Читать онлайн Идеальная пара, автора - Корда Майкл, Раздел - Сцена восемнадцатая в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Идеальная пара - Корда Майкл бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 10 (Голосов: 12)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Идеальная пара - Корда Майкл - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Идеальная пара - Корда Майкл - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Корда Майкл

Идеальная пара

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Сцена восемнадцатая

Фелисия всегда считала отель «Клариджез» шикарным. Даже сейчас она почувствовала легкое волнение, когда швейцар проводил ее от такси до парадного подъезда на Брук-стрит.
Длинный мраморный вестибюль неизменно приводил ее в прекрасное настроение, потому что в ее памяти он ассоциировался с периодом ее взросления. Сюда в ресторан иногда приводил ее отец на чашку чая, когда она была маленькой девочкой, здесь она обедала с дядей Гарри, когда они приезжали в город, чтобы посетить театр или картинную галерею, сюда приглашал ее на коктейль Чарльз в период своего непродолжительного ухаживания. К тому же это было место вроде бара «Веранда-Грилль» на борту «Куин Мэри» или «Поло-Лаундж» в отеле «Беверли-Хиллз», где весь персонал сразу преображался при виде какой-нибудь шикарной, знаменитой или богатой личности.
Фелисия наслаждалась своей известностью и не стыдилась этого. Еще ребенком она входила в этот оформленный в стиле «ар деко» зал и мечтала, что однажды при виде нее люди будут шептать друг другу: «Потрясающе! Это же Фелисия Лайл! Как она прекрасна!». Тогда она не знала, какую форму примет ее слава, но она уже представляла себя взрослой, красивой, одетой в меховое манто, легкомысленную шляпку, туфли из крокодиловой кожи на высоких тонких каблуках и дорогой бриллиантовый браслет, когда все женщины вокруг будут с завистью смотреть на нее, и мужчины будут пожирать ее глазами, а обслуживающий персонал будет ей кланяться и говорить: «Счастливы вновь видеть вас, мисс Лайл». Хотя ее мечта давно сбылась, она по-прежнему испытывала удовольствие, которое нисколько не уменьшилось с годами.
Она вошла в «Каузери», маленький «американский» бар с приглушенным светом, где за столиком в углу ее уже ждал Марти Куик; вокруг сидели генералы и адмиралы, некоторые со значительно более молодыми женщинами в военной форме. У всех были напряженные лица, будто они ждали новостей – но на пятом году войны так выглядело большинство людей.
Марти отложил свою сигару, встал и поцеловал Фелисию в щеку. Он светился от удовольствия, но она догадывалась, что ему просто льстила зависть других мужчин с двумя и тремя звездами на погонах и целым рядом наград на груди.
– Садись, – в своей обычной грубоватой манере произнес он. – Ты выглядишь великолепно.
– Я чувствую себя как голубь, вернувшийся в ковчег.
type="note" l:href="#n_108">[108]
Куик удивленно поднял брови.
– Не понял.
– Символ мира. Знак того, что потоп отступает, и уже видна суша. Кроме бармена, я здесь единственное гражданское лицо.
– Ты права. Слышала новость?
– Какую?
– Второй фронт открыт. Сегодня утром мы высадились в Нормандии.
После стольких дней ожидания она с трудом поверила в это. Она знала, что это еще ничего не значило – война могла затянуться еще на годы, пока немцы будут сражаться за каждый окоп, а их бомбы падать на Лондон, или операция по высадке войск в Европе могла потерпеть провал, тогда вообще было невозможно предположить, сколько времени продлится война. Но все равно Фелисия вдруг почувствовала необыкновенную легкость, дыхание надежды, уверенность в том, что страх и уныние скоро кончатся.
– Все прошло успешно? – спросила она. Марти пожал плечами.
– Говорят, что да. Тяжелые бои, большие потери, но похоже, мы там закрепились наконец. Второй фронт открыт для бизнеса, детка! Готов поспорить, что мы будет в Париже 14 июля. Как насчет того, чтобы нам с тобой отметить День взятия Бастилии в Париже, а, Лисия? Остановимся в «Ритце», посмотрим на фейерверк с Тур-де-Аргент, потанцуем на улицах?
Она засмеялась. Это была замечательная идея, как раз то, что ей очень нравилось.
– Посмотрим, – сказала она. – Но, наверное, мы с Робби будем работать в это время.
– Эй, я не приглашаю Робби. К черту его! Я приглашаю тебя! Слушай, мы можем уже начать отмечать высадку наших войск в Европе. – Он щелкнул пальцами, и появился бармен с бутылкой «Дон Периньон» урожая 1933 года. Фелисия любила всякое хорошее вино, невзирая на марку и происхождение, и она догадалась, что это было самое дорогое вино в здешнем ресторане. Официант принес хрустальную вазочку, полную икры, на льду, а бармен открыл шампанское; хлопок был чуть слышным, а не резким, как бывало в том случае, когда неумело обращались с бутылкой или вино было менее качественным.
Куик критически осмотрел стол.
– Я заказал поджаренный ржаной хлеб, и белый тоже, – возмутился он. – И можете убрать этот дурацкий нарезанный лук. Если я американец, то это еще не значит, что я ничего не понимаю в еде, черт возьми.
– Слушаюсь, полковник Куик. – Бармен быстро отдал распоряжение официанту, в кухне бара забегали люди, Фелисия слышала слова: «Живее, живее!» и почти мгновенно поджаренный хлеб уже лежал на столе, шампанское было налито в запотевшие бокалы, а неприятное дополнение к икре убрано.
Куик имел сходный с Гарри Лайлом дар полностью подчинять себе официантов, хотя в его случае это не было естественной привычкой аристократа, а просто твердым намерением во что бы то ни стало добиться своего, подкрепленное щедрыми чаевыми. В шоу-бизнесе все знали Куика, как мастера «подмазать» – он каждому давал в лапу, а его визит в ресторан или гостиницу напоминал возвращение героя домой с войны.
– Подарок от коммунистов, – сказал он, накладывая ложкой икру на тост и подавая Фелисии. – Сталин захотел иметь все голливудские картины, и я достал ему копии. Ты любишь водку? Я пришлю тебе ящик. Посольская, настоящая, без подделки, а не ваше обычное экспортное дерьмо.
– Я люблю водку, но совсем чуть-чуть и очень холодную. Она сразу ударяет в голову.
– Да. Теперь когда ты сказала, я вспомнил. Но давай забудем о водке. – Он поднял свой бокал и чокнулся с ней. – За ваше здоровье, как говорят здесь у вас. За победу, за мир – и пусть снова вернутся хорошие времена.
– За это я выпью.
– И за тебя, Лисия. – Он наклонился вперед, нахмурившись, будто его попросили сделать серьезное выражение лица. Его лицо редко выражало то, что занимало его мысли в этот момент, но сейчас он был воплощением искренности. – Послушай, – сказал он, понизив голос до шепота, – можно я скажу тебе одну вещь?
Она кивнула.
– Я восхищаюсь тобой, – произнес он медленно и серьезно. Он положил ей руку на колено – просто быстрое, легкое прикосновение. – Я хочу сказать, что ты тоже одержала свою победу, Лисия. В Лос-Анджелесе ты была выбита из седла. Многие уже сбросили тебя со счетов, но ты вернулась! И вот какая ты сейчас: более прекрасная, чем раньше, замужем, играешь Шекспира, черт возьми – знаешь, что это значит?
Она покачала головой. Рука Куика снова легла ей на колено. На этот раз он задержал ее там, то ли чтобы подчеркнуть свои слова, то ли потому, что он подходил к своей главной мысли. Ей показалось, что на этот раз рука легла несколько выше, почти на то место, где был верхний край ее чулок, но она не придала этому большого значения, потому что лицо Марти было совсем близко, его глаза, влажные от переполнявших его эмоций, смотрели прямо ей в глаза.
– Это требует мужества! – сказал он. – Именно это я хотел сказать. Ты очень смелая женщина, помимо того, что очень сексуальная и красивая.
– Ты забыл «талантливая». Он засмеялся.
– Я сказал «талантливая», разве нет? Должен был сказать. Если нет, то просто потому, что я немного смущаюсь. В тебе есть класс. Ты обладаешь всеми достоинствами на свете. Но главное – мужество. Для меня ты – необыкновенная личность. – Он замолчал, как будто только что закончил длинную речь.
– Спасибо, Марти, – сказала она, искренне тронутая, хотя и немного настороженная.
– Не надо меня благодарить, черт возьми. Я просто сказал тебе правду. Еще шампанского?
Она протянула свой бокал, который бармен и официант сразу бросились наполнять. Возможно, было неразумно пить шампанское на почти пустой желудок, съев только пару ложек икры, но утренняя репетиция была такой напряженной, что она чувствовала потребность выпить.
– Ешь, – велел ей Куик.
Сам он густо намазывал икру на хлеб, будто не ел неделю. Он ел жадно, без всякого изящества, зачерпывая побольше икры и время от времени облизывая ложку.
– Отличное качество, – сказал он. – Я знаю толк в икре. Занимался ресторанным бизнесом, знаешь? Работал в ночных клубах, барах. Никогда не мог понять, зачем люди заказывают икру, потом поганят ее луком, сметаной, рублеными яйцами… Когда есть что-то хорошее, лучше есть это просто так, верно?
