Читать онлайн Идеальная пара, автора - Корда Майкл, Раздел - Сцена пятнадцатая в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Идеальная пара - Корда Майкл бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 10 (Голосов: 12)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Идеальная пара - Корда Майкл - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Идеальная пара - Корда Майкл - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Корда Майкл

Идеальная пара

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Сцена пятнадцатая

Вейн шагнул в темноту. Обычно он медлил перед выходом, но сейчас он прямо пошел на неосвещенную сцену; его меч тихо звякнул в ножнах, когда он остановился и занял свое место позади трона, пристально глядя на огнестойкую подкладку занавеса, за которым был слышен затихающий гул в зале, где медленно гас свет.
Все было так, как задумал Вейн, как он с самого начала запланировал – Ричард один на сцене в темноте, один наедине со своими мыслями. Он никогда еще не чувствовал себя таким сильным, таким уверенным в себе.
Он услышал, как занавес начал подниматься, и устремил взгляд вперед, терпеливо выжидая. Вспыхнул малый прожектор, и публика вдруг поняла, что Вейн уже стоит какое-то время на сцене – тень во мраке – и наблюдает за ними. Он превратился в Любопытного Тома
type="note" l:href="#n_98">[98]
и застал их врасплох в тот момент, когда они поправляли одежду, обмахивались программками, откашливались. Он услышал шепот, сдавленные возгласы удивления, потом на сцену упал луч главного прожектора, создав большое пятно света, и сгорбив плечи, Вейн хромая медленно вышел из-за трона, нежно провел изуродованной рукой по его резному дереву, как мужчина мог бы ласкать женщину или гладить любимого коня, и улыбнулся бесстыдной, порочной улыбкой, как бы приглашая публику разделить с ним момент его тайного удовольствия. Он приложил палец к губам, призывая хранить его секрет, и наконец вышел вперед на ярко освещенную сцену, злобно усмехаясь.
Как правило, он не смотрел на лица перед собой. Как альпинист боится смотреть вниз, так и он боялся узнать среди публики знакомое лицо, но сегодня он был настолько силен, что окинув взглядом первые ряды зала и найдя Фелисию, нахально подмигнул ей. Все это соответствовало роли – Ричард был, прежде всего, политиком, умевшим искусно расположить к себе своих слушателей и столь же искусно убивать своих врагов. Он не задумываясь подмигнул бы хорошенькой девушке в толпе.
Публика ждала, что он заговорит. Вместо этого он просто молча смотрел в зал.
Затем за сценой раздались звуки труб и барабанов, что было для него сигналом, и сделав один шаг вперед к рампе, но не снимая руки с трона, будто он не мог с ним расстаться, он начал говорить.
– «Здесь нынче солнца Йорка злую зиму…», – прошипел он, чувствуя, что ему наконец удалось избавиться от влияния голоса Филипа – Вейн произнес эти строчки четким, несколько высокопарным, наставительным тоном учителя, читающего лекцию ученикам. Фактически, это был голос его отца, удивительно подходивший для Ричарда, человека жестокого в более широком смысле этого слова, но имевшего такую же слабость педантичного наставника все объяснять и всех поучать.
– «…Но я не создан для забав любовных», – продолжал он, резко вскинув голову, будто уже предвкушал свою любовную сцену с оплакивающей мужа принцессой Анной. Он опять взглянул в зал. И только он набрал в легкие воздуха, чтобы произнести следующую строчку, как увидел в трех рядах дальше от Фелисии, у прохода, две знакомые фигуры в военной форме, и впервые за этот вечер ощутил на спине холодный, липкий пот страха.
Фелисия затаила дыхание. На одно мгновение ей показалось, что Робби, не успев произнести и половины своего вступительного монолога, теряет контроль над собой. Он стоял неподвижно, «обливаясь потом», как он бы сказал, устремив безумный, невидящий взгляд в зал, побледнев так, что это было заметно даже под гримом.
