Читать онлайн Идеальная пара, автора - Корда Майкл, Раздел - Сцена семнадцатая в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Идеальная пара - Корда Майкл бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 10 (Голосов: 12)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Идеальная пара - Корда Майкл - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Идеальная пара - Корда Майкл - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Корда Майкл

Идеальная пара

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Сцена семнадцатая

Спустя несколько дней после появления в колонке юридических новостей «Таймс» коротенького сообщения о том, что суд принял окончательное решение по делу о разводе супругов Шевеникс-Трент, в разделе светской хроники той же газеты было помещено скромное сообщение о помолвке Роберта Джиллса Вейна и Фелисии Лайл, и теперь их свадьба была уже не за горами.
Более падкие на сенсации ежедневные газеты ухватились за эту новость. «Дейли экспресс» разыскала на Бонд-стрит ювелира, у которого Робби купил для Фелисии обручальное кольцо, а более смелая «Дейли мейл» посадила на крышу дома напротив фотографа с телеобъективом и получила фотографию Робби и Фелисии за завтраком в постели – Робби в пижаме читает «Таймс», а Фелисия, частично скрытая чайником и цветами на подносе, просматривает почту.
Поскольку Порция в это время гостила у них, в газете появилась также фотография маленькой девочки с няней на ступенях дома. Заголовок над фотографиями гласил: «Помолвлены – и уже живут вместе!», что вызвало гнев и смущение Робби.
Фелисия отнеслась к этому более спокойно и обвинила Робби в чопорности и отсутствии чувства юмора – но его беспокойство оказалось не беспочвенным. Другие ежедневные газеты сразу же подхватили этот крик; кампанию возглавила «Дейли экспресс» со своей статьей «Разве это подходящий дом для ребенка?», а «Ивнинг стандард» напечатала целый разворот фотографий Фелисии в разных игривых позах из ее фильмов под заголовком «И какая из нее мать?»
Дженни Ли, непримиримый член парламента от лейбористов, даже подняла эту тему в палате общин, обратившись к собравшимся с вопросом, почему пока миллионы людей воюют и страдают за свою страну, два знаменитых актера открыто живут во грехе да еще при ребенке в доме. Какой пример они подают простым людям?
В палате лордов дядя Гарри выступил с речью в их защиту на тему «Кто сам без греха, тот пусть первый бросит камень», отметив, что как крестный отец, дядя и духовный наставник ребенка, он не видит никакой опасности для девочки.
Постепенно эта буря, как всякая другая, пронеслась, но только после того, как в гримуборной Робби однажды появился скромный посыльный из Букингемского дворца с сообщением, что их величества с нетерпением ждут, когда они смогут поздравить с законным браком двух своих самых любимых актеров. Намек был весьма недвусмысленный, и так случилось, что появление посыльного совпало с собственным желанием Робби положить конец тому, что Гай Дарлинг называл «самым продолжительным адюльтером в истории театра».
Новость о том, что они наконец женятся, превратила их в глазах всего мира, даже в глазах скептически настроенных священников и падких на скандал репортеров с Флит-стрит, опять в «романтических влюбленных» – вероятно, это было единственным дуновением романтики в стране, пятый год участвующей в войне и с нетерпением ожидающей дня победы, пока с неба на нее падали немецкие бомбы, как зловещие игрушки, напоминая ужасы 1940 года. Страна устала, устала от героизма, устала от смертей. Англичане снова начали ворчать, проявилась старая классовая вражда; они стали менее вежливыми по отношению друг к другу, менее терпимыми, чаще обижались.
Люди хотели, чтобы им напоминали о довоенной роскоши и высоких чувствах, хотели хотя бы издали посмотреть на них, а больше всего они хотели думать о чем-то совершенно далеком от войны. А может быть, все дело было в том, что пришла весна, и любые новости были лучше, чем ожидание воздушного налета или переброски последних английских солдат через Ла-Манш, чтобы они погибли на том берегу.
Всякая надежда Фелисии и Робби отметить свою свадьбу тихо и скромно разбилась под натиском назойливого внимания публики. Газеты, публиковавшие материалы для женщин, хотели иметь фотографии свадебного платья Фелисии, но Робби только в последнюю минуту понял, что кто-нибудь обязательно поинтересуется, как ей удалось сэкономить столько карточек, по которым выдавали одежду, чтобы заказать новое платье. Поэтому Фелисия вынуждена была откопать свое довоенное платье от Молинье, жемчужно-серое, отделанное серым кружевом – старое, но не слишком; строгое, но не чересчур строгое. Единственными, кто охотно соглашался обвенчать пару ранее разведенных людей, были падкие на дешевую рекламу служители церкви, весьма неприятные Робби: епископ Бридонский, тронувшийся умом смутьян, известный своей пресловутой проповедью на тему их отношений под неприличным названием «Свободная любовь в свободной стране», и «красный» настоятель собора в Кентербери, который, кажется, считал, что они были жертвами классовой вражды и буржуазно-капиталистического лицемерия.
Поэтому Робби остановился на гражданской церемонии в Кэкстон-Холле, где обычно оформляли свой брак разведенные пары без участия священников. За исключением того, что Кэкстон-Холл был не столь красив, как главные лондонские соборы, Фелисия не возражала против его выбора. Из Каира, где при штабе главнокомандующего проходил службу Чарльз, он прислал сдержанные поздравления и разрешение Порции присутствовать на церемонии; а отец Фелисии сумел откуда-то из глубины африканской саванны отправить телеграмму с добрыми пожеланиями, часть которой была написана на суахили. Когда текст расшифровали, то получилось: «Я думал, что вы уже женаты, но вам виднее». Дядя Гарри умудрился вызвать раздражение у Робби – Фелисия была уверена, что он сделал это намеренно – прислав ей прекрасную маленькую акварель работы Тернера,
type="note" l:href="#n_104">[104]
одну из ее любимых в его коллекции в Лэнглите, затмив своим подарком даже антикварное ожерелье из рубинов и бриллиантов, которое по совету Филипа купил для нее Робби на аукционе. Тоби Иден, согласившийся быть шафером, прислал маленького щенка чау-чау, который тут же испортил два ковра, укусил горничную и был сослан в деревню. Филип со своим прекрасным вкусом выбрал для них замечательный серебряный чайный сервиз старинной работы; Марти прислал, очевидно, с намеком, экземпляр «Дон Кихота» Сервантеса в чудесном кожаном переплете; Рэнди – бронзовую фигурку балерины Дега.
По мере того, как приближался день свадьбы, Фелисия все больше чувствовала, как у нее портится настроение – «наступает депрессия», как сказал бы доктор Фогель. Она ни с кем не могла поделиться своими ощущениями и не находила оправдание собственному настроению. Весь мир, казалось, готов был осыпать ее розовыми лепестками и конфетти, а она мрачно размышляла о перспективах семейной жизни.
Робби, обиженно думала она, было легко: он продолжал с успехом играть своего Ричарда. Каждый вечер в семь тридцать (время начала спектаклей было перенесено на более ранний срок из-за проблем с транспортом в военное время) он выходил на сцену под аплодисменты почти полутора тысяч зрителей, заранее знавших, что он покажет им такое актерское мастерство, которое они никогда не забудут.
Это было ни с чем не сравнимое удовольствие, с которым ничто не могло соперничать, и если детали обыденной жизни – или его предстоящей женитьбы – выпадали у него из памяти или даже иногда раздражали его, это вполне можно было понять. Фелисия и сама ощущала то же самое, когда работала – но пока, увы, каждое утро она просто репетировала с Робби, потому что на этот раз он решил сам с помощью Гиллама Пентекоста поставить «Отелло».
В целом, она поддерживала его решение. Гаррик, Кин, сэр Генри Ирвинг, Филип Чагрин – все сами ставили свои пьесы без привлечения режиссеров, а Робби давно страдал оттого, что за всю свою театральную карьеру он ни разу не попробовал себя в роли постановщика. Смог бы он поставить пьесу с несколькими сложными ролями и одновременно сыграть в ней главную роль? – спрашивали критики. Смог бы он давать указания актрисе, играющей главную женскую роль? Или точнее, смог бы он давать указания Фелисии Лайл?
А еще точнее, думала она, смогла бы она сыграть Дездемону? Чем больше она вникала в роль, тем меньше она ей нравилась. Дездемона казалась ей бесхарактерной и излишне доверчивой, неоправданно долго терпевшей приступы плохого настроения и ревности своего надменного, заблуждающегося мужа, когда любая разумная женщина на ее месте давно бы ушла от него. Фелисия чувствовала, что начинает презирать ее; одновременно с тем она считала, что опоздала по крайней мере лет на пять, чтобы играть легкомысленную девственницу, очарованную мужчиной много старше нее, пусть и мавром.