– Верно. Я не знала, что тебя интересуют кулинарные тонкости, Марти.
– В ресторанах, где я работал, мы делали деньги в баре или на представлениях, а не на еде. Но если ты хочешь хорошо заработать, ты должен дать людям все самого хорошего качества, улавливаешь? У меня всегда был хороший шеф-повар, хороший метрдотель, настоящие профи, и я прислушивался к ним – бессмысленно нанимать хороших специалистов, если ты не собираешься у них ничему учиться – так я многое узнал о еде. Это не самое главное в моей жизни, но зачем есть всякую гадость, когда можно этого не делать?
– Действительно, зачем? Мне нравится такой подход к жизни. – Она протянула свой бокал, чтобы ей налили еще шампанского. С Марти Куиком было приятно проводить время, потому что не надо было уделять большого внимания тому, что он говорит. До тех пор, пока ты делаешь вид, что соглашаешься с ним, он счастлив.
– Класс, – с жаром произнес он. – Вот что имеет значение. Я всегда говорил своим людям: я не против, если в баре сидят проститутки, они часть нашего бизнеса, но если они выглядят, как проститутки, вышвырните их за дверь. Приятные, симпатичные девушки, хорошо одетые, классные – это полезно для дела.
– Мне кажется, я никогда не видела ни одной проститутки, в которой чувствовался бы класс.
– Дорогая, ты просто не встречалась с моей второй женой. Или с четвертой. Во всяком случае, в тебе есть класс, настоящий, самой высшей пробы, и это мне в тебе нравится. Я хочу, чтобы мы были друзьями.
– Я считала, что мы и так друзья, Марти.
– Ну, да. Я имею в виду друзьями. Слушай, ты что-то ничего не ешь.
– Я уже поела, спасибо, Марти. Немножко икры вполне достаточно. Мне как-то не хочется весь ленч только и делать, что есть икру.
– А кто сказал, что мы будем есть только икру, детка? Как насчет отбивной из молодого барашка? Со свежей картошкой? Салата под сырным соусом, как дома? Хорошего камамбера? Свежих персиков со сливками?
Фелисия удивленно уставилась на него. Они с Робби получали сверх рациона разные продуктовые посылки от своих американских друзей и поклонников, не говоря уже о периодических подарках от дяди Гарри, но отбивные из молодого барашка были неслыханной роскошью, а камамбер – просто немыслимой.
– Как тебе удалось достать все это, Калибан? – спросила она.
Он беззаботно улыбнулся. У него были удивительные зубы – белые, сияющие, несмотря на то, что он постоянно курил сигары – зубы, которые можно встретить только у американских мужчин. Они делали его улыбку странно привлекательной, похожей на улыбку испорченного мальчишки.
– С отбивными все было просто. Я вспомнил, что ты их любишь – ты их ела в Чикаго накануне премьеры «Ромео и Джульетты». Я заказал их в ресторане. А вот с камамбером была совсем другая история! Я оказал пару мелких услуг одному генералу-лягушатнику из штаба Де Голля, и он велел одному из своих людей, которые направлялись в Англию для встречи с лидерами Сопротивления, привезти мне сыр. Его купили в Париже на прошлой неделе.
– Ты все это выдумал, Калибан.
– Клянусь могилой матери! Нет, к черту, лучше я покажу тебе оберточную бумагу. Я лгу только в самых важных случаях. В мелочах ты можешь доверять мне на все сто процентов.
– Ходили слухи, что ты не всегда возвращаешь деньги, которые занял.
Он сделал обиженное лицо.
– Это же не ложь, прелесть моя! Это мошенничество и воровство. Этим я занимаюсь, не отрицаю. Так что мы будем есть? Ты голодна?
– Конечно. У меня была трудная репетиция утром.
– Жаль, что я не видел.
– Не жалей, Калибан. Тебе было смертельно скучно на репетициях «Ромео и Джульетты». В твоем представлении, репетиция – это когда много хорошеньких девушек задирают ножки.
– Что в этом плохого. – Он не спеша пил шампанское, задумчиво поглядывая на нее поверх края бокала. – Все равно мне было интересно. Просто тогда у меня мысли были заняты другими делами, которые ждали меня в Нью-Йорке, а тут еще Робби доставлял мне массу хлопот. Знаешь, я всегда любил наблюдать за работой профессионалов. Когда я был мальчишкой, я ходил по утрам на ипподром смотреть, как тренируют лошадей. Если хочешь узнать, на какую лошадь поставить свои денежки, посмотри их на тренировке, а не на скачках. На скачках можно оценить лишь жокеев и все.
– Не слишком-то лестное сравнение, Калибан.
– Это не сравнение, Лисия. Просто мое мнение. Ты узнаешь больше, наблюдая за тренировкой, чем за готовой работой. Мне все же хотелось бы увидеть, как вы с Робби работаете вместе. Как он? Все еще злится на меня за этот паршивый торт?
– Честно сказать, он больше злится на меня, чем на тебя. Ему совершенно не понравился твой торт, но еще меньше ему понравилось, что я взяла кинжал Филипа Чагрина, чтобы разрезать его.
Куик сделал глоток шампанского; на его лице появилась мальчишеская улыбка. Он так умело изображал крутого парня, что все забывали, насколько он молод. Он сумел столько всего натворить за свои тридцать два года жизни.
Он свободно держал в пальцах сигару, ее кончик слабо светился. Она была огромной, как у Черчилля; ходили слухи, что он стал личным поставщиком сигар для премьер-министра. Как большинство самых невероятных историй, рассказанных самим Куиком или о нем, эта была правдивой. Он нашел в Голливуде работу для племянника президента Рузвельта; он достал копии всех вестернов для генерала Эйзенхауэра, чтобы он мог смотреть их по вечерам у себя в штабе; он организовал издание в Америке книги генерала Де Голля о войне и уговорил Аарона Даймонда стать литературным агентом генерала – энергичная щедрость Куика просто не знала границ, когда дело касалось сильных мира сего, и он ничего не требовал взамен за свои услуги. Ему служил достаточной наградой тот факт, что все знали, что он вхож в Белый Дом или на Даунинг-стрит, 10.
Его пальцы были поразительно тонкими для такого приземистого, крепко сбитого мужчины, ногти были ухоженными, кожа выглядела загорелой, даже здесь в Англии, где солнце никогда не светило больше часа в день. Хотя он никогда не ходил пешком больше, чем того требовала необходимость, у него была атлетическая фигура – узкая талия и широкие плечи, и создавалось впечатление, что он по-прежнему мог бы продержаться несколько раундов на ринге.
У него была репутация мастера арм-рестлинга,
type="note" l:href="#n_109">[109]
и однажды он одержал победу над Хемингуэем, выиграв тысячу долларов, во время импровизированного матча в «Ротонде»
type="note" l:href="#n_110">[110]
в Париже, где судьей была Марлен Дитрих. Эту историю Фелисия всегда считала вымыслом, пока не увидела фотографию в доме Марлен в Коулдуотер-Каньон.
– Кинжал Чагрина? – переспросил Куик. – Мне он показался бутафорским.
– Это актерский эквивалент меча короля Артура, Марти. Он когда-то принадлежал Шекспиру.
– Шутишь! – Он усмехнулся. – Неужели это тот самый кинжал, который Шекспир подарил Ричарду Бербеджу? И он переходил разными путями от Гаррика к Кину, а от него к сэру Генри Ирвингу и далее? Тогда это действительно своего рода меч короля Артура. «Экскалибур»,
type="note" l:href="#n_111">[111]
верно я сказал? – Он победно улыбнулся.
Фелисия рассмеялась.
– Ты всегда полон сюрпризов, Калибан. Как тебе это удается?
Он скромно пожал плечами.
– Читаю, детка. Я страдаю бессонницей. Если ты не можешь заснуть, когда ляжешь спать, что тебе остается делать всю эту проклятую ночь? Читать или таращиться на эти дурацкие стены.
– Я этого не знала.
– Догадываюсь. Но почему этот зазнайка Чагрин отдал кинжал?
– Робби говорит, что это был благородный жест.
– Разрази меня гром! Филип просто хочет, чтобы люди думали, будто у него больше достоинств, чем у Робби. Он не может победить Робби как актер, потому что у него не хватает мужества и таланта, поэтому он сделал единственное, что ему осталось – с достоинством сдался, чтобы все потом говорили о его благородстве. Очень умный ход, если разобраться. Подумай о другом, детка: Филипп вручил Робби этот дурацкий кинжал, верно? Это в какой-то мере ставит его выше Робби, понимаешь? Это он, Чагрин, решил, кто получит награду, будто Робби всего лишь смышленый ученик, а он – директор школы.
– Наставник. Да, я понимаю, что ты имеешь в виду. – Как обычно, макиавеллиевский взгляд Куика на жизнь был весьма убедителен.
– Наставник, директор, какая разница. Если кто-то что-то делает для тебя, ты всегда должен спросить, зачем ему это. Робби следовало задать этот вопрос, когда я заплатил его долги в Лос-Анджелесе.