Охвативший его ужас был так силен, что он перестал хромать, и Фелисия подумала, не заболел ли он. Но он ведь слишком молод, чтобы у него мог случиться сердечный приступ или удар? – со страхом подумала она. Однако у него был такой вид, будто в следующий момент он упадет на пол без чувств. Она ощутила, как по ее телу пробежала волна тревоги за него, физически ощутила это беспокойство, ударившее ее как тяжелая взрывная волна.
«Я люблю его, – Сказала она себе. – Господи, не дай ему умереть», – беззвучно взмолилась она, хотя и не верила в силу молитв. Как будто в сцене из фильма, она представила себе, как Робби падает, увидела, как она сама вскакивает с места, бросается к рампе, карабкается на сцену и опускается рядом с ним на пол и кладет его голову себе на колени… У нее иногда возникали фантастические видения, настолько четкие и почти осязаемые, что они казались реальнее самой жизни. Это – как все они – казалось, продолжалось целую вечность, но на самом деле оно длилось одно мгновение, которого Робби хватило, чтобы перевести дух и продолжить свой монолог.
– «Для нежного гляденья в зеркала», – сказал он, чуть запнувшись на слове «нежного», потом как будто ничего не случилось, окончательно вошел в роль: его хромота вернулась, щеки и губы опять стали привычного цвета, в глазах появилось удивительное сочетание неистовой силы духа и смертельной угрозы, что было воплощением его концепции Ричарда.
Весь эпизод, подумала Фелисия, занял не более секунды, и никто кроме нее, ни Гай, ни Филип, сидевшие рядом с ней, кажется, не заметил ничего необычного. Она облегченно вздохнула, радуясь, что катастрофы не произошло, и спокойно продолжала следить за игрой Робби.
В ней было нечто такое, от чего она начала волноваться даже больше, чем в момент краткой неуверенности Робби. В своем актерском мастерстве он достиг таких высот, каких ей не приходилось видеть прежде. Она почувствовала, как в зале нарастает возбуждение. На лице Чагрина появилось выражение человека, ставшего свидетелем чуда, а Дарлинг, который во время спектакля обычно ерзал на стуле, сидел как вкопанный, увлеченный игрой.
Такую игру нельзя было сравнить ни с игрой Филипа, ни Тоби, ни даже с тем, что рассказывали об игре сэра Генри Ирвинга. Ни он, ни даже Гаррик – Фелисия была уверена в этом – не держали зал в таком напряжении, как Робби сегодня. Его порочный, злорадный Ричард, делящийся своими секретами с публикой, будто они были сообщниками, ничего ни у кого не заимствовал – это было его собственное творение: Ричард – одновременно отталкивающий и непристойно привлекательный.
Это было очень смелое решение, и Фелисия впервые увидела, что Робби сумел найти в себе такие качества – или недостатки – которые сделали Ричарда таким запоминающимся. Самым лучшим в его герое оказались те качества, которые существовали в самом Робби, но в другой, менее резкой форме. Родись он негодяем, он был бы именно таким! Но за этим скрывалось нечто большее, решила она, следя за развитием событий в той сцене, где он с радостью отправлял своего брата Кларенса в башню и на смерть. Те, кто не знал Робби настолько хорошо, как она, могли прийти к выводу, что он просто с удовольствием делает свое дело, но Фелисия поняла то, что критики вряд ли поймут: где-то в самой глубине своего существа Робби нашел силы вдохнуть жизнь в Ричарда, человека, который был только абстракцией, словами на бумаге. Каким бы схематичным и сделанным на скорую руку ни был шекспировский Ричард, Робби слился с ним в единое целое, чего никогда не делал ни один актер.
Она почувствовала острую зависть – она всегда верила, что они были равными партнерами, но сейчас Робби, без сомнения, сделал гигантский шаг вперед и обогнал ее, и добился этого без ее помощи, фактически, исключив ее из этого процесса, как будто хотел доказать самому себе, что он в ней не нуждается.