Хуже всего было то, что сцена смерти Дездемоны в пьесе беспокоила Фелисию больше, чем она хотела в этом признаться. Она всегда страдала от страха задохнуться, поэтому спала на жестких подушках и с открытыми окнами. Доктор Фогель определил это как легкую форму клаустрофобии. Фелисия не видела в этом ничего удивительного – ее отец предпочитал жить на африканской равнине, ставил свою палатку всегда в таких местах, откуда на сотни миль открывались широкие просторы; ее мать боялась темноты и всю ночь держала включенным свет в своей спальне.
Ее страх быть задушенной в конце пьесы был реальным и очень сильным – настолько сильным, что она начинала нервничать, забывать свои слова и не могла сосредоточиться на репетициях. Это было похоже на ожидание назначенного на конец дня визита к дантисту – какие бы события ни происходили в этот день, он был испорчен сознанием того, что в конце тебе будет больно. По мере того, как проходила репетиция, она не могла думать ни о чем другом, кроме приближающегося момента, когда Отелло – Робби – толкнет ее на кровать и накроет лицо подушкой.
Робби жаловался, что она противится роли, противится ему. Она знала, конечно, чего он хочет – ему нужна была Дездемона, обреченная на гибель силой своей любви, захваченная чувственной страстью, которую разбудил в ней Отелло, потому что сама пьеса была в некотором смысле самой сексуальной из шекспировских пьес. Но Фелисия не могла дать ему такую Дездемону, частично из-за его представления об Отелло.
Он решил создать, как он говорил, «настоящего негритянского Отелло». У него уходило по три часа ежедневно на то, чтобы покрыть гримом свое тело с головы до ног, потому что он считал необходимым быть черным, чтобы творить черные дела. Раньше все актеры предпочитали делать себя чуть-чуть темнее обычного; Робби не только делал себя абсолютно черным, он еще втирал в кожу черный сапожный крем, потом полировал ее влажной тканью, чтобы придать ей вид лоснящейся кожи полнокровного африканского негра. Он красил ладони розовой краской, надевал ослепительно белые накладные зубы, делал более толстыми губы, вдевал в ухо золотое кольцо и закрывал свои волосы курчавым черным париком с проседью – все это превращало его в Отелло одновременного экзотического и дикого. Фелисия не могла не чувствовать, что он на каждом шагу затмевает ее.
Она была поражена этим новым, удивительным проявлением способности Робби перевоплощаться, но что он оставлял ей? Как она могла заставить публику обратить внимание на свою Дездемону, когда он доминировал на сцене – черный как ночь, со сверкающими белыми зубами, с обнаженной широкой грудью, двигающийся и говорящий как африканский вождь?
Конечно, она чувствовала, что Робби был переутомлен, играя в одной пьесе и одновременно репетируя другую, и к тому же он недооценил то, насколько тяжело руководить собственным театром. Его вызывали с репетиции, чтобы решить проблему протекающей крыши, выбитых стекол, неисправного водопровода в здании, которое было построено еще в начале восемнадцатого века и, очевидно, наспех.
Все же усталость была не главным, считала Фелисия. Выступая в глазах публики в роли романтических влюбленных, они вели жизнь, почти начисто лишенную романтики.
Это, кажется, совсем не волновало Робби, который был слишком занят, чтобы что-то заметить, но Фелисия переживала из-за этого все больше, особенно потому что ей каждый день приходилось терпеть его недовольство на репетициях. Она видела, что он недоволен ею; она читала на его лице гнев и раздражение, когда произносила слова своей роли, но не могла добиться от него прямой критики в свой адрес.
– Отлично, – цедил он сквозь зубы без всякого энтузиазма. – Превосходно. – Но она знала, что это не так.
Именно с таким нарастающим раздражением Фелисия готовилась вступить в брак с его неизбежными проблемами, большинство из которых не поддавались ее контролю.
Она взглянула на знакомые фотографии, стоявшие у нее на туалетном столике. Порцию, конечно, надо будет одеть подружкой невесты – Фелисия надеялась, что новое муслиновое платье и букет цветов, которые она должна будет нести, по крайней мере хоть немного заставят девочку порадоваться этому событию.
Дядя Гарри предложил себя на роль посаженного отца – «настоял», было бы точнее сказать – и добился своего, угрожая не пустить Порцию на церемонию, если он будет исключен. Постепенно он стал фактическим опекуном девочки, заручившись согласием Чарльза, который всегда был в восторге от того, что состоит в родстве с пэром, и считал, что Лэнглит и все, что в нем есть, идеальное место для его дочери.
Конечно, Фелисия не могла рассказать Чарльзу об истинной причине своего беспокойства. «Как часто бывает в семье, – писал Чарльз своим мелким, четким почерком, характерным, очевидно, для каждого выпускника Итона, – живущие бок о бок люди менее ясно видят друг друга, чем те, кто находится далеко. Ты всегда с подозрением относилась к своему дяде Гарри, но я никогда не замечал в нем ничего, кроме щедрости и заботы, а в мое отсутствие он оказывал мне немало разных услуг, больших и маленьких, хотя я уже давно являюсь всего лишь твоим бывшим мужем. Наша маленькая Порция очень привязана к нему, как ты знаешь – и всегда была, – и я не вижу никаких разумных причин, по которым его привязанность к девочке не следовало бы поощрять. Мы должны прежде всего думать о ее счастье, а не о том, чтобы сводить «старые счеты», какими бы они ни были».
Таков был Чарльз во всем, сердито подумала она – всегда готов читать ей нотации, не имея ни малейшего представления о том, что происходит на самом деле!
Почти против собственной воли всякий раз глядя на свою дочь, Фелисия не могла избавиться от мысли, что судьба сыграла с ней злую шутку. Она уверяла себя, что любила бы Порцию гораздо больше, если бы девочка была грациозной, хорошенькой, обаятельной, располагающей к себе, но Порция упрямо отказывалась быть любезной с матерью и принимать ее любовь. Насупившись, она нетерпеливо вертелась во время примерки платья, ее маленькое личико с тяжелым подбородком выражало раздражение.
Когда она сама была маленькой девочкой, вспоминала Фелисия, она любила наряжаться или смотреть, как наряжается ее мать, еще до того, как они уехали в Африку. Она готова была отдать что угодно, только бы ей позволили нести цветы или шлейф невесты во время свадебной церемонии. Ее любимым временем был тот момент, когда ее мать собиралась на званый обед или в театр. Фелисия страстно мечтала стать когда-нибудь такой же красивой, каждую ночь молилась, чтобы Господь сделал ее стройной, изящной, бесконечно желанной, чтобы красивый мужчина – такой же красивый, как ее отец – с нетерпением ждал ее внизу, шагая взад-вперед по ковру, поглядывая на свои золотые наручные часы, чтобы потом радостно улыбнуться, когда она наконец начнет спускаться по лестнице в облаке легкого аромата духов…
Она закрыла глаза и мысленно унеслась в прошлое. Знаменитый «Скандал» Скьяпарелли в необычном, украшенном цветами и кружевом флаконе – как она любила этот запах! Ее мать всегда пользовалась этими духами. Она наклонялась, чтобы капнуть капельку духов за ушко дочери; их аромат смешивался с запахом цветов, которые всегда стояли на ее туалетном столике и ароматических смесей, которые регулярно присылала ей в Найроби лондонская фирма «Крабтри-энд-Эвелин». Посылки для ее матери приходили довольно часто, отправленные и оплаченные ее деверем, Гарри Лайлом, который и на расстоянии десяти тысяч миль заботился о ее удобствах.
Еще ребенком Фелисия не могла не заметить, что дядя Гарри изо всех сил старался угодить ее матери, хотя отец ненавидел своего старшего брата и не скрывал своего презрения к его подаркам, письмам и стопкам журналов, в которых самые скандальные новости и слухи были отмечены собственной рукой Гарри.
Когда ее отец и мать спорили о дяде Гарри, казалось, что они говорили о двух разных людях: они были настолько разными, что она, будучи ребенком, представляла себе, что существуют два Гарри Лайла. С годами любое упоминание имени дяди Гарри способно было вызвать ссору в семье; когда такое начиналось, Фелисия убегала в сад и пряталась под кустом цветущего красного жасмина – поэтому ее очень удивило то, что после смерти матери отец отправил ее домой в Лэнглит.
– Тебе будет лучше в Лэнглите, – печально сказал он ей с выражением обреченности в голосе, хотя язык у него в последнее время начинал слегка заплетаться еще до того, как прислуга накрывала стол к обеду. – Твое место там.