– Наши долги.
– Его, Лисия. Если бы это были твои долги, поверь мне, я бы заплатил их и разорвал твое долговое обязательство. – Он перевел взгляд на дверь, где стоял метрдотель с меню в руке, стараясь привлечь его внимание. – Ленч, – сказал Марти, поднимаясь из-за стола. – Не стоит дожидаться, пока отбивные пережарятся. Нам лучше подняться в мой номер.
Несмотря на легкое опьянение, Фелисия при этих словах удивленно уставилась на него.
– В твой номер? Калибан! Я – порядочная замужняя женщина!
– Ну и что? Просто там удобнее, и можно спокойно поговорить. У нас чисто деловая встреча. Я думал, ты это поняла. Если бы я хотел затащить тебя в постель, я бы не стал этого делать в присутствии двух официантов, верно?
– Говорят, иногда случается и не такое. Все же я думаю, ты прав.
Номер Куика действительно оказался более удобным местом. Один официант придвинул ей стул, пока второй стоял рядом с графином красного вина, а метрдотель проверял, все ли в порядке.
В камине горел огонь, вся комната была заставлена цветами, а на изящном антикварном мольберте у окна стоял небольшой натюрморт Ренуара с изображением цветов, краски которого, казалось, горели ярче огня. Фелисия внезапно мысленно увидела себя ребенком в белом платьице и шляпке, украшенной полевыми цветами, бегущим по цветущему саду туда, где ее ждали отец и мать; отец был необыкновенно привлекателен в светлосером костюме, а мать была одета в платье из шифона пастельных тонов, развевающееся на ветру.
– «Ришебур 27» – услышала она голос Куика, произнесший название вина с удивительно хорошим произношением. – Я помню, тебе оно понравилось, когда мы обедали все вместе в Нью-Йорке в «Павильоне» после посещения Всемирной выставки. – Он обратился к официанту: – Надеюсь, вы дали ему достаточно времени постоять открытым?
– Конечно, полковник, – вежливо ответил официант, низко поклонившись. – Я сам открыл его сегодня утром в одиннадцать. Думаю, вы останетесь довольны.
– Надеюсь.
Она подождали, пока им подадут отбивные; аромат, наполнивший комнату, был как напоминание о прежних, счастливых днях. Фелисия пригубила вино и удовлетворенно кивнула. Официант не подвел Куика.
– Какой симпатичный маленький «ренуар», – сказала она, указывая на картину.
Куик попробовал вино и кивнул официанту.
– Нормально, – сказал он. – Перестань ухмыляться. Я выбрал вино, черт возьми, а не тебя. – Он вернулся к своей тарелке, разрезал отбивную и внимательно посмотрел на нее, чтобы убедиться, того ли она цвета. – Эх, вы – англичане! Это не «симпатичное маленькое» что-то. Это великое произведение.
– Возможно. Я не знала, что ты – коллекционер.
– Я уже давно коллекционирую хорошую живопись. Хемингуэй брал меня с собой к Пикассо, о, я не помню, в тридцать пятом или в тридцать шестом, когда я был в Париже, и я купил пару картин у Пабло, те, которые он даже не хотел продавать, так они были хороши… Нельсон Рокфеллер
type="note" l:href="#n_112">[112]
практически стоял передо мной на коленях, чтобы уговорить меня подарить их Музею современного искусства, но мне нравится иметь их там, где они сейчас – в моей спальне в Нью-Йорке. Потом я нашел несколько работ Шагала,
type="note" l:href="#n_113">[113]
Брака,
type="note" l:href="#n_114">[114]
и скоро у меня сложилась настоящая коллекция. У своего дома в Лонг-Айленде я устроил сад со скульптурами, гораздо лучше, чем у Билли Роуза – Мур,
type="note" l:href="#n_115">[115]
Бранкузи,
type="note" l:href="#n_116">[116]
Роден.
type="note" l:href="#n_117">[117]
Когда Олдос Хаксли
type="note" l:href="#n_118">[118]
увидел его, он сказал, что это самое лучшее, что он увидел в Америке помимо Тихого океана. Поверь мне на слово, это очень ценный «ренуар», с безупречным происхождением. Два директора музея готовы были перерезать мне глотку, когда узнали, что я купил его. – Он усмехнулся. – Как отбивная?
– Великолепная. Что ты собираешься делать с картиной, Марти. Отправить ее в Штаты?
– Это не моя картина.
– Мне показалось, ты сказал, что купил ее?
– Купил. Но она не моя. – Он продолжал жевать и глотать, запивая еду вином, время от времени качая головой как бы от удивления, будто он думал о том долгом пути, который привел его от работы вышибалой в баре и выполнения мелких поручений для бутлегеров
type="note" l:href="#n_119">[119]
с Кони-Айленда к шикарному номеру в «Клариджезе» и картине за тридцать тысяч фунтов. – Она твоя.
Фелисия поставила свой бокал. Крепкое вино после шампанского слегка опьянило ее.
– Моя, Калибан? Что ты имеешь в виду?
– Я купил ее для тебя. Как только я ее увидел, я подумал о тебе. Не знаю почему, но что-то в этих цветах, красках – черт! – я понял это и все. Смешно, здесь нет ничего, кроме цветов, но это очень чувственная картина, если ты посмотришь на нее подольше. Во всяком случае, она – твоя. Наслаждайся ею на здоровье. – Он поднял бокал. – Лэхайм, как говорят евреи, – произнес он, будто принадлежал к ним.
– Марти, я не могу принять ее.
– Почему, черт возьми?
– Ну, во-первых, что подумает Робби? Куик продолжал спокойно есть.
– Пусть Робби, мать его, думает что хочет. Это мой подарок тебе, вот и все.
– Но почему? Чего ради?
– Почему я не могу сделать тебе подарок без всякой причины? Просто мне так захотелось. Может быть, когда я впервые увидел тебя в Нью-Йорке, где мы с тобой и с Робби говорили о постановке «Ромео и Джульетты», я подумал, что ты – самая красивая, изысканная и талантливая женщина, какую я когда-либо встречал, и никакие последующие события не заставили меня изменить это мнение.
Он улыбнулся грустной мальчишеской улыбкой.
– Черт возьми, – смущенно сказал он, отводя взгляд, – дело в том, что я влюбился в тебя с первого взгляда, если хочешь знать, и с тех пор я люблю тебя. И наверное, всегда буду любить, кто знает? И никогда за все эти годы – четыре, верно? – я не попытался завязать с тобой интрижку или отбить тебя у Робби.
Он покачал головой, как бы удивляясь сам себе.
– Это не мой стиль, дорогая, ты меня знаешь. Если я вижу ту, что мне нравится, я добиваюсь ее, замужем она или нет. Мне говорят либо «да», либо «нет», и все. Я не привык умолять или испытывать жалость к себе. Впервые в жизни я страдаю от любви. – Он горько рассмеялся. – Марти Куик страдает от любви? Черт, если бы мне кто-то сказал об этом, никогда бы не поверил!
– Вот такая история, – закончил он и постучал по стенке своего бокала, что заставило официанта тут же прибежать из соседней комнаты. – Мы выпьем еще немного за десертом, и принесите бумагу, в которую был завернут сыр, чтобы дама могла посмотреть.
– Слушаюсь, сэр.
Фелисия не поднимала глаз от тарелки, пока ее не унесли. Было что-то очень трогательное – или наивное, как посмотреть – в его чувствах, которые он скрывал все эти годы.
– Марти, – тихо сказала она. – Я польщена твоим признанием. Я хочу сказать, я тронута. – Она протянула руку и дотронулась до его руки.
Он оттолкнул ее.
– Тронута? Не говори мне эту чушь! Я люблю тебя. Ты меня не любишь. Таков итог. Просто сделай мне одолжение и возьми эту чертову картину. И убеди Робби делать фильм. Это все, что я прошу.
На стол был подан сыр вместе с оберточной бумагой, положенной отдельно на серебряный поднос, потом официант удалился.
– Я не могу сделать ни того, ни другого, Марти. Ты же знаешь, – сказала Фелисия.
– Что с вами обоими? Робби берет четыреста тысяч долларов моих денег, подписывает контракт, а потом не хочет делать фильм…
– Он вернет тебе деньги, Марти. По частям, но непременно вернет.
– Мне не нужны его деньги по частям! Мне нужен он. А тебе я предлагаю прекрасную картину от всего сердца, с любовью, а ты равнодушно отвергаешь мой подарок. Меня все считают крутым парнем, гангстером, человеком, которого все предпочитают ненавидеть – а вы двое заставляете меня выглядеть каким-то слабаком.
– Марти, Робби благодарен тебе за то, что ты сделал, он намерен вернуть тебе деньги, как бы трудно ему ни было, но он не хочет тратить целый год на «Дон Кихота», к тому же, даже если бы он согласился, ты все равно не смог бы найти деньги до тех пор, пока не кончится война, и ты это знаешь. Он тоже это знает.
Куик отрезал себе кусочек сыра, попробовал и улыбнулся.