Она внимательно следила, как он играл любовную сцену с Анной, и слишком поздно поняла, что ей не следовало отказываться от этой роли под предлогом того, что она была слишком незначительной. Джейн Ратленд, одна из маленьких «протеже» Рекса Помфрета, дерзкая обольстительница, которой удавалось демонстрировать свою пышную грудь всякий раз, когда она склонялась в молитве, изо всех сил старалась привлечь внимание публики, и Робби тоже.
Думая сейчас об их с Робби сексуальной жизни, Фелисия должна была признать, что они стали более активно заниматься любовью, несмотря на физическую усталость Робби (не говоря уже о ее собственной) – хотя Робби стал несколько другим, более агрессивным, более ценящим удовольствие, а иногда даже немного грубым в постели. Казалось, что он непременно хотел вызвать у нее ответную реакцию, привести ее в возбуждение. Он срывал с нее одежду, заставлял принимать позы, к которым они не прибегали с тех давних, головокружительных дней их любви, не отпускал ее до тех пор, пока она сама не оказывалась непроизвольно вовлеченной в этот водоворот, пораженная как своей реакцией, так и силой его страсти.
Она всегда любила заниматься любовью при приглушенном свете – видеть лицо любовника было частью ее наслаждения, и Робби, актер до мозга костей, никогда не возражал – но теперь он настаивал на полной темноте. И при виде его лица, сверкающих глаз, губ, кривящихся в жесткой улыбке, и странно отчужденного выражения, которое появлялось у него даже в самые интимные моменты, она сама стала стремиться выключить свет в спальне.
Фелисия догадывалась, что дело было не в том, что Робби не хотел видеть се, а в более скрытой его потребности не быть увиденным самому, будто он стал калекой, уродом. Теперь она поняла, что это было поведение Ричарда Глостера, который наверняка старался как можно чаще прятаться в темноту…
Филип посоветовал Робби полюбить своего героя. И он, кажется, преуспел в этом, и влюбился к тому же в самого отвратительного персонажа во всей английской драматургии!
Только сейчас Фелисия поняла – с опозданием на месяцы, годы – что в Голливуде Робби начал говорить как Рэнди Брукс, водить машину как он, держа руль одной рукой, ходить как Брукс: плечи ссутулены, руки опущены, будто он ждал, что ему в любой момент может потребоваться защищаться от публики. Своим сломанным носом Рэнди Брукс был обязан разгневанному хозяину бара, который решил, что Рэнди высмеивает его жену, и с тех пор он подходил к микрофону на сцене и к большинству людей в обыденной жизни, будто ожидал от них удара.
Как она не замечала этого раньше! А сейчас она видела человека, влюбленного в Ричарда, увлеченного им, наслаждающегося его двуличностью и язвительностью, порабощенного им. Для Робби всегда было непросто полюбить кого-то, но сейчас он обнаружил в себе эту способность и обратил свою любовь на горбатого короля с такой силой, что теперь публика следила за ним, затаив дыхание.
Фелисия почувствовала, как рука Филипа сжала ее руку; его длинные «артистические» пальцы, такие непохожие на пальцы Робби, вцепились в нее, как будто Филип был испуган. Он тоже понимал, что он сейчас видел: видел, как прямо у него на глазах исчезает его шанс быть названным величайшим актером своего времени. Фелисия почувствовала, как слезы заструились у нее по щекам: слезы радости за Робби, слезы собственного отчаяния. Робби был на сцене: сгорбившийся в углу, полускрытый тенью Ричард, его походка и хитрая усмешка напомнили ей Рэнди Брукса, хотя его лицо было копией Марти Куика – злое, угрожающее, и все же чем-то привлекательное – когда он отдавал приказ убить своего брата Кларенса.
– «Дурак льет слезы; если ж вам придется заплакать, то посыплются каменья, – прошептал он, хищно усмехаясь. – Вы нравитесь мне, молодцы. За дело! Идите же скорей».