Ну, в конце концов оказалось, что там ей все-таки не место – в отличие от Порции, место которой было именно там. Иногда пребывая в плохом настроении, Фелисия ловила себя на мысли, не было ли в этом какой-то закономерности. Эта мысль неизменно пугала ее. Ее мать очень сблизилась с Гарри Лайлом, как будто жалела, что вышла замуж не за того брата. Фелисия сама была любовницей Гарри (другого слова она не находила) в течение шести лет; а теперь ее дочь – тот самый ребенок, которым Гарри Лайл наградил ее и от которого тогда заставлял ее избавиться – жила в Лэнглите и была очень к нему привязана.
Фелисия поежилась. Размышления о прошлом неизменно подводили ее к тому моменту, когда Гарри Лайл узнал, что она беременна. Совершенно спокойно он договорился, что ее положат в частную клинику на Парк-Лейн, но впервые в жизни она воспротивилась и отказалась туда идти.
Даже спустя годы она не могла забыть ужас их ссоры, его гнев, боль, которую причиняли ей его большие, сильные руки, сжимавшие ее запястья так крепко, что у нее нарушалось кровообращение, тогда как он тряс ее с силой терьера, расправлявшегося с пойманной крысой, останавливаясь лишь для того, чтобы ударить ее то по одной щеке, то по другой, так что ее голова моталась из стороны в сторону. Потом, потеряв надежду заставить ее поступить «благоразумно» – по его мнению, – он швырнул ее на кровать, схватил подушку и начал ею душить ее. Он закрывал ей подушкой лицо до тех пор, пока она не начала задыхаться; Фелисия отчаянно старалась глотнуть воздуха, она похолодела от страха и дрожала от недостатка кислорода, не имея возможности даже попросить пощады. В конце концов он все-таки убрал подушку.
После он уверял, что только хотел попугать ее, но Фелисия ему тогда не поверила; не верила она этому и сейчас. Она видела выражение его глаз перед тем, как он закрыл ей лицо подушкой. Он собирался убить ее, и только страх перед последствиями, как она полагала, заставил его в последний момент убрать подушку и покинуть комнату, впервые потерпев поражение.
Этому мгновению страха Фелисия была обязана своей жизнью. И Порция тоже, потому что в тот день Гарри держал в своих руках две жизни. Все это происходило в тихой комнате с видом на холмы близ Лэнглита, куда Фелисия в смятении чувств вернулась на уик-энд и в то самое время, когда тетя Мод, без сомнения, дремала после привычной дозы спиртного или сидела в кресле и, надев на нос очки, пыталась вязать на спицах неловкими от постоянного пьянства пальцами в красной гостиной этажом ниже, всего в каких-то двадцати футах от места столь драматических событий.


– Фелисия! Поторопись, дорогая. Мы опаздываем.
– Иду, дорогой, – крикнула она в ответ, не сделав ни малейшей попытки поторопиться.
Фелисия продолжала разглядывать свое отражение в зеркале, пытаясь решить, правильно ли она выбрала тон помады. Это была уже шестая попытка. Она решила, что такой оттенок красного подошел бы разве что для роли вампира в голливудском фильме ужасов. Она стерла помаду и начала все сначала.
– Ради Бога, Лисия! Ты опоздаешь на свою собственную свадьбу, черт возьми! – закричал Робби.
– Еще полминутки. – Она могла себе представить, как он нетерпеливо ходит по холлу внизу, такой красивый в своем новом темно-синем костюме, белой рубашке и светло-сером галстуке в клеточку, поминутно достает из жилетного кармана золотые часы, которые она ему подарила, чтобы посмотреть, который час, и определить сколько времени им потребуется, чтобы добраться до Кэкстон-Холла. Какая жалость, что он не мог надеть черную визитку и брюки в полоску, но в военное время такой костюм показался бы неуместным…
Милый Робби! – подумала она, как он торопится начать и побыстрее закончить свадебную церемонию, которой они ждали почти десять лет – вероятно, для того, чтобы вновь вернуться к размышлениям о постановке «Отелло». Пусть подождет, черт возьми! – сказала она себе.
Как всегда, Фелисия начала одеваться с твердым намерением успеть вовремя, но в последний момент передумала надевать серое платье от Молинье и начала пробовать другие варианты. Она перемерила множество нарядов, но ни один ее не устроил. Она уже оделась и разделась раз десять, дважды поменяла чулки, успела испортить макияж, так что ей пришлось вновь заниматься своим лицом, довела Элис, свою терпеливую горничную, до слез, и наконец поняв, что безнадежно опаздывает, вернулась к первоначальному выбору. Закончив красить губы, она осторожно облизнула их, рассматривая результат.
– Как я выгляжу, Элис? – спросила она горничную.
Элис не спеша вешала на плечики отвергнутые наряды, всем своим видом показывая неудовольствие, при этом она шумно сопела – этот звук всегда действовал Фелисии на нервы.
– Потрясающе, мисс, – мрачно сказала Элис.
Фелисия кивнула. Она и сама считала, что выглядит потрясающе, и ей вовсе не нужно было никакого подтверждения, но Фелисия знала: чтобы извиниться перед горничной за то, что она повысила на нее голос, достаточно было спросить ее мнение.
Она закурила сигарету, опять облизнула губы кончиком языка, чтобы исправить невидимый для всех, кроме нее самой, дефект.
– Ну я не знаю, – произнесла она наконец. – А ты не думаешь, что эта помада слишком темная?
Выражение ужаса появилось на лице Элис при мысли, что Фелисия может начать все сначала.
– Нет, нет, мисс! – воскликнула она. Она смущенно помедлила. – Прошу прощения, мисс, осмелюсь заметить, что мистер Вейн уже теряет терпение.
– Подождет, – сказала Фелисия. – Он ведь все равно не может жениться без меня, верно?
Элис опять засопела.
– Конечно, мисс.
Элис была сравнительно недавней находкой – фактически, подарком от Гарри Лайла. Половина горничных Англии работали на военных заводах, получая хорошие деньги, но землевладельцы, вроде Гарри, по-прежнему имели достаточное количество сельских девушек, для которых служба у господ была ступенькой наверх.
В последнее время Гарри начал разными способами проникать в жизнь Фелисии, постепенно занимая место кормильца семьи. Он поставлял им не только слуг, но бекон, яйца, цыплят, вино из своих погребов, давал Фелисии картины из своей коллекции, чтобы она могла украсить ими стены своего дома, антикварную мебель – все предметы роскоши, которые делают жизнь легкой, красивой, удобной, и которые остаются для большинства людей недосягаемыми, как бы много денег они ни имели. Она знала, что таким способом Гарри выражал свою благодарность за то, что Порция теперь жила в Лэнглите, но под этим скрывался более глубокий смысл – он хотел во что бы то ни стало контролировать все и всех, кто был рядом с ним.
– Я готова, – сказала Фелисия, потом вспомнив, что Элис не знает о ее окончательном выборе, добавила: – Подай серое платье.
Элис недовольно фыркнула.
– Оно же было самым первым, мисс.
– Я надену его еще раз. Может быть, теперь я буду чувствовать себя в нем несколько иначе.
Она встала и, подняв руки над головой, постояла немного, как ныряльщица перед прыжком в воду, пока Элис надевала на нее комбинацию, а потом платье. За многие годы Фелисия привыкла, что ее одевают – во время работы в кино это было не только привычным, но и необходимым, учитывая сложность костюмов, в которых ей приходилось сниматься. Она стояла неподвижно, пока Элис расправляла на ней складки жемчужно-серого шелка.
Фелисия купила это платье в 1937 году во время поездки в Париж. Тогда Робби пошел с ней в салон Молинье, примостился на хрупком стуле с бархатным сиденьем, которые, казалось, специально ставили во Франции в модных салонах и вестибюлях гостиниц, чтобы помешать тому, кто весил более сорока килограммов, присесть отдохнуть, и смотрел, как она примеряет платье за платьем. Робби просидел так полдня, оставаясь в прекрасном настроении, весело болтая, иногда наклоняясь к Фелисии, чтобы потихоньку поцеловать ее или шепнуть нежное слово.
Он был таким милым в тот день, идеальным влюбленным, с удовольствием сопровождавшим ее, когда она покупала одежду, и с нетерпением ждавшим возвращения в отель – «Ритц», кажется, – чтобы заняться любовью…
Она почувствовала, как ее глаза наполнились слезами при мысли о том, что тот же самый человек ждет ее внизу, нетерпеливо меряя шагами холл, расстроенный тем, что свадебная церемония отнимет целых два часа его драгоценного времени! Он больше не рассказывал забавных историй, не шутил с ней, и кажется, вообще не стремился остаться с ней наедине. Даже сегодня, в такой день, он проснулся задолго до нее, почитал «Таймс», просмотрел почту, позвонил Сесилу Битону насчет костюмов к «Отелло», потом Бобби Лонги относительно декораций и хореографу Билли Софкину о постановке танца, который он хотел включить в спектакль… Если бы он играл роль жениха на сцене, насколько удачнее он сыграл бы ее!