– Есть вещи, которые умеют делать только французы, – сказал он. – Сыр – один из них… Послушай меня внимательно, детка, – сказал он, подняв руку в предупреждающем жесте. – Прежде всего, я собираюсь достать деньги и я собираюсь снимать этот фильм – так что не учи меня жить. Есть кое-что еще, что тебе надо знать. Когда я занял деньги, чтобы дать их Робби, мне пришлось занять их у очень крутых людей. Я дал им определенные обещания, понимаешь? Это обещания, которые непременно надо сдержать.
– Я помогла бы тебе, Марти, если бы могла, но я не в состоянии убедить Робби изменить свое решение. В этом вопросе.
– Перестань, Лисия. Ты можешь из него веревки вить.
– Больше не могу.
– Не верю. Слушай, Лисия, это будет большой, большой фильм – настоящее событие, понимаешь, что я хочу сказать? Это будет первый большой послевоенный проект, может быть, первый фильм, который закупят для телевидения. Робби должен быть счастлив принять в нем участие, детка. Он еще поблагодарит меня, вот увидишь.
– Он уже не тот актер, что был раньше. И другой человек.
– Я знаю об этом. Черт возьми, Лисия, я же не дурак. Он на вершине славы! Прекрасно. Я рад за вас обоих. Я даже слышал из очень надежных источников, что он скоро получит дворянское звание. Ты станешь леди Вейн, если это имеет для тебя значение.
– Не думаю, что этот вопрос уже решен.
– Решен, поверь мне, – возразил он. Он закурил новую сигару и глубоко затянулся. – Послушай, – почти шепотом сказал он, – возьми картину, прошу тебя. Просто, чтобы показать, что ты на меня не сердишься. И поговори с ним. Попытайся. Разве мне часто случается просить?
– Я не могу.
Он пожал плечами, потом встал из-за стола, снял картину с мольберта и пошел с ней к камину. Он посмотрел на полотно, затем отодвинул экран камина.
– Марти! – закричала Фелисия. – Ты не сделаешь этого!
– Почему? Я заплатил за нее, и могу делать с ней что захочу.
Зажав в зубах сигару, он стал засовывать картину в камин, расшевелив кочергой угли.
Фелисия вскочила, бросилась к нему и выхватила полотно. Позолоченная рама слегка подпалилась, но сама картина не пострадала. Она прижала ее к себе.
– Ты сошел с ума, – едва вымолвила она.
– Нет. Но я всегда держу слово, Лисия. Не забывай об этом.
Она стояла рядом с ним, дрожа от неожиданного потрясения, увидев, что он был готов уничтожить бесценное произведение искусства только, чтобы добиться своего. Она взяла его руку и сжала ее, подумав, каким странно растерянным и беспомощным он выглядит – такой же беспомощной была и она в тот день, когда он ударил ее, чтобы привести в чувство. Он ничего не сказал. Потом он обнял ее, крепко прижал к себе и поцеловал.
Она высвободилась, по-прежнему держа картину.
– Я думаю, мне лучше уйти.
– Останься. Нам еще о многом надо поговорить.
Она покачала головой.
Она убежала, пока еще могла убежать.


Фелисия подумала было о том, чтобы рассказать Робби о встрече с Куиком, но решила не делать этого. Говорить ему, как он нужен Марти в «Дон Кихоте» – просто необходим – было бы напрасной тратой времени. Рассказать ему о картине было бы еще глупее. Она завернула картину в полотенце и положила в шкаф, решив в ближайшее время восстановить поврежденную раму. Потом у нее еще будет случай все рассказать Робби. А пока она утешалась мыслью, что «ренуар» в ее руках в большей безопасности, чем у Марти.
В эту ночь, когда Робби лег в постель рядом и заснул как убитый, даже не прикоснувшись к ней, утомленный долгими репетициями и множеством проблем в театре, Фелисия долго лежала без сна, закрыв глаза, представляя себе «ренуара» на стене напротив кровати; краски картины сияли будто освещенные прожектором.
Она уткнулась лицом в подушку, но все равно видела перед собой картину.
Фелисия отлично знала, что признание Марти в любви было вызвано в большей степени надеждой, что таким образом он сможет использовать ее, чтобы повлиять на Робби – не надо было быть гением, чтобы догадаться об этом, – все же она верила, что он действительно ее любит. Между ними всегда было сильное взаимное влечение, даже во время той истории с «Ромео и Джульеттой», хотя она и презирала себя за подобные чувства.
Она встала, спустилась вниз, налила себе выпить и закурила сигарету. Она сидела в темноте, вспоминая поцелуй Марти, его объятия, ощущение его тела. Она знала, что самое лучшее, что она могла сделать – самое разумное и правильное, – это избегать встреч с ним. Марти был опасным человеком – она слишком часто слышала об этом, чтобы сомневаться, и встречаться с ним означало бы играть с огнем – особенно сейчас, когда решается вопрос о вручении Робби дворянства.
Наконец Фелисия решила отправить картину назад с запиской. Элис сможет отнести ее в «Клариджез» и чем скорее, тем лучше.
Немного успокоившись, она поднялась в спальню, надеясь, что пару часов ей все же удастся поспать.


– Мистера Куика, пожалуйста.
– Одну минутку, мадам.
Она держала под мышкой завернутую в бумагу картину. Она принесла ее в театр и оставила на время репетиции у себя в гримерной, а потом пришла сюда, сама не зная почему, решив собственноручно вернуть ее.
Держать картину дома казалось ей ужасным предательством. Она не беспокоилась, что Робби может найти ее – если только у него вдруг не проснется такое любопытство, что он начнет проверять ящики ее стола и все полки в шкафу!
– Мистер Куик спустится через несколько минут, мадам, если вы не против подождать.
– Скажите мистеру Куику, что я лучше поднимусь к нему. – Легкое беспокойство за свою репутацию заставило ее подумать о том, что она рискует быть увиденной в холле «Клариджез», в ресторане которого в это время дня половина светского Лондона пьет чай или сидит в баре за коктейлем. Она не решилась даже оглянуться по сторонам, чтобы посмотреть, есть ли тут знакомые лица, потому что это выглядело бы подозрительно.
– Хорошо, мадам, – сказал дежурный. – Отнести ваш сверток наверх?
Она покачала головой. Она пришла сюда, чтобы лично вернуть картину Куику.
Она вручит ему ее и уйдет.
Дверь была открыта. Фелисия вошла в гостиную, но там никого не было. Она услышала шум льющейся в ванной воды.
– Я скоро! – крикнул Куик. – Садись и выпей чего-нибудь.
В камине горел огонь, на столе стоял серебряный поднос с бутылками, стаканами и вазой с лимонами и лаймами, неслыханной роскошью в военной Англии. Фелисия подошла к столу, чтобы посмотреть газеты, хотя как почти каждый в Англии она слушала новости Би-би-си по три раза в день, отчаянно надеясь услышать что-нибудь новое о боях в Европе.
Корреспонденция Куика была разбросана по всему столу – старые экземпляры «Верайэти» и «Холливуд-репортер», подборки вырезок, присланных из Нью-Йорка, счета от лучших английских портных и обувщиков. Фелисия почувствовала стыд и любопытство, но второе было сильнее – она никогда не могла устоять перед тем, чтобы не взглянуть на чужой письменный стол. Куик вовсе не старался что-то скрыть, что обычно было признаком того, что среди его бумаг не было ничего интересного. Ее внимание привлек бледно-голубой лист бумаги с простым и элегантным тиснением сверху «Даунинг-стрит, 10, Лондон», на котором аккуратным почерком Уинстона Черчилля было написано несколько строк с выражением благодарности полковнику Куику за какую-то услугу – он был оставлен на видном месте намеренно. Фелисия улыбнулась. Знаменитый талант Марти устраивать самому себе продвижение по службе не покинул его и сейчас. Странно, что из-под этого документа выглядывал уголок письма, написанного явно женским почерком.
Фелисия осторожно потянула его к себе, пока не смогла прочитать несколько строк. «…ты поступил как последний подонок, сделав так, что я оказалась у этой волосатой обезьяны Фрухтера с его огромными ручищами… Я не заслужила такого обращения, и ты это знаешь! Не желаю тебе ничего хорошего. Сильвия».
Под кожаное пресс-папье была подсунута карточка с грифом отеля «Ритц», на которой Марти нацарапал своим решительным почерком с таким сильным нажимом, будто хотел ручкой прорвать бумагу, всего одну строчку: «Билли Дов, «Лиса и виноград», и внизу номер телефона. Все вокруг этой надписи было изрисовано сложным орнаментом из символов доллара и фунта стерлингов, как будто Марти машинально чертил на бумаге, разговаривая с кем-то по телефону, с тем же Довом, возможно. Имя «Билли Дов» показалось Фелисии знакомым, только она не могла вспомнить, где она его слышала. Был, конечно, знаменитый артист английского мюзик-холла по имени Вилли Дов, но он, пожалуй, принадлежал к поколению ее матери. Ей показалось маловероятным, чтобы Марти решил пригласить старого Билли в свое бродвейское шоу, но она не успела дальше обдумать свою мысль, как дверь спальни открылась, и появился сам Марти, свежевыбритый, в шелковом халате и с сигарой в зубах.
– Ты налила себе выпить? – спросил он. Он радостно улыбался и был нисколько не удивлен ее появлением.