Он отпустил их небрежным движением руки, хитро улыбнулся публике и подмигнул, потом, хромая, медленно пересек сцену, и перед тем, как скрыться за кулисами, оглянулся и посмотрел в зал, будто искал там кого-то. Фелисия ждала, что он посмотрит на нее, но вместо этого его взгляд устремился на кого-то, кто сидел позади нее. Он смотрел в ту сторону так пристально, что она не могла не удивиться, кто же привлек его внимание.
Он чуть помедлил, едва заметно улыбнулся, будто хотел сказать: «Я же тебе говорил», с выражением одновременно вороватым и победным.
Публика разразилась аплодисментами, будто занавес уже опустился, хотя убийцы до конца акта должны были еще разделаться с Кларенсом. Робби держал зал в таком напряжении, что остальных исполнителей можно было просто убрать со сцены. Аплодисменты все не смолкали, отдаваясь в ушах Фелисии с такой силой, что причиняли ей почти физическую боль, а двое убийц на сцене беспомощно стояли, ожидая, когда наступит тишина, и они смогут закончить свое черное дело.
Фелисия оглянулась назад и в ужасе вздрогнула. Через три ряда от нее у прохода сидели двое мужчин в форме армии США: один был с погонами офицера, а другой был в полевой форме американского солдата, и они оба изо всех сил аплодировали Робби.
Даже в темноте невозможно было не заметить, что лицо офицера поразительно походило на Ричарда, каким его изобразил Робби.
Но не появление Марти Куика заставило Фелисию задрожать. Рядом с ним с выражением благоговейного страха на лице, с рыжими вьющимися, как прежде, волосами, сидел Рэнди Брукс.
Боясь задержаться хоть на минуту, она пробралась к проходу и под покровом темноты выбежала из зала, оставив Филипа и Гая недоуменно смотреть ей вслед.


– Я никогда не видел ничего подобного, – дрогнувшим голосом сказал Брукс, все еще продолжая дрожать после сцены смерти Ричарда. Никогда в жизни он не видел ничего более жуткого ни на сцене, ни в кино. Каким-то образом Робби научился старому трюку фокусников, когда ты видишь, как меч входит в тело жертвы, и его острие, покрытое кровью, появляется с противоположной стороны. Как все хорошие трюки, он был сопряжен с риском, к тому же фокусникам не приходилось выполнять его в пылу сценического сражения. Рэнди видел этот фокус сотни раз на эстраде, но все равно непроизвольно вскрикнул от страха и зажал рот рукой, когда увидел, как меч вошел в грудь Робби, а его острие, пробив доспехи на спине, появилось снаружи, и кровь брызнула на сцену.
Робби закатил глаза, рот у него открылся, рука вцепилась в клинок, будто его жизнь зависела от того, сможет ли он вытащить меч из раны, потом он издал крик, не страха или боли, а крик мучительного разочарования, крик глубокой, искренней тоски.
Надломленный, как мученик, он упал на колени, слабо дергая меч, а кровь струилась у него между пальцами, потом он невидящим взглядом посмотрел на публику, и отвратительная усмешка появилась у него на губах, будто он хотел сказать: «Ричард убил бы вас всех, если бы мог!», и, упав вперед, сполз по наклону сцены, гремя доспехами, прямо к рампе; его торс и голова свесились со сцены, а корона, свалившись с головы, со звоном покатилась в оркестровую яму.
Рэнди до крови закусил губы. Даже Марти был поражен ужасом.
Его обычно красное лицо было бледно как мел. Рэнди показалось, что он может потерять сознание.
– Ты в порядке? – спросил он, повышая голос над громом аплодисментов.
Марти кивнул.
– В порядке, – ответил он, хотя по его виду этого было нельзя сказать.
Он продолжал молчать, пока они шли за кулисы и поднимались по узкой металлической лестнице в гримуборную Вейна, путь к которой загораживала целая толпа поклонников. Настроение было праздничное, хотя и несколько благоговейно подавленное, как будто каждый ощущал, что прикоснулся к чему-то великому, стал свидетелем момента в истории театра, о котором будут помнить всегда.