Снаружи раздался вой сирены, потом где-то высоко над головой тяжело загудел самолет-снаряд V-1. Элис засопела еще громче, нервно сжимая в руке носовой платок.
Этот гул напомнил Фелисии бухту Иден-Рок, где у причала стояли шикарные моторные лодки с невыключенными двигателями; их низкий монотонный звук связывался у нее с продолжительными застольями под навесом в окружении цветов…
Потом раздалась серия коротких взрывов, когда зенитки открыли огонь; задребезжали стекла в окнах – и совершенно неожиданно наступила зловещая тишина.
– О Боже! – простонала Элис. Это был момент, которого боялся каждый. Когда двигатель V-1 замолкал, самолет-снаряд начинал падать, сначала медленно, планируя на своих маленьких уродливых крыльях, потом резко устремлялся вниз и взрывался от удара о землю. Одного такого снаряда было достаточно, чтобы уничтожить целый квартал домов, а пятнадцати или двадцати секунд между отключением двигателя и взрывом было мало, чтобы спрятаться в убежище – в лучшем случае, при желании можно было прочитать молитву, но у Фелисии такого желания не было.
– О, замолчи, Элис, – отрывисто сказала она. – Это где-то далеко.
– Слушаюсь, мисс. – Элис закатила глаза, как испуганная лошадь, но она больше боялась не угодить Фелисии, чем быть разорванной в клочья немецкой бомбой, поэтому продолжала расправлять складки платья своей хозяйки, беззвучно шепча молитвы. Раздался взрыв такой силы, что от него захватило дух – очевидно, снаряд разорвался совсем близко. Шторы всколыхнулись, весь дом, кажется, подпрыгнул и потом опустился на землю, посуда попадала и разбилась вдребезги. За окном все почернело от дыма и обломков; вдалеке завыла сирена скорой помощи и раздались свистки полицейских, потом послышались первые крики раненых.
– Ну что я тебе говорила? – раздраженно сказала Фелисия.
Как все в Англии, она была по горло сыта войной, а самолеты-снаряды стали последней каплей, переполнившей чашу терпения; они свидетельствовали о том, что смерть превратилась в чисто механическое явление, и в самолете уже был не нужен летчик, чтобы сбрасывать бомбы. И это в 1944 году, думала Фелисия, ты сидишь в своей ванне, в которой на четыре дюйма налито теплой воды, с крохотным кусочком мыла, дрожишь от холода и ждешь, когда тебе на голову упадет бомба и разнесет тебя на мелкие кусочки.
Робби, то ли интуитивно, то ли сам разделяя общее мнение, почувствовал изменившееся настроение публики. Люди уже не хотели, чтобы их вдохновляли на подвиги. Интерес к патриотическим пьесам пропал – никто больше не хотел смотреть «Генриха V», не хотели слышать: «О Англия! Ты дивный образец величия душевного!»
type="note" l:href="#n_105">[105]
– вместо этого все жаждали любви, страсти, высоких чувств, чего угодно, только не упоминания о войне и духе патриотизма.
Выбор «Отелло» оказался гениальной находкой, потому что эту пьесу никак нельзя было связать с современной ситуацией или найти в ней параллель с Гитлером и военной обстановкой. В эпоху, когда хладнокровно убивали миллионы людей, интерес прессы и общественности вновь обратился к тем, кто погибал за любовь – и доказательством тому должен был служить Отелло…
Дрожащими руками Элис надела шляпку на голову Фелисии и приколола ее к волосам. Приятель Бобби Лонги создал эту модель специально для свадьбы; во время войны мода в основном касалась шляп, на которые требовалось лишь несколько лоскутков ткани и не нужно было тратить карточки, выдававшиеся на одежду. Перед войной никто не хотел носить шляпы; теперь они стали очень модными, и чем необычнее и экстравагантнее, тем лучше. Эта шляпка была именно такой: игривой, вызывающей и – честно сказать – смешной; что-то вроде тюрбана из серых кружев и бархата, на котором был укреплен султан из перьев, приколотый сбоку бриллиантовой брошью, той самой, что подарил Фелисии Чарльз на первую годовщину их свадьбы.
Она чувствовала, что Робби, вероятно, уже дошел до точки кипения. Без сомнения, он давно высчитал точное количество времени, необходимое им, чтобы добраться до Кэкстон-Холла, и даже добавил пять-десять минут на всякий случай. Все же даже делая поправку на это, Фелисия понимала, что не может больше задержаться ни на минуту.
– Ну, ладно, сойдет, – пробормотала она то ли себе, то ли Элис.
У Элис был удрученный вид.
– О мисс, вы выглядите прекрасно как никогда, – сказала она и опять засопела, но на этот раз потому что глаза у нее были на мокром месте. – Это, должно быть, такой счастливый день для вас, мэм, только вы почему-то совсем не рады.
Самое ужасное, подумала Фелисия, что эта глупая женщина с ее постоянным сопением была права. Она действительно не испытывала радости. Ей вовсе не хотелось, чтобы кто-то называл ее «миссис Вейн» или даже «леди Вейн», если до этого дойдет, хотя она подозревала, что это все же случится и очень скоро. Она не могла избавиться от мысли, что их брак был своего рода платой за рыцарское звание, которое должен был получить Робби, и несмотря на то, что он все отрицал, ему ясно дали понять: не будет свадьбы, не будет и дворянства.
Фелисия тряхнула головой. Какие неподходящие мысли приходят ей в голову в день свадьбы, тем более что она не имела права так думать. Много лет она хотела выйти замуж за Робби, но постепенно свыклась с мыслью, что это станет, возможно, очень не скоро. Она знала, чего Робби хотел больше всего – собственных детей и семью, вроде той в которой он сам вырос, только без бедности и страданий, омрачавших его детство, и Фелисия не решалась ему сказать, что этого никогда не будет, утешая себя тем, что раз они не могут пожениться, то нет необходимости говорить правду.
Если Робби должен был узнать правду, то у нее была сотня возможностей сделать это раньше, или по крайней мере, вчера. Через несколько минут они обменяются кольцами, и уже будет поздно что-либо говорить без того, чтобы не разрушить их брак. Конечно, он может так ни о чем и не узнать; у него нет причин подозревать, что в этом замешано что-то иное, кроме воли случая или особенностей организма. В конце концов, кто об этом знает?
Но один человек все же знает, напомнила она себе, и знает очень многое. Как раз в этот момент раздался стук в дверь – не осторожный и вежливый, а решительный и грубый.
– Черт возьми, поторопись, – услышала она за дверью голос дяди Гарри. – Все ждут только тебя.
– Я будут через минуту.
– Надеюсь.
– Между прочим, что ты делаешь здесь наверху?
– Что делаю? Я поднялся, чтобы воспользоваться туалетом. Робби уже истоптал весь ковер в гостиной, ожидая тебя, дорогая моя, а у Порции совсем пропал интерес к церемонии – и в этом виновата только ты. Всем уже все надоело. На месте Робби я бы ушел и оставил тебя одну, но у него не хватит духу. Ты одета?
– Конечно.
– Ну, кто знает. – Он открыл дверь и вошел – впечатляющая фигура, как большой откормленный зверь. В петлице у него был цветок, но выражение лица больше подходило для похорон, чем для свадьбы. Он хмуро взглянул на Элис.
– Исчезни, – приказал он тоном человека, привыкшего, чтобы ему повиновались. Горничная сделала книксен и выбежала из комнаты к неудовольствию Фелисии.
– В чем проблема, черт побери? – спросил Гарри.
Она смерила его взглядом.
– Никаких проблем нет, – ответила она. – Я одеваюсь.
– Чушь собачья. Я знаю тебя, моя дорогая, не забывай об этом. Если ты хочешь быстро одеться, ты это делаешь быстро. Ты просто тянешь время, верно? Заставляешь всех маяться внизу потому, что у тебя не хватает смелости сказать, что ты не хочешь связывать себя узами брака?
– Не говори глупости! Конечно, я хочу выйти замуж, Гарри. Я ждала этого момента десять лет.
– И ты, вероятно, продолжала бы ждать еще десять, если бы Робби тебе позволил. Знаешь, что он сказал мне внизу?
– Нет, и мне это безразлично.
– Безразлично или нет, но я тебе скажу. Мы стояли в гостиной – этот парень не предложил мне даже бокала хереса – и он сказал мне, как будет хорошо для Порции иметь братьев и сестер!
– Братьев и сестер?
– Он мыслит масштабно. В его семье было четверо или пятеро детей, я забыл сколько. Ему нравятся большие семьи. Я лично считаю это мещанством.
– Ерунда! Ты бы с удовольствием имел много детей, и ты это знаешь.
Гарри расправил усы и нахально подмигнул ей.