– Нет еще. Я имела в виду, мне не хочется пить. Я просто зашла на минутку.
Он заметил сверток.
– Чтобы вернуть мне эту проклятую картину?
– Да.
Он пожал плечами.
– Да брось ты ее. Что значит какой-то «ренуар» для друзей? – Накануне он настаивал, чтобы она взяла картину. Сегодня ему это уже было безразлично. Даже для такого импульсивного человека, как Куик, это была слишком разительная перемена. Он подошел к подносу с напитками, взял бутылку шампанского и мастерски открыл ее. Фелисия невольно подумала, было ли шампанское постоянно у него в номере, или он просто чувствовал, что она вернется.
Он наполнил два бокала, и они выпили.
– Робби велел вернуть картину?
– Я не рассказала ему о ней.
– Ну, это по крайней мере было умным шагом. Ты могла прислать ее с посыльным. Тебе не стоило нести ее самой.
– Мне было по пути.
– В самом деле? Выходит, я не так хорошо знаю Лондон, как думал. Как прошла репетиция?
– Ужасно.
– Ты никогда не думала, что совершаешь ошибку? Ты хорошая актриса – настоящая. Может быть, вам с Робби не стоит работать вместе. Помнишь, что было, когда вы оба играли в «Ромео и Джульетте».
– Мы хорошо сыграли «Макбета», если ты забыл.
– Отзывы были разноречивыми, дорогая, вспомни. Я имел в виду, как вы с Робби ладите друг с другом?
Фелисия на мгновение закрыла глаза и вздохнула.
– Плохо, – сказала она. – Мы постоянно ссоримся и ругаемся. Я отвратительно себя чувствую. И он тоже.
– Ну, что я говорил. Значит, Лантов из вас не получилось, ну и что? Нет такого закона, который велел вам играть вместе. Посмотри на Робби. Его работа в «Ричарде III» был самой удачной из всего, что он сделал, и ты в ней не участвовала. Может быть, он так же недоволен «Отелло», как и ты, Лисия. Я хочу сказать, взгляни правде в лицо, но, конечно, трудно жить вместе без того, чтобы к тому же не работать вместе. Я понял это, пока был женат на Кэсси Блейк.
– Кто она была?
– Она дважды была чемпионкой Олимпийских игр по плаванию. Я пригласил ее в свою первую водную феерию, сделал из нее звезду, а потом женился на ней… Боже, какую ошибку я совершил! У нас был ужасный брак, к тому же она оставила плавание, так что я проиграл дважды.
– И сколько это длилось?
– Мой брак с Кэсси? Не помню. Кажется, полгода. – У него на лице появилось мечтательно выражение. – Какое у нее было тело! – Он улыбнулся Фелисии. – У тебя не хуже.
– Спасибо, Марти. Хотя, боюсь, я вовсе не отношусь к типу олимпийских чемпионок.
– Поверь моему слову, Лисия: у тебя прекрасная фигура, а уж я-то в этом знаю толк.
Прошло много лет с тех пор, как ее фигурой и лицом откровенно восхищались. Перед войной бульварная пресса называла ее «Девушкой с глазами стоимостью миллион фунтов», и все потому, что продюсер одного фильма в целях рекламы застраховал их у «Лондонского Ллойда»
type="note" l:href="#n_120">[120]
на эту сумму, но фактически впервые слава пришла к ней, когда она в возрасте двадцати лет появилась на страницах «Вог»
type="note" l:href="#n_121">[121]
в чертовски сексуальном черном вечернем платье от Молинье, которое так облегало ее тело, что казалось нарисованным на нем. О ее фигуре с тонкой талией, длинными стройными ногами, безупречной грудью и лебединой шеей заговорил весь Лондон, и именно эта фотография вместе с рекомендациями Филипа Чагрина помогла ей получить первую роль.
Это было очень давно – так давно, что она уже перестала об этом вспоминать, – но годы нисколько не испортили ее фигуру, даже если только она одна и замечала это.
– Верю тебе на слово, Калибан. Я думаю, мне вообще нечего стыдиться.
– Я скажу, что тебе нужно, Лисия, детка. Во-первых, свою собственную пьесу. Ты должна доказать самой себе, что ты можешь играть без Робби.
– Конечно, могу! – сердито бросила она. – Это все знают.
– Так ли? Когда ты в последний раз пыталась это сделать? В 1939 году, верно? И ты получила «Оскара», что гораздо важнее, чем все, что сделал он. Но это было кино, Лисия. Тебе нужна своя пьеса, и если ты предоставишь это дело мне, я найду тебе ее. У меня есть люди, которые постоянно читают разные сценарии.
– Может быть, ты прав.
– Никаких «может быть». Ты должна сделать на это ставку. Не подрывай свой авторитет. Ты должна думать о своей собственной репутации.
В последнее время эта мысль часто приходила ей в голову. Почему ей обязательно надо привязывать себя к Робби и ограничиваться пьесами, в которых они могли бы оба играть равные по значимости роли? И к чему настаивать на этом, когда совершенно очевидно, что Робби становится раздражительным и недовольным оттого, что он должен связывать свою карьеру с ее?
– Я подумаю об этом, Марти, – пообещала она. – Что еще мне нужно?
Он положил сигару в пепельницу, подошел к Фелисии и обнял ее.
– Я.
Настал момент, когда она должна была уйти, и она это знала, как заранее знала, что произойдет, если она придет к нему с картиной. Она старалась ничего не загадывать наперед – просто позволила событиям развиваться шаг за шагом и не задумывалась о том, что будет дальше, всякий раз убеждая себя, что она не делает ничего предосудительного. Сейчас она попыталась высвободиться, но Марти без усилий держал ее одной рукой, крепко прижимая к себе. Другой рукой он взял ее за подбородок и заставил поднять голову. Потом он поцеловал ее так, что у нее перехватило дыхание.
Фелисия начала вырываться, стараясь изо всей силы пнуть его, но он не ослабил своей хватки. Она не могла открыть рот, потому что он пытался просунуть язык между ее сжатыми губами.
– Я откушу его! – пригрозила она. Марти усмехнулся.
– Не сомневаюсь! Послушай, расслабься, Лисия! Ты же хочешь этого, так же, как и я.
Она яростно замотала головой. Ей удалось высвободить одну руку, и с близкого расстояния она ударила его по щеке, оставив на ней пару глубоких царапин.
На сей раз он не засмеялся.
– Ах ты дрянь, – спокойно сказал он без всяких признаков гнева в голосе. Продолжая одной рукой прижимать Фелисию к себе, он отпустил ее подбородок и, размахнувшись, ударил ее по щеке с такой силой, что она вскрикнула от неожиданности. Боль была такой острой, будто ее ударили кнутом. Она почувствовала, как у нее застучали зубы и глаза наполнились слезами.
– Подонок! – вырвалось у нее.
– Конечно, – сказал он и, подняв руку, ударил ее снова и на этот раз еще сильнее. Голова Фелисии дернулась; на мгновение ей показалось, что у нее сломана шея. Не успела она повернуть голову, чтобы проверить, как Марти поднял ее на руки и понес к дивану, не обращая внимания на удары и пинки, которые она обрушила на него, бросил ее на подушки и навалился сверху.
Закрыв глаза, Фелисия тяжело дышала, чувствуя, как тело Марти давит на нее. Его тело было крепким, мускулистым, неподатливым. Где-то до дороге к дивану Фелисия потеряла свои туфли, так что ее пинки уже не могли причинить Куику никакого вреда. Она перестала вырываться, вспотев от напряжения. Потом совершенно неожиданно, когда она открыла глаза и увидела его лицо совсем близко, она ощутила жар совсем иного рода. Щеки ее по-прежнему горели, в спине и в ногах она чувствовала боль, но она узнала возбуждение, которое испытывала много лет назад с Гарри Лайлом. Теперь, как и тогда, физическая боль и напряжение борьбы как бы освобождали ее от чувства вины. Что бы сейчас ни случилось, в этом не было ее вины: он заставил ее силой.
– Ты испортишь мне платье, – спокойно сказала она. – И я думаю, тебе тоже не плохо бы раздеться.
Куик осторожно поднялся, опасаясь подвоха с ее стороны, но потом понял, что победил.
– Иди туда, – сказал он, указав на дверь спальни.
Фелисия вошла в комнату, сняла платье, расправила все складки и аккуратно повесила его на стул. Она огляделась и сразу поняла, что эта комната ей знакома. Однажды она проводила ночь в этом отеле с Гарри Лайлом после посещения «Ковент-Гардена», то ли в этом самом номере, то ли в точно таком же – а может быть, все спальни в «Клариджез» были одинаковы? Она сняла серьги и браслет и положила их на прикроватный столик рядом с маленькими золотыми часиками, подарком Робби… Если бы Робби уделял ей больше внимания, она не оказалась бы здесь, решительно сказала она себе.
– Боже, как ты хороша! – услышала она возглас Марти с порога.
– Задерни шторы, – велела она ему. Он покачал головой.
– Я хочу видеть тебя.
Она подошла к окну и сама задернула занавески, потом опустила тяжелые шторы.