Марти постоял немного в конце толпы, которая заполняла коридор, будто хотел перевести дух. Он прислонился к железным перилам лестницы и посмотрел вниз, на сцену, словно то, что он видел там, по-прежнему преследовало его.
– Я никогда в жизни такого не видел, – тихо сказал он.
– Я тоже.
– Он величайший в мире актер.
– Возможно.
– Никаких «возможно». Это факт. Никаких сомнений. И он принадлежит мне.
– Как ты это себе представляешь, Марти?
– Он должен мне четыреста тысяч долларов, верно? Он должен будет сделать то, что я ему скажу, либо вернуть деньги, верно?
– Может быть, Робби посмотрит на это несколько иначе. Он уже не тот парень, что играл Ромео. Он не позволит, чтобы им помыкали, как раньше, – сказал Брукс. – Я уверен – больше не позволит.
Куик, все еще находясь под впечатлением увиденного, кажется, не спешил заходить в гримерную.
– Я никогда не видел, чтобы кого-то вот так закалывали на сцене, – сказал он. – Честно скажу, у меня душа ушла в пятки от страха.
– Это всего лишь трюк, Марти. Ты же видел, как его делают фокусники.
– Меня испугало его лицо, а не трюк. Забавно, но, знаешь, каждому снятся кошмары о смерти. Но что по-настоящему странно, так это то, что меня во сне всегда терзает страх быть заколотым.
– Мне кажется, мало кому понравилась бы идея быть заколотым, Марти.
– Однажды в Кони-Айленде я видел, как в драке закололи ножом одного парня; мне тогда было четырнадцать лет. Я помню, как я подумал тогда: «Боже, я не хочу умереть такой смертью!» Я навсегда это запомнил.
– Вероятность того, что ты погибнешь от ножа, Марти, один шанс из тысячи.
– Если мне суждено умереть, я хотел бы умереть в постели с девчонкой. – Он тряхнул головой как боксер, приходящий в себя после удара. – Боже, я не знаю, что на меня нашло сегодня. – Он вынул сигару, откусил кончик и закурил. – Пойдем к Робби.
Он беспардонно начал проталкиваться сквозь толпу, раздвигая всех локтями и наступая людям на ноги, пока не пробрался в комнату. Рэнди шел за ним следом. Вейн сидел у стола с бокалом шампанского в руке и озабоченным выражением на лице, которое было заметно даже под наполовину снятым гримом. Время от времени он поглядывал на дверь, будто ждал кого-то.
Рэнди и Марти Куик стояли как раз за первым рядом его поклонников, и когда Робби взглянул в их сторону, Рэнди понял, что кого бы Робби ни ждал с таким напряженным беспокойством, это был не он.
Может быть, Лисию, подумал он. Он не видел ее среди зрителей – он внимательно разглядывал публику в антрактах, – не было ее и сейчас. Была ли Фелисия, или кто-то другой тем человеком, чье отсутствие так расстраивало Робби? Рэнди по-прежнему хотел, что этим человеком был он, как он мечтал об этом в Беверли-Хиллз целую вечность тому назад.
Он проклинал себя за то, что позволил Марти затащить себя сюда. Как бы болезненно ни было расставание с Робби, как бы ни было трудно находиться с ним в одной стране, где их разделяло не такое уж большое расстояние, Рэнди заставлял себя держаться подальше от Вейна и даже не писать ему. Со стороны он наблюдал за жизнью Робби с таким повышенным интересом, что даже ему самому это казалось неестественным, но он ничего не мог с собой поделать. Это было настоящее наваждение, заставившее его разыскать портного Робби и заказать у него точно такой же костюм, и купить у «Герберта Джонсона» одну из фирменных шляп Вейна. Приезжая в Лондон на побывку, Рэнди часто одевался точно как Робби – лихо сдвинутая на ухо шляпа, двубортный костюм, замшевые туфли, наброшенное на плечи пальто – сходство усиливалось еще тем, что они были примерно одного роста и одинаковой комплекции. Он научился подражать походке Робби, его привычке засовывать руки в карманы пиджака, так что видны были только большие пальцы, его прямой постановке корпуса, почти военной выправке, появившейся, без сомнения, в результате строгого воспитания в детстве и последующей учебы в театральном колледже, где он учился играть героев и генералов. Рэнди так искусно подражал Робби, что время от времени – в темноте, во всяком случае – люди действительно принимали его за Робби, но он по-прежнему продолжал это делать, будто единственный способ быть ближе к человеку, которого он любил, заключался в том, чтобы внешне походить на него. Их жизни соприкоснулись лишь на краткий миг, но цена этого мига была ужасна.