– Я бы, наверное, с удовольствием делал их, если бы ты была их матерью. Не могу представить себя заботящимся о куче детей. Я всегда хотел сам быть в центре внимания… Ладно, оставим это. Дело в том, что ты по-прежнему бессовестно обманываешь Робби, и у тебя будут большие неприятности, какой бы умной ты себя ни считала.
– А тебе-то что?
– О, мне от этого ни жарко ни холодно. Это проблема Вейна, а не моя. Но однажды тебе все это еще аукнется, и я не хочу, чтобы при этом присутствовала Порция.
– Благодаря Чарльзу ты победил, Гарри. Она живет у тебя в Лэнглите, хотя и против моей воли. Что еще тебе надо?
– Если что-то случится с тобой или с Чарльзом, я хочу иметь на нее права.
– Я не собираюсь отдавать тебе свою дочь, Гарри.
– Она и моя дочь тоже. – Угроза была недвусмысленной.
Фелисия изо всех сил ударила его по лицу перчатками, которые держала в руке – не слишком мощное оружие, но она не сознавала, что делает. Как только перчатки коснулись его щеки, Гарри с быстротой, с какой когда-то ее отец выстрелил в леопарда, схватил Фелисию за руку. Он держал ее так, как мог бы держать сноровистую лошадь, и на его лице не было видно никаких признаков гнева.
Фелисия попыталась высвободиться, но, как она и предполагала, все было бесполезно. Сколько раз она пыталась вырваться из рук Гарри Лайла?
– Отпусти, – сказала она.
Но он продолжал держать ее. Свободной рукой он вставил в глаз золотой монокль и пристально посмотрел на нее, будто она была каким-то интересным экспонатом его коллекции.
– Ты все еще сохранила свой темперамент, я вижу. Мне это нравится в женщинах. Всегда нравилось, как ты помнишь. Сколько раз мне приходилось изощряться, чтобы объяснить появление царапин на своем лице, а?
– А мне – синяков. И кое-чего похуже. Гарри кивнул.
– Конечно, – довольно сказал он. – Я просто платил тебе той же монетой. И ничего больше.
– Но это я получала побои. И даже вывих плеча, как ты помнишь. Тогда мне это вовсе не нравилось, не нравится и сейчас.
Он скептически посмотрел на нее, потом засмеялся.
– Тогда тебе это нравилось, и смею заметить, нравится по-прежнему. – Он сильнее сжал ее руку своими длинными изящными пальцами, крепкими как стальные клещи. – Вейн, конечно, не любит подобные вещи. Но ты сама выбрала его, так что тебе лучше не увиливать. Но ты не забудешь о том, что я тебе сказал? О Порции?
– Я подумаю об этом, Гарри.
– Подумай, душечка. Подумай хорошенько, а то я найду способ сообщить Вейну, чтобы он не рассчитывал иметь детей с тобой.
Фелисия бросила на него взгляд полный такой ненависти, который заставил бы вздрогнуть публику в зале, но никак не подействовал на Гарри Лайла, который только усмехнулся.
– Я не верю, что ты это сделаешь, – сказала она. – Просто не представляю, чтобы ты, сидя с Робби за бокалом портвейна, рассказал ему правду о нас.
– Я тоже. Но есть способы повернуть его мысли в этом направлении, понимаешь, поэтому не перечь мне.
– Только сделай что-нибудь подобное, негодяй, и я убью тебя, – сказала она, мило улыбаясь, пока он продолжал держать ее за руку.
Гарри кивнул.
– Я знаю, что ты способна на это, дорогая. Это одно из тех качеств, которые мне всегда нравились в тебе. Однако, честно сказать, я не думаю, что ты это сделаешь. Кого-нибудь другого, да, но только не меня.
– Ты слишком высокого о себе мнения. Почему ты так решил?
– Мы с тобой слишком похожи, вот почему. – Он подмигнул ей. – К тому же, моя дорогая, мы с тобой кровная родня. Я догадаюсь о том, что ты замышляешь, и нанесу удар первым. – Он отпустил ее руку. – Пойдем, – отрывисто сказал он. – Уже второй раз я выдаю тебя замуж. – Он рассмеялся. – Только третий бывает удачным, да?
Фелисия взяла его под руку, и они вместе стали спускаться вниз по лестнице.


В комнате, где должна была проходить регистрация, пахло полиролью и мокрой бумагой, совсем как в школьном классе, с какой-то непонятной тоской подумала Фелисия. Но кто станет вспоминать о школе на церемонии собственного бракосочетания! Она ненавидела закрытую школу, в которую ее отдали. Именно твердое обещание дяди Гарри забрать ее оттуда и пригласить для нее учителей в Лэнглит без лишнего шума склонило ее на его сторону.
Она прогнала прочь воспоминания о прошлом и обратилась к нынешним событиям. В ее памяти сохранились весьма смутные воспоминания о первой свадьбе, которая проходила в одной из лондонских церквей в присутствии семьи Чарльза и его друзей, сидевших вместе по одну сторону от прохода. Многие из них были явно недовольны тем, что он женился на актрисе, хотя бы и племяннице пэра. А театральные друзья Фелисии, сидевшие по другую сторону, вертелись и хихикали на протяжении всей церемонии.
Фелисия огляделась – Робби, немного успокоившийся, стоял рядом с Тоби Иденом, красное лицо которого красноречиво свидетельствовало о том, что он уже начал отмечать происходящее событие; Порция, выглядевшая еще более надутой и недовольной, чем обычно, в хорошеньком платье из муслина в цветочек, цеплялась за руку дяди Гарри, как будто боялась его потерять; служащий бюро регистрации нервно поглядывал на дверь, потому что коридор был заполнен журналистами и фотографами, которые создавали ужасный шум. Мир ждал известия о высадке союзных войск в Европе, которая, по слухам, должна была начаться со дня на день, а пока бракосочетание Фелисии Лайл и Роберта Вейна было самой главной новостью для всех газет в англоязычных странах, за исключением разве что «Таймс» и «Нью-Йорк Таймс».
Самой впечатляющей сценой в фильме, за который Фелисия получила своего «Оскара», была сцена ее венчания с Янси Фарреллом, которого играл Марк Стронг, любимец всей Америки. Миллионы женщин плакали во время этой знаменитой сцены. Пышное платье, которое было на ней, хотя и сшитое по моде 1860-х годов, стало свадебным нарядом, о котором мечтала каждая выходившая замуж девушка в Америке, и производившие одежду фирмы разбогатели, выпуская точные его копии. Ее ответ на вопрос священника – «Да, конечно, да» – по-прежнему повторяли невесты по всей Америке, не говоря уже об Англии и всем Содружестве.
Во всем мире были люди, для которых та свадьба, тот поцелуй, те слова были главными в жизни, будто для них не существовало других свадеб, включая и их собственную. В Америке были люди, которые искренне считали, что она была замужем за Марком Стронгом, и даже в Англии людям было трудно воспринимать ее отдельно от роли, сделавшей ее такой знаменитой. Так что не было ничего удивительно, что ее свадьба была важным событием, и что улицы вокруг Кэкстон-Холла были запружены поклонниками, жаждавшими хотя бы взглянуть на нее. Без сомнения, они будут разочарованы, подумала Фелисия, что она не в свадебном платье из фильма, и вероятно, еще больше разочарованы при виде Робби в темном костюме вместо Марка Стронга в форме кавалерийского офицера… К черту их всех, сказала она себе. Она взяла Робби под руку, приподнялась на цыпочки и поцеловала его в щеку.
– Я люблю тебя, – прошептала она.
Он улыбнулся и прижал ее руку к себе, направляясь вместе с ней к тому месту, где стоял регистратор с какой-то потрепанной книгой в руках – судя по виду не Библией, а каким-то сборником официальных документов, которыми он руководствовался, потому что церемония вот-вот должна была начаться.
– Я знаю, – тихо, серьезным тоном ответил ей Робби.
– И всегда буду любить. Он кивнул.
– И это я тоже знаю. – Он, кажется, ей все простил.


– Мне понравилось! – восторженно произнес Тоби Иден, будто ее бракосочетание было спектаклем. Он стоял у камина в гостиной, заслоняя его собой.
Он был пьян – точнее сказать «под мухой» – еще до того, как они прибыли в Кэкстон-Холл; его щеки были ярко-красными, как у молочницы, взгляд бледно-голубых глаз – осоловевшим и рассеянным. Он дважды ронял кольцо – во второй раз оно укатилось куда-то, и вся церемония была прервана, пока они с Робби, встав на четвереньки, искали его.