– Я не в том возрасте, чтобы быть на ярком свету, Марти, – сказала она. – Для этого тебе нужны твои олимпийские чемпионки по плаванию.
– Ты гораздо красивее, поверь мне. Я уж знаю. – Он с ловкостью жонглера принес бутылку шампанского и два бокала, и один подал ей.
Фелисия сделала один глоток, села на кровать и начала снимать чулки.
– Мне, конечно, очень приятно это слышать, но после тридцати, я думаю, каждая женщина должна кое-что скрывать.
– Не снимай чулки, – хриплым голосом попросил Марти.
– Почему?
– Мне так нравится.
– Ну, сегодня ты этого не получишь. Я ненавижу ложиться в постель в белье. Это неудобно, а потом чулки могут порваться. А мне надо будет возвращаться в них домой. Когда-нибудь я, возможно, сделаю как ты хочешь, но сегодня тебе придется брать меня такой, как я есть. – Она сняла с себя все, аккуратно сложила белье и скользнула под одеяло. – Снимай этот нелепый халат и иди сюда, – велела она ему. – Надеюсь, у тебя не холодные ноги. Я терпеть не могу мужчин с холодными ногами.
– Пока никто не жаловался.
– Бедняжки, я думаю, они просто боялись. Или, может быть, они не имели ничего против холодных ног.
Куик посмотрел на свои ноги, будто размышлял, каким образом их согреть.
Фелисия рассмеялась, в восторге от его замешательства. В считанные минуты они поменялись ролями. Это была, конечно, игра, в которой она преуспела. Язвительные замечания и насмешки были ее единственным оружием против Гарри Лайла, и они были не менее эффективны, чем его кулаки. Иногда она применяла их слишком смело или неправильно оценивала его настроение. Тогда они действовали на него, как бандерильи на быка; если бы она не задернула шторы, Марти Куик мог бы и сейчас разглядеть следы этих столкновений.
По улыбке Марти Фелисия поняла, что его терзают противоречивые чувства: с одной стороны ему не нравится, что над ним смеются, а с другой его привлекает новизна ощущения, и последнее, по крайней мере, сейчас перевешивает чашу весов.
Он сбросил халат – изысканное изделие из шелка с пейслийским рисунком
type="note" l:href="#n_122">[122]
с шалевым воротником из черного муара – в таком халате Ноэль Кауард мог бы появляться на сцене.
Прошло довольно много времени с тех пор, как Фелисия в последний раз видела мужское тело, не считая Робби, конечно, поэтому вид Марти вызвал у нее определенное любопытство. Он был волосат – но в конце концов, об этом не трудно было догадаться по густым волосам на тыльной стороне его ладоней и тому факту, что несмотря на ежедневное бритье, у него на лице всегда была синеватая щетина. Но самое главное – у него было сильное, мускулистое тело, очень широкое в плечах, с плоским животом и хорошо развитой грудной клеткой молодого мужчины. Ей удалось увидеть его тело лишь на короткий миг перед тем, как он забрался к ней под одеяло, обхватил ее руками и прижался губами к ее губам, так что она не смогла бы подразнить его, даже если бы попыталась.
Ноги Марти были горячими как печка.
Она позволила себе расслабиться, успокаивая себя тем, что уже давно никто не хотел ее так сильно, и что давно она сама не чувствовала себя такой восхитительно порочной и свободной…


Они лежали в полумраке спальни и допивали шампанское; Фелисия курила.
– Мне пора идти, – сказала она.
– Конечно.
Ее успокоило то, что Марти, кажется, не счел нужным просить ее остаться. К тому же она подозревала, что он был рад проводить ее и вернуться к своим делам.
– Кто такая Сильвия? – спросила она.
– Ты читала мою почту. – В его голосе не было удивления.
– Ты же знаешь: если не хочешь, чтобы женщина читала твою почту, ты должен спрятать все письма, прежде чем оставлять ее одну в своей гостиной.
– Наверное, я стал забывать об этом. Вот что значит быть холостяком. Если хочешь знать, Сильвия была моим шофером.
– Для шофера она удивительно точно выражает свои мысли.
– Я бы сказал, что она обладает многими талантами.
– Она, кажется, считает, что ты поступил с ней несправедливо.
– Послушай, я – полковник, а она – капрал. Как мы выиграем войну, если офицер не сможет перевести своего подчиненного на другое место службы, не выслушивая жалоб с его стороны?
– Понимаю. Она что, не справлялась со своими обязанностями?
– Не в этом дело. Просто она стала досаждать мне, вот и все.
– И много здесь таких «сильвий»?
– Мне полагается только один шофер, Лисия.
– Бедняжка. Но я хотела узнать – у тебя много девушек? Я стою в конце очень длинного списка, или он не очень длинный?
– Средний. Это война, и мы все должны идти на жертвы.
– Это верно. Что значит «средний»? Десять? Двадцать? Конечно, это не мое дело, я понимаю.
– Он постоянно меняется. Сейчас у меня есть несколько девушек. Может быть, полдюжины.
– Это слишком скромно, Калибан, дорогой, для такого мужчины, как ты. А что бы ты сказал, если бы я попросила тебя бросить их ради меня?
– Я бы сразу же сказал: иди ты ко всем чертям! Но если подумать, мы, вероятно, могли бы прийти к соглашению.
– Все равно ты не стал бы говорить мне правду, я думаю. Ты сказал бы, что бросил их, а сам продолжал бы с ними спать, пока меня не было поблизости, верно?
Куик не спеша сделал глоток шампанского.
– Вероятно, – добродушно согласился он. – Большинство моих жен задавали мне тот же вопрос. Слушай, ты ничего мне не должна, я ничего не должен тебе. Слава Богу, ты замужем, и по-прежнему спишь с Робби. Я же не требую у тебя перестать это делать.
– И не можешь требовать. Он все-таки мой муж.
– Вот именно. Сказать по правде, я иногда размышлял о том, что произошло между вами тогда, когда ты забыла свою роль.
– Это был трудный период в нашей жизни.
– А Робби действительно интересуют женщины? Я хочу сказать, у меня создалось впечатление, что в нем тогда было не слишком много страсти по отношению к тебе. Да и сейчас, пожалуй, тоже. Конечно, он – англичанин, а англичан бывает трудно понять, когда дело касается секса. Мужчин, я имею в виду. Женщины везде одинаковы.
– В этом отношении у Робби все нормально. Может быть, мы перестанем говорить о нем?
Куик лежал рядом с ней на спине, положив ей руку на плечо, в расслабленной позе мужчины, который только что занимался сексом. Он мог чувствовать себя вполне довольным, подумала Фелисия. Там, где ему не хватало утонченности – а ему ее действительно не хватало, – он восполнял этот пробел своей жизненной энергией. Он обращался с ней как со шлюхой, силой заставляя ее принимать позы, которые ему нравились, хватал ее так сильно, что она была уверена, что на бедрах и ягодицах у нее должны были остаться синяки. Каждый сустав, каждая мышца ее тела болела, но приятно, и она, которая никогда не потела, до сих пор была влажной от пота.
Она старалась почувствовать свою вину, презрение к себе, отвращение к тому, что она сделала – позволила Марти сделать, даже поощряла его, – но ничего не почувствовала. На время все ее демоны успокоились, она освободилась от мыслей об «Отелло», от своих проблем с Робби. В первый раз с тех пор, как Робби начал отдаляться от нее, она испытала полное отсутствие всяких мыслей, которое было самым большим, единственным состоянием покоя, которое она знала. Она не могла отрицать, что с большим удовольствием нашла бы этот покой с Робби, чем с Марти Куиком, но Робби больше не мог ей его дать или не хотел.
Марти был уже в движении: он сел, начал поглядывать на часы, бросать нетерпеливые взгляды на телефон, своим поведением давая понять, что он не может проводить в постели больше положенного времени. Взглянув на прикроватный столик, Фелисия увидела многочисленные предметы, свидетельствовавшие о бессонных ночах Марти: стопки журналов и газет, бутылочки с лекарствами, многие из которых принимала и она сама – и которые, по ее мнению, были совершенно бесполезными, – блокноты и карандаши, полуразгаданные кроссворды. Для Куика, подозревала она, бессонница не была связана с тем, что он не мог спать, просто он не хотел тратить время на сон.
– Чертовски странно, – сказал Марти, – говорить сейчас о Робби, верно? Мы постоянно говорим о нем, все мы. Ты, я, твой друг Чагрин, Тоби Иден – когда бы мы ни собрались вместе, первое, о чем мы говорим – это Робби Вейн. Что он собирается ставить? Как он ладит с Фелисией? Получит ли он рыцарское звание? Так же и ты. Ты все время говоришь о нем, постоянно думаешь о нем, а он думает о тебе? Нет. Его мысли заняты его работой, верно? Я давно заметил, что когда Робби с кем-нибудь разговаривает, он улыбается такой улыбкой, будто ему нравится этот человек и интересно то, о чем тот говорит, но если присмотреться, его глаза пусты, как взгляд маленькой сиротки Анни.
type="note" l:href="#n_123">[123]
Он просто отсутствует. Он и с тобой ведет себя так же?
