывать твоего дублера, а не ее.
Вейн отмахнулся от него и на минуту прислонился к старинной каменной стене, закрыв глаза, стараясь забыть о Фелисии и сосредоточиться на пьесе. Но он не имел ни малейшего представления, как он будет играть с ней в течение двух часов.
– «Опутанный красоткой. Бабий хвост…», – вспомнил он слова Яго и почти рассмеялся, настолько точно они характеризовали его самого.
Бессмысленно ждать, пока она спустится, понял он. Она останется у себя в гримерной до последнего момента, а его выход раньше, чем у нее.
Они встретятся только на сцене.


Я не могу встретиться с ним, твердила себе Фелисия за закрытой дверью своей гримерной.
Но ей придется это сделать и скоро, несмотря на стыд, чувство вины и страха, терзавшие ее.
У нее ужасно болела голова. В этот день она отчаянно пыталась разыскать Марти Куика, но все напрасно. Он только формально был приквартирован к главному штабу, поэтому у него не было ни своего кабинета, где она могла бы найти его, ни секретаря, который знал бы о его местонахождении. На ее звонок в американское посольство на Гросвенор-сквер ответил мужчина с каким-то странным акцентом и наотрез отказался признать, что когда-либо слышал о полковнике Куике. Она должна была увидеть Куика, но он растворился в военной машине, наверняка намеренно. Он прячется от нее? Очень возможно, но она все равно как-то должна помешать ему шантажировать Робби. Она не могла допустить, чтобы он разрушил карьеру Вейна.
Фелисия упорно игнорировала настойчивый стук в дверь, пока гримировалась и одевалась – она не могла встретиться с Робби, – но потом поняла, что стук был другой, сдержанный, но решительный, сигнал, а не отчаянный призыв.
– Пять минут, – раздался чей-то голос. Она ответила: «Спасибо» и повернулась к зеркалу. Она отпустила свою костюмершу – ей хотелось остаться одной. Фелисия посмотрела на свое отражение. Для роли Дездемоны она распустила волосы по плечам, использовала простой грим и надела бархатное платье с глубоким вырезом и тугим корсажем, чтобы подчеркнуть свою тонкую талию и выглядеть моложе. В конце концов Дездемона была не намного старше Джульетты.
Немногие тридцатипятилетние женщины могли бы сойти за семнадцатилетних даже на сцене, сказала она себе. Конечно, стоило приглядеться к лицу, как глаза выдали бы ее возраст. Можно было сохранить хорошую фигуру, поднять грудь, загримировать шею, но эти глаза видели в жизни гораздо больше, чем глаза молодой женщины, и там, где должна была быть надежда и радость, был только страх.
Ну, слава Богу, в театре не было такой вещи, как крупный план. Она встала и пошла к двери. Ее костюмерша, которая ждала в коридоре, начала хлопотать вокруг нее, поправлять складки костюма, стряхивать лишнюю пудру, настойчиво советовать ей расслабиться.
– Мистер Роберт уже на сцене, – сказала она Фелисии. – В хорошем голосе, насколько я могу слышать. У него такая удачная первая сцена.
– В каком он настроении?
– Ну, кажется, он немного расстроен, бедняга. Не похож на себя. Все время спрашивал о вас, дорогая. Я даже не решилась сообщить ему известие.
– Какое известие?
– О Боже, я не уверена, что мне следует и вам говорить об этом. Это о его друге, понимаете… и вашем тоже. Об американском комике Рэнди Бруксе.
– Ну, говори, в чем дело?
– Он погиб, душечка моя. Сбит в бомбардировщике над Германией вчера. Какая жалость, верно? Посылать талантливого молодого человека на смерть, когда мир полон людей, о которых никто не стал бы жалеть.
Усилием воли заставляя себя не думать о смерти Рэнди, Фелисия стояла за сценой, прислушиваясь к прекрасному голосу, не заглушаемому даже декорациями, который был такой важной частью ее счастья…
«…Я ей своим бесстрашьем полюбился,Она же мне – сочувствием своим».