Вся группа представляла собой забавную живую картину: Робби, нервничавший больше, чем когда-либо на сцене; рядом с ним Тоби, раскачивавшийся из стороны в сторону; дядя Гарри, выдававший замуж племянницу с явной неохотой, и Порция, недовольная и равнодушная к происходящему, цеплявшаяся за руку Гарри. Ее поразительное сходство с Гарри могло бы вызвать удивление, если бы кому-то пришло в голову присмотреться к ней. Гиллам Пентекост единственный поглядывал на представителей семейства Лайлов с нескрываемым любопытством.
Фелисия посмотрела на Робби, который сейчас приветствовал гостей, прибывавших на прием по случаю бракосочетания; весь театральный мир Англии был здесь, подумала Фелисия – столько громких голосов кричали друг другу: «Дорогой!», столько было вокруг знакомых лиц, покрасневших за многие годы употребления театрального грима и джина. Все присутствующие, казалось, были в более приподнятом настроении, чем она. Хлопали пробки шампанского, прибывали все новые гости, температура поднималась. Это был жаркий, тихий летний вечер, временами нарушаемый теплым дождем и порывами ветра; в такую погоду высадка войск, которую все с нетерпением ждали, вряд ли могла состояться – погода была недостаточна хороша для генерала Эйзенхауэра.
Весь вечер Фелисия пила только газированную воду, как она теперь делала всегда на важных мероприятиях – единственный случай, когда она отдавала должное советам доктора Фогеля. Но потом она решила, что ее подавленное настроение – результат того, что она не пьет шампанское на собственной свадьбе. Наверняка, если и был случай, когда было можно, даже необходимо, выпить шампанского, так это на собственной свадьбе.
Она взяла бокал с подноса у проходившей мимо официантки, осушила его и взяла второй. Ей сразу же стало лучше – в конце концов нелепо хандрить на приеме по случаю собственного бракосочетания, когда еще не разрезан свадебный торт. Хотя что это был за торт! Даже собрав продовольственные карточки у друзей и знакомых и прибегнув к помощи дяди Гарри, все равно не удалось найти необходимых продуктов для приличного свадебного торта.
На ее первой свадьбе торт был огромен, и Чарльзу пришлось отрезать первый кусок саблей, как приличествовало офицеру добровольческого кавалерийского полка лондонского Сити, состоявшего из биржевых маклеров и банкиров. У выхода из церкви его сослуживцы-офицеры в своей парадной форме образовали коридор, так что Фелисия с Чарльзом проходили под сверкающей аркой обнаженных сабель.
У дверей возникла какая-то суматоха. На пороге появились двое солдат; они несли какой-то предмет высотой почти пять футов, покрытый бумагой. За ними в военной форме следовал Марти Куик.
Солдаты молча поставили свою ношу на стол. Куик с видом фокусника встал рядом.
Когда они сняли бумагу, взорам присутствующих предстал гигантский торт, многоярусный, посыпанный сахаром, разукрашенный леденцовыми птицами и цветами, поднимающимися до самой его вершины, где была сделана облитая глазурью плоская терраса, на которой стояли, как живые, маленькие фигурки мужчины верхом на лошади, еще одного мужчины верхом на осле, а рядом с ними – красивой молодой женщины. В комнате воцарилась тишина, пока все пытались отгадать, что могла означать эта группа на верху торта, там где обычно ставили фигурки жениха и невесты.
– Иосиф и Мария? – вслух высказал свое предположение Тоби Иден, как будто Куик загадал им загадку – и Фелисия заметила несомненное сходство с библейской сценой, только Мария должна была сидеть на осле, а Иосиф – идти за ней, и никакого мужчины верхом на лошади там не должно было быть… И тут внезапно она поняла, что фигурка женщины – это она, одетая в испанский наряд с шалью на плечах и мантильей на голове, а мужчина на лошади – это Робби в старых заржавленных латах. Ей не надо было приглядываться к третьей фигурке, чтобы понять, кого изображал этот человек верхом на осле.
Она подняла глаза и с удивлением увидела самого Рэнди, робко стоявшего на пороге, как будто не уверенного, как его примут. На этот раз он был не в военной форме; на нем был модный двубортный костюм, очень похожий на костюмы Робби. Он даже был одет в такие же замшевые туфли, а рубашка и галстук выглядели так, будто их взяли из гардероба Робби. Теперь, когда Рэнди был в Лондоне, он, очевидно, посетил магазины и в результате получилось, что если не смотреть на лицо, то его можно было принять за Робби, и это вызвало у Фелисии раздражение. Однако сегодня был день ее свадьбы, и она была хозяйкой дома. Поэтому она сдержанно улыбнулась Рэнди, считая, что тем самым она выполнила свои обязанности хозяйки, и решила избегать его до конца вечера.
– «Дон Кихот»! – с довольным видом воскликнул Куик, хотя его американское произношение осталось непонятным для многих. Однако это все равно не имело большого значения. Только трое в этой комнате – нет, четверо, поправила она себя, увидев, что Аарон Даймонд свирепо смотрит на нее – поняли смысл этих фигурок. Большинство гостей были слишком поражены размерами торта – и что гораздо важнее, количеством масла, сахара и яиц, которые пошли на него, – чтобы гадать о значении каких-то фигурок.
Куик поднял бокал с шампанским.
– Это будет грандиозный фильм! – с пафосом воскликнул он. – С моими друзьями, нашими новобрачными, в главных ролях. – Он осушил бокал. – И Рэнди Бруксом, величайшим комиком Америки.
Робби посмотрел на него с откровенным – и далеко не дружелюбным – удивлением.
– Ты фантазируешь, Марти, – сказал он.
– Нисколько. Это дело уже решенное.
– Я бы не стал делать на это ставку, Марти. Куик пожал плечами.
– Я уже сделал. – На минуту хорошее настроение, казалось, покинуло его.
Он оставил Робби в покое, подошел к Фелисии и обнял ее за плечи.
– Как дела у моей девочки? – спросил он.
– Я не твоя девочка, Марти.
– А жаль. Все равно, мои поздравления. Я не думал, что вы решитесь на этот шаг. Сколько лет вы уже вместе?
– Десять лет.
– Десять лет! Боже, если прожив вместе десять лет, вы все-таки решили пожениться, значит, у вас все будет хорошо. По крайней мере, у вас не будет никаких сюрпризов во время медового месяца, я полагаю.
Фелисия засмеялась.
– Ну, я думаю, какие-то могут быть, – сказала она. – Мы репетируем «Отелло».
– Я не это имел в виду, ты же знаешь. Она погрозила ему пальцем.
– Ты напрасно тратился на торт, – сказала она. – Робби никогда не согласится делать «Дон Кихота».
– Почему ты так уверена, что он не согласится? В его голосе она услышала озабоченность.
– Потому что он не хочет. Все очень просто. Твоим планам не суждено осуществиться, мой дорогой Калибан.
– Но ты же меня знаешь, Лисия. Я добьюсь своего. Должен добиться. – Он помедлил немного. – Поговори с ним.
Фелисия была поражена. Марти просит? Почему? – недоумевала она.
– Я не могу, – сказала она. – Он не согласится. А я не буду в этом участвовать, если он не согласится. К тому же я не хочу ничего делать вместе с Рэнди. Вот какие дела, дорогой. Извини.
Куик кивнул, но она видела, что этот ответ его не удовлетворил.
– Ты слишком сурова к Рэнди, Лисия, детка, – сказал он. – Если бы взгляд мог убивать, он давно был бы мертв после той улыбки, которой ты его одарила, когда он вошел. Расслабься. Вы ведь когда-то были друзьями.
Она покачала головой. Она не винила одного Рэнди в том, что произошло между ним и Робби, но она и не простила его, и чем меньше она будет его видеть – и что особенно важно, чем меньше его будет видеть Робби – тем больше радости это ей доставит.
– А как мы будем резать торт? – спросила она Куика.
Он хлопнул себя рукой по лбу.
– Черт! Я чувствовал, что я что-то забыл. Разве нельзя воспользоваться обычным хлебным ножом?
– Не волнуйся. Я знаю, что надо взять.
Она подошла к письменному столу, выдвинула ящик и, достав кинжал, подняла его сверкающий клинок к свету. Марти испуганно отпрянул от неожиданности, и в его глазах мелькнул неподдельный страх – она впервые видела его испуганным, а Филип Чагрин посмотрел на нее совсем с другим выражением – она даже издали видела, как исказилось от боли его лицо.
Несколько мгновений Фелисия стояла неподвижно, озадаченная увиденным. Она не заметила, как вынула кинжал из ножен. Действие, совершенное машинально, от которого луч света упал на обоюдоострое лезвие, застало ее врасплох. Она вновь ощутила странное жжение, будто схватилась за горячую кочергу.
Внезапно до нее дошло, что смущение Филипа и страх Марти не были наигранными. Она пожалела, что достала эту проклятую вещь, но было уже поздно.