– Я понимаю, что ты имеешь в виду, – сказала она, недовольная тем, что он вернул ее к реальности, – но это не так.
– Перестать рассказывать мне сказки, – сказал он. – Я видел его с тобой. Это притворство. Очень убедительное, не спорю, но в постели оно не действует, не так ли?
– Я не хочу говорить об этом.
– Если бы это было неправдой, ты не была бы сейчас здесь. Я это знаю, и ты это тоже знаешь, так что давай не будем лгать друг другу.
– Да, Робби иногда бывает несколько отчужденным. К этому просто надо привыкнуть.
– А ты привыкла, Лисия? Забавно, но Натали Брукс говорила мне, что когда она впервые познакомилась с вами в Лос-Анджелесе, вы показались ей настолько похожими на нее саму и Рэнди, что она почти расплакалась.
Упоминание имени Рэнди Брукса всегда заставляло ее насторожиться.
– Натали так сказала? Тебе?
– Да. Я много лет дружен с ней – если хочешь знать, это я познакомил ее с Рэнди. Она как раз искала себе мужа, и уверяю тебя, это была трудная задача. Дочь самого Лео Стоуна! Ну я думаю, в киноиндустрии было полно парней, которые хотели бы на ней жениться, да только такая девушка, как Натали, не захотела бы выйти замуж ни за одного из них – неудачники, подхалимы, зануды. Парни, за которых она могла бы выйти, те, которые уже добились успеха, как Милтон Аура, продюсер, или Авель Гриф, режиссер, сразу просчитали, что если они сделают Натали несчастной, то Лео обрушится на них как бетонная плита, и от их карьеры ничего не останется. Кому это надо? Так что для Натали Рэнди был идеальной находкой – он уже был звездой, ему не нужен был Лео, а если он был нужен Лео, то тому стоило только позвонить Аарону Даймонду и заключить договор. Что касается Рэнди, то ему надо было жениться, и чем скорее, тем лучше.
– В самом деле?
– Точно, но это уже другая история – о которой лучше поменьше болтать. Я просто хочу сказать, что Натали увидела в том, как Робби относится к тебе, большое сходство с отношением Рэнди к ней самой. Он играл роль любящего супруга, и очень неплохо, но он не испытывал этих чувств. Я помню, как Натали однажды сказала мне: «Нелегко жить с человеком, который может так искусно притвориться кем угодно, даже любящим мужем – что даже заставит тебя поверить в это!» Мне кажется, если подумать, это одно из общих качеств Рэнди и Робби…
Фелисия напряженно слушала его.
– А что еще у них общего? – спросила она.
– Черт, – сказал он, резко меняя тему разговора, – ты знаешь, который час? Если ты сейчас же не вернешься домой, Робби вызовет полицию, чтобы искать тебя. Мне тоже пора уходить.
– Учить дисциплине другого капрала? – В какой-то мере она была рада тому, что не услышала от него того, что боялась услышать.
– Да, дисциплину надо поднимать, дорогуша. А то скоро двадцатилетние шлюхи в военной форме начнут возражать полковнику. Между прочим, нового шофера зовут Амелия; она ждет тебя внизу, чтобы отвезти домой, потому что у тебя нет шанса поймать такси, хоть ты и звезда.
Она спрыгнула с постели, чувствуя, что Марти смотрит на нее, и радуясь этому. Как давно никто не смотрел на нее обнаженную? Она собрала свои вещи и удалилась в ванную, предоставив наконец Марти возможность закурить свою сигару.
Фелисия посмотрела на себя в зеркало и вздохнула. У нее на бедрах и ягодицах действительно остались синяки, как она и предполагала, а на груди и животе были следы укусов. Учитывая нынешнее поведение Робби в постели, она легко могла скрыть их, пока они не заживут, но главной проблемой было ее лицо, и не столько испорченный макияж и растрепанные волосы, которые она могла поправить, а то, что в своих глазах, на своей коже, даже в изгибе губ, она видела отпечаток удовлетворения, полученного в постели. Но интересно, заметит ли это Робби?
Ванная Марти Куика походила на хорошо укомплектованную американскую аптеку. Обладая безупречным здоровьем, он основательно подготовился на случай любой возможной болезни или инфекции, не говоря уже о запасах мыла, пудры, кремов, масел, лосьонов и одеколонов разных видов. Было ясно, что он много времени проводил в ванной, что было одной из положительных черт американских мужчин. Поперек ванны стояла хромированная подставка, на которой она увидела пепельницу, папки со сценариями, блокнот и стакан с карандашами.
Вероятно, здесь Марти лежал в ароматизированной ванне (на полочке над ванной стояло не менее полудюжины разных баночек с разноцветной солью для ванн) и читал почту – или диктовал письма, потому что рядом с унитазом и биде стоял стул, на котором какая-то женщина оставила блокнот для стенографирования и армейский противогаз, ранец-рюкзак с косметикой, парой явно не армейских нейлоновых чулок, парой чистых шелковых панталон с кружевами совершенно не военного образца, и коробочкой с противозачаточными средствами. Только взглянув на часы, Фелисия поняла, что если она не поторопится, то даже Робби может заинтересоваться, почему покинув театр в четыре часа, она вернулась домой в половине восьмого, а у нее еще не было готово объяснение.
Она быстро закончила приводить в порядок свой макияж. Могла она зайти по дороге в кино? Нет, это было не в ее характере, и Робби ей не поверит. Воздушный налет или бомбежка были бы очень кстати, тогда она могла бы провести это время в убежище, но немцы, ведущие упорные бои в Нормандии, вероятно, имели на этот день другие планы.
Она попробовала представить себе, кого она могла бы случайно встретить на улице. Большинство ее друзей принадлежали к миру театра, так что всегда была опасность, что Робби мог поговорить с ними или сам встретить их, поэтому она остановилась на дяде Гарри, находившемся сейчас в Лэнглите, который, несомненно, потащил бы ее куда-нибудь выпить, случись им встретиться на улице.
Фелисия взглянула на раму зеркала, за которую Куик засовывал визитные карточки, напоминания, разные бумажки. Там торчали пропуска в разные клубы в Мейфэр и Сохо, о которых она никогда даже не слышала, несколько фотографий молодых женщин, на некоторых из них были написаны номера телефонов, записка от Джорджа Бернарда Шоу с благодарностью Куику за помощь в решении какой-то проблемы и вежливым отказом от предложения написать сценарий к «Дон Кихоту», такая же записка была и от Герберта Уэллса, многочисленные приглашения на обеды и вечеринки к самым разным людям, включая герцога и герцогиню Уэстминстерских, сэра Александра Корду, Бинки Боумонта и сэра Мейера Мейермана. В самом низу была засунута записка, написанная рукой Куика – всего одна строчка: «Билли Дов, 100 фунтов», а под ней корявые буквы, которые мог бы написать умственно отсталый ребенок, составляли слово «получено», и стояла неразборчивая подпись.
Почувствовав запах табачного дыма, Фелисия оглянулась и увидела Марти, стоявшего в дверях, в халате, волосы зачесаны назад, гладкие и блестящие, как краска на «роллс-ройсе». Она ненавидела мужчин, которые смазывали волосы бриллиантином, но по какой-то причине вид Куика не вызывал у нее неприязни, потому что она не могла представить себе у него другую прическу.
– Амелия ждет тебя внизу, детка. Ты ее сразу узнаешь. Она – «Робин», или как их там зовут.
– «РЭН»,
type="note" l:href="#n_124">[124]
дорогой!
– Робин, РЭН, какая разница? Синяя форма, золотые пуговицы, нелепая фуражка. Она – блондинка.
– Ну в этом я не сомневалась! Марти, кто такой Билли Дов? Это имя сводит меня с ума. Оно мне знакомо, только я не могу вспомнить откуда. Он звезда мюзик-холла? Комедиант?
На лице Марти мелькнуло настороженное выражение человека, застигнутого врасплох за каким-то неблаговидным поступком. Его улыбка была широкой, как прежде, но глаза спрятались за полуопущенными веками, как будто он усиленно старался как можно скорее придумать подходящий ответ.
– Нет, – сдержанно ответил он. – Он просто один мой знакомый, который кое-что сделал для меня. Ты не могла с ним встречаться.
– Странно. Но это имя застряло у меня в памяти. Куик бросил сигару в унитаз, обнял Фелисию и поцеловал – осторожно, в щеку, чтобы не испортить ей макияж – характерная черта мужчины, подумала она, который знает, как обращаться с женщинами.
– Ты такая сексуальная, Лисия, – сказал он. – Нам надо было заняться любовью давным-давно, еще в Лос-Анджелесе, когда у нас был такой шанс.
– Тогда из этого ничего хорошего не получилось бы, дорогой. Я и сейчас не уверена, что мы поступили правильно.
– Мы живем только один раз, Лисия, детка. Я никогда не жалею о том, что сделал, если это доставило мне удовольствие.
Фелисия расправила плечи и направилась к двери.
– Ты счастливый человек, Марти, – сказала она с легкой грустью. – Жаль, что я не могу сказать то же самое о себе.


Амелию было легко найти – высокая, стройная молодая женщина в прекрасно сшитой военно-морской форме стояла у черного «бентли», на переднем крыле которого был укреплен маленький американский флажок. Очевидно, Куик повысил класс своего транспорта, как и шофера.