Последовала такая долгая пауза, на которую решился бы не всякий актер. У нее по спине побежали мурашки, хотя она слышала эту сцену десятки раз; его голос заполнял собой театр – от кулис до самых дальних рядов балкона – такой мощный в этот момент, что публика не просто замолчала, а даже перестала, казалось, дышать… «…так… – еще одна пауза, теперь короче, готовящая зрителей к следующей величественной фразе… – колдовал я…» У нее так учащенно билось сердце, что ей казалось, оно могло в любой момент остановиться. Появился Тоби; пот струился по его пухлому лицу, на котором было удовлетворенное выражение актера, знающего, что он полностью выложился в своей сцене.
– Слушай, они сегодня полны внимания, – шепнул он Фелисии. – Хорошая аудитория – ни одного лишнего звука в зале. Когда Робби вышел в своем черном гриме, можно было услышать, как муха пролетит! Ты в порядке?
Она кивнула.
– В полном.
– Прекрасно. – Тоби наклонился ниже. Фелисия почувствовала запах пота, грима, слабый аромат трубочного табака и джина, успокаивающие своей привычностью. Она ощутила необычное спокойствие – здесь была ее семья, это был ее дом, эта сцена была равнозначна ее супружеской постели. Именно здесь были люди, которые верили ей и любили ее: не Гарри Лайл, который просто безжалостно воспользовался ее молодостью, не Марти Куик, в котором не было ни капли любви в ней, не Чарльз, который был не способен понять ее чувства, даже не бедняжка Порция, которая никогда не стала бы слушать человека, способного держать в напряжении полторы тысячи зрителей, заставляя их забыть о самих себе и своих проблемах…
– Это очень важный спектакль, – продолжал Тоби Иден. – Это секрет, дорогая, но эта надутая старая свинья Тарпон сказал Робби, что сегодня в зале присутствует кто-то из королевской семьи. Если все пройдет хорошо, ты оглянуться не успеешь, как станешь леди Вейн.
Помощник режиссера сделал ей знак. Она почувствовала, как Тоби дотронулся до ее руки. Она видела, как зашевелились его губы, когда он пожелал ей удачи, но она ничего не слышала, шагнув на край сцены и набрав в легкие воздух как ныряльщик перед прыжком в воду.
В какой-то момент, до того, как публика увидела ее, она успела окинуть взглядом зал ряд за рядом. Помощник режиссера кивнул ей, но она не обратила внимания на его сигнал – он ей был не нужен так же, как Робби. Даже не осознавая, что она делает, Фелисия вышла на ярко освещенную сцену, не слыша, казалось, оглушительных аплодисментов, раздавшихся в зале. Ее глаза были прикованы к Робби…
Сегодня она не могла его подвести.


Никогда прежде на сцене Фелисия не испытывала ничего подобного. Напряжение между ней и Робби было столь велико, что она совершенно не замечала его грим. Он не играл ревность, подозрительность, нарастающий гнев – он по-настоящему чувствовал все это, так же как она, почти бессознательно, умоляла его, убеждала его в своей верности, если не в любви.
Она ощущала его гнев, как можно ощущать ветер или волны на морском берегу; вероятно, впервые в жизни она осознанно не играла роль, а просто была Дездемоной – будто никогда прежде не была никем другим. Это было пьянящее ощущение; оно совершенно ошеломило ее. В первый раз Фелисия поняла, что чувствовал Робби, играя Ричарда, и захотела поделиться своими ощущениями с ним. Но во время антрактов он был слишком утомлен и зол на нее, хотя и ничего не говорил.
Мог ли он узнать о ней и Марти? – подумала она. Но откуда? Все, что ей удалось из него вытянуть, было обещание поговорить с ней позднее, которое в устах Робби могло означать надвигающуюся грозу – а пока ему надо было переодеться и отдохнуть, как, впрочем, и ей тоже. Спектакль, как и боевые действия, предполагал определенную дисциплину, и ее нельзя было нарушать.