– Робби, дорогой! – позвала она, и он, улыбаясь, повернулся к ней. Тут же улыбка исчезла с его лица, и глаза стали как черные точки, что было красноречивым свидетельством его гнева. Для Робби всегда существовали определенные вещи, к которым он относился очень серьезно, и шекспировский кинжал, как она знала, был в их числе.
– Какая прекрасная мысль, дорогая! – сказал он и, решительно забрав кинжал у нее из рук, провел пальцем по его лезвию, будто хотел убедиться, что она его не повредила, и поднял его вверх. В комнате было не более двух десятков человек, которые знали, что это за предмет; они все принадлежали к театральным кругам, но для них этот кинжал в руках Роберта Вейна был большей новостью, чем его женитьба. До Фелисии слишком поздно дошло, что Робби, возможно, хотел, чтобы это было их с Филипом секретом.
Марти Куик прошипел ей в ухо.
– Давай кончать эту комедию!
Робби улыбаясь, хотя и несколько натянуто, сказал:
– Этот кинжал, когда-то подаренный Шекспиром своему другу и знаменитому актеру Ричарду Бербеджу, передаваемый из рук в руки в течение трех столетий, – он чуть заметно пожал плечами, как будто хотел показать Филипу, что во всем этом нет его вины, – никогда не использовался по такому назначению!
Он взял руку Фелисии, положил ее поверх своей и воткнул кинжал в торт Марти Куика с такой силой, что чуть не проткнул поднос, потом неуклюже отрезав от него кусок, положил его на тарелку. Оставив кинжал, Робби обнял Фелисию и поцеловал в щеку, чтобы фотографы могли запечатлеть этот момент.
– Филип никогда мне этого не простит, – шепнул он.
– Я не хотела… – Ее извинение не было произнесено до конца, потому что гости сгрудились вокруг них, стали жать Робби руку и обнимать Фелисию, а некоторые даже плакали – включая Рэнди. Филип нежно поцеловал ее в щеку; Гиллам Пентекост, возвышаясь над ней, долго не мог решить, следует ли ему поцеловать ее или нет, но в конце концов ограничился вялым рукопожатием, и наконец, последний, кто собрался поцеловать ее, обнял ее так крепко, что ей стало трудно дышать. Одной рукой он держал ее за шею, чтобы она не могла отстраниться, другой несколько раз провел по ее спине, опускаясь чуть ниже, чем допускали приличия. Фелисия закрыла глаза, но запах дорогого одеколона и сигар был таким знакомым, что этого человека невозможно было ни с кем спутать.
– Целовать невест других мужчин гораздо приятнее, чем свою собственную, – прорычал Марти Куик. – И дешевле. Как насчет обеда с невестой на будущей неделе? В «Клариджезе»?
– Если только по твоим карточкам.
– Заметано. – Он наклонился к самому ее уху. – Если хочешь знать, ты – женщина, которой Робби явно не заслуживает. Ему просто крупно повезло. – Он подмигнул. – Надеюсь, он об этом знает.


– За исключением эпизода с кинжалом – бедный Филип! – я думаю, все прошло хорошо. Надеюсь, что Филип это переживет. Как ты считаешь, дорогая?
Ей было безразлично. Лучше бы Робби беспокоился о том, хорошо ли она провела время, но он, конечно, был слишком занят мыслями о переживаниях Филипа Чагрина. В конце концов, с этим проклятым кинжалом ничего не случилось! – сказала она себе. И она извинилась перед Филипом, который был любезен, как всегда.
Робби стоял перед комодом и вынимал запонки; на его лице было удовлетворенное выражение человека, который провел длинный и трудный вечер и теперь мечтает поскорее лечь спать.
Фелисия сидела перед своим туалетным столиком, соблазнительно наклонившись вперед; ее грудь была полуобнажена, подол комбинации приподнят настолько, что была видна верхняя часть ее чулок. Одна черная туфля на высоком каблуке болталась у нее на ноге. Если все это не представляло собой обольстительное зрелище, то она не могла вообразить себе что-то другое, и все же Робби больше интересовало пятно на его брюках, чем она.
Она осушила бокал шампанского и наполнила его опять из бутылки, которую захватила снизу. Она была под хмельком, но ни она сама, ни даже доктор Фогель, не могли бы сказать, что она была пьяна. Просто она дошла до такого состояния, когда ее самоконтроль был несколько ослабленным. Она уже сняла макияж, оставив только тени, которые, как она считала, придавали ей робкий и трогательный вид и делали моложе – к тому же в комнате было подходящее освещение.
– Забудь о Филипе, дорогой, – сказала она. – Мне очень жаль. Искренне жаль! Я знаю, что мне не следовало трогать кинжал. Но я не думала, что вы держите это в тайне, как какие-нибудь масоны. Филип скоро все забудет, уверяю тебя.
Робби с явным сомнением посмотрел на нее. Ну и пусть, подумала Фелисия, все равно она не позволит Филипу Чагрину испортить ей эту ночь.
– К черту кинжал! – воскликнула она. – К черту Филипа! Эта ночь принадлежит мне.
На лице Робби появилось виноватое выражение – или это было лицо человека, который почувствовал, что плохо играет свою роль? Он потоптался на месте, отложил сигарету, взял свой бокал с шампанским и подошел к ней.
– Конечно, тебе, любимая, – нежно сказал он. – Поздравляю! Мы ждали десять лет – но это того стоило.
– Надеюсь, что я стою того, что меня ждали так долго.
– Конечно. – Он поднес бокал к губам. – Я тут подумал. Давай купим Сайон-Мэнор, дорогая. Его продают недорого. Оттуда всего два часа езды до Лондона. Чудесное место для детей.
– Я бы не хотела играть «Отелло» беременной, – ответила она, смеясь, даже не подумав, что она говорит. – Нам надо выбрать подходящий момент.
– Все же есть определенные веши, которые имеют более важное значение, чем театр.
У нее на языке вертелась фраза, что ему легко так говорить – ведь не ему придется забеременеть, но она знала, что из этого ничего не получится. Все же она не могла избавиться от мысли о том, что всю жизнь для Робби на первом месте был театр, он был для него важнее ее любви, важнее всего остального, а теперь он ждет, что она оставит все, чтобы подарить ему ребенка…
– Конечно, есть, дорогой, – согласилась она. – Ты не поможешь мне расстегнуть ожерелье?
Она наклонилась вперед, изогнув шею, как Анна Болейн
type="note" l:href="#n_106">[106]
перед топором палача (когда-то она пробовалась на эту роль, но ее опередила девушка по имени Квини). Попроси мужчину сделать что-то, что заставит его дотронуться до твоей кожи, когда ты полураздета, и все остальное тебе обеспечено, говорила она себе. Но Робби по-прежнему стоял с бокалом в руке, и его мысли были где-то далеко.
– У нас много места здесь, наверху, для детской. Задача в том, чтобы все переоборудовать. Конечно, покупка Сайон-Мэнор, перестройка верхнего этажа здесь, ремонт театра – все это потребует больших денег. Я подумал – если «Отелло» будет хорошо принят, может быть, стоит снять по нему фильм, как ты считаешь? Любовь, роскошь, Шекспир – при хорошей постановке, мне кажется, это должно сработать.
Фелисия устало вздохнула.
– Все это выглядит замечательно, милый, но как же насчет Марти?
Робби пожал плечами.
– Я верну ему деньги, Лисия. По частям. Я не думаю, что он откажется от такого варианта.
– А я думаю.
– Почему?
– Он хочет добиться своего. Во всем.
– Ну, разве мы все не хотим этого?
– Но не так, как Марти.
Робби задумчиво посмотрел на свой бокал.
– Наверное, мне надо поговорить с ним. Честно сказать, я все откладывал этот разговор. Как только я увидел его дурацкий торт, я понял, что допустил ошибку.
– А мне понравился торт. Гости мгновенно проглотили его. Послушай, Робби, может быть, ты позволишь мне сначала поговорить с Марти? Мне кажется, он скорее выслушает меня, чем тебя.
– Ты так считаешь? Возможно, ты права. А это тебя не затруднит?
– Нисколько.
– Пожалуй, это хорошая идея. Он всегда питал к тебе слабость – если у него вообще есть слабости.
– Робби, – решительно сказала она, – сегодня день нашей свадьбы. Раздевайся и пойдем спать.
Он улыбнулся той самой улыбкой, какой он всегда улыбался на довоенных рекламных плакатах, где они были изображены вместе – обворожительной, романтической, чувственной улыбкой, потом поцеловал ее так, как раньше, когда их любовь была в самом начале.
Фелисия допила шампанское, разделась, легла в постель и погасила свет. Она слышала, как он раздевается в темноте, потом почувствовала, как он лег рядом. Она обвила его руками, и только когда они уже занимались любовью, до нее дошло, что впервые за многие годы она забыла вставить противозачаточный колпачок.