В глазах женщины светилось любопытство и нескрываемая неприязнь, несмотря на внешнюю вежливость манер.
– Полковник Куик дал мне ваш адрес, мисс Лайл, – сказала она сдержанным тоном человека из высшего общества. – Я мигом доставлю вас домой.
– Спасибо. – Фелисия села в машину, чувствуя, что она по крайней мере лет на пятнадцать старше этой девушки-шофера, чья кожа была гладкой как у младенца, и которая вела машину с беспечной удалью юности. Фелисия закрыла глаза, внезапно ощутив груз своих лет.
Она позвонила в дверь. Горничная открыла ей с такой быстротой, будто ждала за дверью. На лице ее было выражение, говорившее о том, что Робби уже неоднократно спрашивал, куда запропастилась его жена. Фелисия еще не успела переступить порог дома, как кто-то сзади тронул ее за рукав. Она оглянулась и увидела Амелию.
– Мистер Куик просил меня передать это вам, – сказала она и сунула в руки Фелисии тот самый пакет, с которым та пришла в «Клариджез».
Фелисия замешкалась, а молодая женщина повернулась и быстро пошла к машине. Фелисия не могла не заметить, что каблуки туфель Амелии были гораздо выше, чем полагалось по форме, и тонкие черные чулки со швом явно не входили в комплект форменной одежды служащих военно-морского флота. Интересно, подумала Фелисия, не эта ли блондинка стенографировала письма Марти, пока он лежал в ванне, и не ее ли сумка висела на спинке стула? Она только раз побывала в постели Марти, а уже чувствовала его своей собственностью, хотя и понимала, что это смешно. Марти был не из тех мужчин, которых можно назвать своей собственностью.


– Где ты была, дорогая? – услышала Фелисия голос Робби, который с трудом сдерживал свой гнев в присутствии горничной.
– Прости. Я совершенно забыла, который час, – сказала она.
– И ты, конечно, забыла, что в восемь часов мы должны идти на обед к Тарпонам?
– О Боже!
– Конечно, очень легко восклицать «О Боже!», будто они самые ужасные зануды на земле…
– Так и есть.
– Но сэр Герберт как раз тот человек, который может убедить Совет по искусствам
type="note" l:href="#n_125">[125]
выделить деньги на ремонт театра.
– А леди Тарпон – та самая особа с подсиненными волосами, которая выглядит как не слишком убедительный трансвестит
type="note" l:href="#n_126">[126]
в эдвардианском вечернем платье?
– …И леди Тарпон одна из твоих самых больших поклонниц.
– Вот уж не поверю.
– Она сама мне так сказала.
– Она тебе солгала. Или ты лжешь, чтобы уговорить меня пойти. Пожалуй, мне надо переодеться.
– Мы и так уже опаздываем.
– Не могу же я идти так как есть?
– Мне придется позвонить им и сказать, что мы задерживаемся. Это ужасно невежливо.
– Скажи им, что это моя вина. Если хозяйка дома такая ярая моя поклонница, она не будет обижаться. Ты же прекрасно знаешь, что они пригласили кучу разных скучных политиков, чтобы показать им меня.
– Ничего я не знаю, – отрывисто сказал он, сердито поджав губы и выставив вперед подбородок, но что-то в его взгляде подсказало ей, что он точно знал, что именно так и будет. Возможно, он даже знал, кого конкретно пригласили Тарпоны. – Но ты так и не сказала, где же ты была.
– Как же? Я сказала. Робби был озадачен.
– Нет, ничего подобного.
– О, Робби, не будь таким занудой. Ты так набросился на меня с упреками из-за этого дурацкого обеда у Тарпонов, что не расслышал ни слова из того, что я сказала. Возле «Уайтс»
type="note" l:href="#n_127">[127]
я увидела дядю Гарри, который искал такси; я подвезла его до «Коннота», и он пригласил меня выпить с ним чаю. Мы разговорились о Лэнглите и не заметили, как пролетело время.
– Я считал, что ты ненавидишь вспоминать о своем детстве.
– О, не преувеличивай. Кое о чем, да, но не обо всем. Гарри прекрасно выглядит. Мне кажется, что порочные люди цветут как лавровое дерево.
– А что, Гарри теперь служит во флоте? Я заметил, что в машине был шофер в форме РЭН.
– Потом я уже не смогла поймать такси, дорогой. Ты же знаешь, что творится в «Конноте» в это время дня. Один очень любезный пожилой адмирал предложил мне свою машину, и я, зная, как ужасно опаздываю, не стала отказываться. Будь добр, налей мне чего-нибудь выпить, и я обещаю, что приму ванну, переоденусь и буду готова через полчаса.
– Через двадцать минут.
– Налей двойную порцию, и я уложусь в двадцать.
Робби еще окончательно не успокоился, но острота его гнева несколько притупилась. Честно сказать, ему, так же как и Фелисии, было неприятно искать расположения людей, подобных Тарпонам, и, не меньше чем ей, не нравилось, когда его «показывали» гостям как циркового клоуна.
Фелисия начала подниматься наверх, обдумывая, что она наденет. Просто потому, что вечер ожидался скучным, в обществе людей, которых она презирала, она не могла отказать себе в удовольствии поразить их своим нарядом. Она уже знала, какое платье подойдет для этой цели – одно из последних, которое ей сшили у Молинье: вечернее платье из дорогого шелка цвета слоновой кости, такое светлое и облегающее, что его можно было принять за элегантную ночную сорочку, с кружевами по вороту, изысканными и необычными. У нее уже не было времени на то, чтобы что-то сделать со своими волосами, поэтому она решила ограничиться простой прической, которая делала ее моложе.
– Лисия, дорогая, – услышала она голос Робби из холла, – что в этом пакете?
– Подарок от Гарри, – на ходу придумала она ответ. – Картина, которую он мне подарил. – Не успели слова сорваться с ее губ, как она поняла всю абсурдность того, что только что сказала. Если она встретила Гарри случайно у дверей его клуба, то как могла оказаться при нем картина, которую он хотел ей подарить? Даже ребенок заметил бы эту несуразность. Вот так импровизация!
Но Робби ничего не заметил – он кивнул, как будто в ее словах не было ничего необычного.
– Что за картина? – поинтересовался он.
На сей раз она почувствовала, как у нее затрепетало сердце, будто рыбка, выброшенная на берег. Рано или поздно Робби увидит картину, раз она открыто принесла ее домой – она же не могла вечно прятать ее или отказываться показать.
Будь что будет, подумала она, внезапно испугавшись.
– Ренуар, – ответила она.
– Ренуар?
– Небольшой, из коллекции Гарри. Я давно положила на него глаз. Гарри же подарил мне мой портрет, помнишь?
– Это совсем другое дело. К тому же я что-то не помню ни одного «ренуара» в Лэнглите.
– Он висел в гостиной тети Мод, наверху. Наверное, он ей разонравился. Знаешь, как бывает. А ты просто никогда туда не поднимался. Робби, если ты не перестанешь задавать вопросы, я не успею переодеться.
– Но почему, черт возьми, Гарри ни с того ни с сего решил подарить тебе такую ценную картину?
– И вовсе не «ни с того ни с сего», дорогой. Я давно просила его подарить мне ее. К тому же она не такая уж ценная. Есть сомнения в ее подлинности. Но для меня это не имеет значения. Подлинная или нет, она все равно хороша.
– «Хоть розой назови ее, хоть нет…»
type="note" l:href="#n_128">[128]
– услышала она слова Робби, когда закрывала дверь спальни – но конечно, это было не так. Часть привлекательности любой картины заключалась в ее подлинности.
Надо будет повесить ее и надеяться на лучшее, решила Фелисия, снимая одежду, пока Элис готовила ей ванну. Она взглянула на часы – она точно все рассчитала. Опустившись в воду и мечтая о том дне, когда можно будет наполнить ванну водой до краев, она вдруг с замиранием сердца осознала, в какое неприятное положение попала.
Ей придется встретиться с Гарри Лайлом и уговорить его подтвердить придуманную ею историю.
Когда Робби принес ей выпить, она опустилась поглубже в пену – нельзя чтобы он заметил синяки – и залпом осушила бокал, чувствуя, как алкоголь камнем упал ей в желудок.
Сначала от спиртного ей не стало лучше. Если был на свете более коварный человек, чем Гарри Лайл, то ей еще не приходилось с таким встречаться. А встреча с Гарри не сулила ей ничего хорошего – он мог воспользоваться ситуацией и потребовать у нее что-то взамен. Все равно ей придется лезть в логово старого дракона…
Внезапно, совершенно неожиданно для себя, она почувствовала необыкновенную легкость; надежда на лучшее вновь вернулась. Ровно через двадцать две минуты она спустилась вниз, одетая, накрашеная, готовая отправиться на званый вечер. Она надеялась, что у Тарпонов они еще успеют чего-нибудь выпить перед обедом.
Она не сомневалась, что бокал шампанского сейчас ей просто необходим.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Идеальная пара - Корда Майкл


Комментарии к роману "Идеальная пара - Корда Майкл" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100