Фелисия ушла в свою гримерную, Робби – в свою, и они не видели друг друга до тех пор, пока вновь не оказались на сцене; на этот раз Робби казался даже более разгневанным, чем раньше. Если бы речь шла о ком-то другом, она могла бы приписать его гнев действию алкоголя, и ей даже показалось, что она почувствовала запах виски – но это было слишком невероятно, и она отбросила эту мысль.
К следующему антракту они оба были в изнеможении. Фелисия взяла зажженную сигарету у одного из рабочих сцены и попыталась поговорить с Робби, пока он не ушел к себе в гримерную – но как на зло на лестнице появился Тоби Иден, попыхивающий своей трубкой, и выбрал именно этот момент, чтобы сообщить ему о смерти Рэнди Брукса.
Фелисия видела, как Робби схватился за поручни лестницы, будто боялся упасть. Она протянула руку и дотронулась до его руки, как бы стараясь сказать, что она понимает его чувства, но он просто посмотрел на нее как на совершенно чужого человека и стал медленно подниматься наверх. Она хотела крикнуть, что это не ее вина, Что она разделяет его горе, но ее костюмерша уже подавала ей отчаянные знаки, что пора переодеваться.
Самое худшее было еще впереди, и яростная игра Робби вызвала в ней еще больший страх. Сейчас в течение получаса она должна была терпеть его обвинения в измене, в предательстве, должна была стоять рядом с ним, пылающим гневом, как дерзкий путешественник осмелившийся заглянуть в кратер вулкана. Робби больше не играл – его собственные чувства, не поддающиеся контролю, сливались с ролью.
Она явственно ощущала его гнев – холодный резкий запах, который поднимался над запахом пота и театрального грима, и по установившейся в зале напряженной тишине понимала, что ее игра была такой же подлинной, как и его, что ее страх был искренним. Она посмотрела ему в лицо, не замечая ни утолщенного носа и губ, ни черной кожи, ни курчавого седого парика, видя только его глаза – темно-синие, с золотыми искорками, безумные от горя и ярости, глаза жестокого незнакомца – глаза, внезапно в ужасе подумала она, глаза смерти…
Она, как могла, старалась держать себя в руках, но продолжала дрожать как лист, ее голос срывался, по телу струился пот – это у нее, которая никогда не потела даже под самыми сильными софитами!
Момент, которого она боялась, настал – момент, когда он взял подушку, чтобы задушить ее.
Даже при обычных обстоятельствах эта сцена безумно пугала ее, но сегодня она была на грани обморока, уверенная, что его руки со всей силы прижмут подушку к ее лицу, и она задохнется. Глаза Робби, казалось, стали совершенно безжизненными, такими же черными и сверкающими, как его кожа, в резком свете огней рампы.
Она узнала его слова даже не слыша их:
«Если у тебяЕсть неотмоленное преступленье,Молись скорей…»
Она похолодела, когда он прижал подушку к ее лицу. Он резко толкнул ее на кровать, придерживая ее коленом, и, отчаянно хватая ртом воздух, Фелисия со всей ясностью поняла, что он собирается убить ее сейчас, здесь, на сцене в присутствии полутора тысяч зрителей.
В легких у нее не осталось воздуха. Грудь пронзила острая боль. Она увидела яркие цветные искры перед глазами. В ушах появился гул, будто она тонула в воде. Ее охватил такой ужас, с которым она была не в силах справиться.
Она начала вырываться, брыкаться, оттолкнула Робби, который от неожиданности отпрянул и растерянно выронил подушку. Потом даже не осознавая, что она делает, и не понимая, откуда у нее взялись силы, она испустила вопль, эхом зазвеневший в зале, который никто из присутствующих не принял бы за элемент спектакля, и закрыв лицо руками, убежала со сцены.
Она не остановилась, пока не оказалась на улице, прямо в театральном костюме, продолжая слышать у себя за спиной его голос…
«За эту ложь ее сожгут в геенне.Ее убийца я».



Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Идеальная пара - Корда Майкл


Комментарии к роману "Идеальная пара - Корда Майкл" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100