В первую минуту ее охватил страх: что если она забеременела? Потом пришло осознание реальности – раньше она всегда пользовалась противозачаточными средствами, притворяясь, что боится забеременеть, сейчас, когда они поженились, необходимость в этом отпала.
Робби, вероятно, тоже это заметил, потому что когда они закончили, он нежно поцеловал ее и прошептал:
– Спасибо, родная, за самый лучший свадебный подарок.
Всю ночь Фелисия держала его в своих объятиях.


Ранним утром в театре было промозгло, холодно и пыльно. Несмотря на то, что Фелисия любила находиться в театре – любом театре, – здешняя обстановка ее угнетала. Утром в ярком репетиционном свете зал выглядел убогим и запущенным, лишенным своего великолепия и блеска. Их с Робби свадьба состоялась всего два дня назад, а уже казалось, что прошла целая вечность.
Фелисия сидела на жестком деревянном стульчике у боковой кулисы, единственный ряд электрических ламп тускло горел у ее ног. Она была закутана в норковое манто, которое подарил ей Чарльз в честь рождения Порции – тогда это была роскошь, теперь – необходимость, потому что она так мерзла, что у нее стучали зубы. Другие актрисы носили на сцене шерстяное белье, но Фелисия отказывалась даже думать об этом. Она закурила скорее из потребности в тепле, чем из желания курить. Гиллам Пентекост возвышался над ней и, прикрыв глаза рукой, вглядывался в сцену, как моряк, ждущий появления корабля на горизонте.
– Он великолепен, черт возьми! – сказал он. – Верно?
– М-м!.. – Она не потрудилась выразить притворное согласие. – А тебе не кажется, что он чуть-чуть пережимает?
Пентекост сочувственно посмотрел на нее из-под кустистых бровей.
– Пережимает? Нисколько. Он и не догадывается, что вывел английский театр далеко вперед. Иногда нужно немного переборщить, чтобы донести свою мысль, разве вы не видите? Отелло – это не Тоби со своим чуть-чуть закрашенным черной краской лицом. Отелло – черен. Вот смысл пьесы.
Время не примирило ее с Пентекостом, который по-прежнему неотлучно находился при Робби. Не имея своей личной жизни, он всегда мог составить Робби компанию; и что особенно важно, был (или казался – Фелисия так до конца и не убедилась) абсолютно искренним его поклонником, неизменно щедрым на похвалы и лесть.
Она посмотрела на Пентекоста, на лице которого застыло выражение восхищения, когда он смотрел на Робби.
– Я думала, что «Отелло» – пьеса о ревности, Гиллам, – сказала она. – Это любовная история.
Он недовольно передернул плечами.
– Любовная история? Возможно. Яго ревнует Отелло. Подлинный любовный интерес существует только между Яго и Отелло, конечно.
– Чушь собачья! – бросила она, в восторге оттого, что сумела шокировать Пентекоста – или он просто стал сдержаннее, потому что имел строгое указание не провоцировать ее.
Робби помахал ей рукой со сцены. Фелисия отложила сигарету и сбросила манто с плеч, решив показать Робби, что такое настоящая актерская игра! Она сделала всего один шаг на сцену и почувствовала происходящее в ней превращение, заставлявшее отступить все страхи и проблемы ее собственной жизни. Некоторые люди мечтали стать кем-нибудь другим, но она могла добиться этого в любой момент, когда начинала работать. Такого не случалось, когда она снималась в кино – работа была слишком фрагментарной и повторяющейся – но в театре она ощущала себя абсолютно раскрепощенной, стоило ей только выйти на сцену, даже на репетиции. Одно предвкушение того, что сейчас она будет играть, поднимало ее настроение – в ней нарастало какое-то чудесное, ни с чем несравнимое ощущение своего тела, фактически, нечто сродни оргазму.
Именно здесь, среди декораций последнего акта «Ричарда III» – искореженных деревьев и почерневшего вереска у Босворта – ее опять охватили те же чувства, заставлявшие ее когда-то снова и снова смотреть каждый фильм и пьесу, в которых играл Робби, изо дня в день ходить обедать в тот же ресторан, чтобы хотя бы издали взглянуть на него, курить его любимую марку сигарет, носить мягкую шляпу, как у него, так же сдвинутую на затылок, и верить, что однажды, рано или поздно, он заметит ее.
Она помедлила у края сцены, пожирая его глазами, как когда-то в прошлом. Дездемону обычно играли как сентиментальную невинность, но Фелисия не собиралась этого делать. Она решила сразу же показать публике, что отношения ее Дездемоны с Отелло основаны на страсти и полны чувственности.
О, она знала что к чему, эта Дездемона, сказала себе Фелисия, и когда ее взгляд встретился со взглядом Робби, она вложила в него все – разбуженную чувственность, горячую страсть, страх женщины, чувствующей, что муж отдаляется от нее, уходя в свой насыщенный событиями, упорядоченный мир, где ей не было места, где его окружало восхищение его солдат и офицеров, страх врагов, уважение правителей Венеции. Она пыталась выразить взглядом свое опасение, что его отчуждение могло быть ее собственной виной, что возможно, он больше не считает ее привлекательной как раньше, что какой-то недостаток в ней – ее нерешительность или остаток девичьей стыдливости – могли рассердить или разочаровать его.
Все это отразилось в ее взгляде. О, она знала несколько приемов, как сделать глаза более выразительными. Еще когда она была студенткой РАДА, Филип научил ее, что если перед выходом на сцену посмотреть прямо на яркий свет, то зрачок сожмется до маленькой точки, а цвет глаз станет более заметным. А Тоби – глаза которого были главным его театральным средством – показал ей несколько упражнений, позволявших при желании так широко открыть глаза, что они становились огромными и давали публике возможность читать в них все чувства персонажа. Она усвоила все эти приемы, но тем не менее в ее глазах был блеск, была глубина, которые не имели никакого отношения к этим приемам. Ее взгляд был одновременно хищным и робким, требовательным и покорным, гордым и в то же время умоляющим, говорящим, что она готова вынести любые унижения ради человека, которого она любит – и все это было обращено к Робби, который на долю секунды растерялся, потом отреагировал с точностью и безупречностью великого актера, каким он был.
Он нахмурился, на его лице появилось восторженное и одновременно недоверчивое выражение. Даже играя без грима, в старом сером фланелевом костюме, он сумел передать солидность человека, гораздо старше себя. Все его длительные поиски рисунка этой роли принесли свои плоды. Он двигался бесшумной походкой, в которой не было ничего английского; так поднимал плечи и наклонял голову, как если бы он был старым солдатом, на теле которого остались рубцы от многочисленных ран.
Фелисия бросилась к нему через всю сцену, потом остановилась в двух шагах от него, скромно наклонила голову в легком поклоне, будто в последнюю минуту вспомнила, что она – его супруга, и должна относиться к мужу с подобающим уважением. Он протянул к ней руки, его лицо осветилось радостью; он взял ее руки в свои и привлек ее к себе.


«Что ты! Избави Бог! Наоборот:
Жизнь будет нас дарить все большим счастьем».
type="note" l:href="#n_107">[107]


Его темно-синие глаза, которые так часто были холодны как ляпис-лазурь, сейчас были теплыми как Средиземное море в безветренный летний день. Он приподнял ее и осторожно закружил, остановившись, когда они оказались боком к публике. Когда он наклонился, чтобы поцеловать ее, она откинулась назад, будто они танцевали танго.
Искра охватившего их чувства была так сильна, что со стороны кулис раздался восторженный свист, потом резкий пронзительный голос Пентекоста произнес: «Черт!», а за ним последовали громкие аплодисменты Тоби.
Фелисии показалось, что она вновь играет Офелию, а Робби Гамлета в их первом совместном спектакле, когда они были страстными любовниками на сцене и в жизни. И она ждала, что сейчас он скажет, как тогда: «Я люблю тебя», перед тем, они перейдут к следующей сцене.
Но вместо этого Робби просто выпустил ее из своих объятий, будто между ними ничего не было. Может быть он был возмущен и испуган ее блестящей игрой? Может быть, он хотел, чтобы сцена принадлежала ему одному? Может быть, он просто играл те чувства, которые она испытывала? Самое страшное было в том, что если с его стороны это было притворством, то как же легко он смог ее обмануть!
– Очень хорошо, – только и сказал он очень сдержанно, как он мог бы похвалить исполнителя какой-нибудь второстепенной роли.
Следующую сцену она сыграла плохо: порыв вдохновения покинул ее.
Когда объявили перерыв, она была рада, что репетиция закончилась.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Идеальная пара - Корда Майкл


Комментарии к роману "Идеальная пара - Корда Майкл" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100