За два года после встречи с Робби, он не сделал ни одного фильма – он никак не мог выбрать себе сценарий или какую-нибудь идею, – и не случись войне предоставить ему возможность заняться другим, скоро люди начали бы говорить о нем как о бывшей кинозвезде.
Он бесшабашно улыбнулся, чувствуя, что люди смотрят на него и шепчут друг другу: «Это случайно не Рэнди Брукс?» Даже Гай Дарлинг, Тоби Иден и Филип Чагрин с любопытством и легкой завистью смотрели на него. В конце концов он был голливудской звездой, знаменитым актером, каким ни один из них, даже Робби, никогда не станет.
– Я пришел посмотреть на тебя, – произнес он. – Только ты один знаешь, как заставить публику смеяться.
Робби на мгновение замер, озабоченное выражение не исчезло с его лица – потом запрокинул голову и расхохотался.
– Давненько же мы не виделись, – сказал он, приходя в себя. – Я видел тебя в зале. Чуть не забыл свои слова, так я был удивлен.
Рэнди подошел поближе к столу и прислонился плечом к стене. Даже с остатками грима на лице Робби был таким же молодым и обаятельным как всегда, с лукавым блеском глаз, ямочкой на мужественном подбородке и почти девичьим изгибом губ. Его брови были черными и густыми, сросшимися на переносице, что было для Рэнди непривычным в его внешности, потому что в Голливуде от Вейна требовали, чтобы он выщипывал и подбривал их. Но настоящая перемена была в другом. Робби нисколько не постарел, но его лицо, казалось, обрело большую твердость. В нем появилась строгость, которая могла быть только результатом пережитых волнений из-за болезни Фелисии, и сила, которая происходила от обретенной наконец способности заставить свой гений работать на себя.
Робби достиг больших успехов, тогда как Рэнди продолжал ездить по Англии, выступая перед солдатами, которые годились ему в сыновья, все с теми же старыми шутками, ставшими популярными еще двадцать лет назад, когда он произносил их три-четыре раза за вечер.
– Ты был великолепен, – тихо сказал он. – Я с самого начала говорил, что ты – гений, и я был прав.
Робби посмотрел прямо в глаза Рэнди, выражение его лица осталось серьезным, строгим, даже немного пугающим, и кивнул.
– Тебе понравился Ричард? – властным тоном спросил он.
От этого тона у Рэнди по спине побежали мурашки. У него невольно возник вопрос, что думала Фелисия по поводу триумфа Робби – и где она сама.
– Как Лисия? – спросил он. Робби быстро взглянул на дверь.
– Она в отличной форме, – ответил он, уклончиво и одновременно малоубедительно. – Лучше не бывает.
– Я рад. Но ее нет сегодня здесь?
– Она… э… неважно почувствовала себя. Небольшая простуда. Она рано ушла домой.
Рэнди сразу же почувствовал, что здесь кроется что-то более серьезное, чем естественная неловкость Робби от их неожиданной встречи спустя почти два года. У него резко испортилось настроение – он опять пожалел, что пришел сюда.
– Я бы хотел о многом поговорить с тобой, Робби, – мягко произнес он. – Может быть, встретимся как-нибудь на днях?
На лице Робби появилось настороженное выражение.
– Как-нибудь непременно встретимся, – почти шепотом неохотно ответил он.
Все в порядке, Робби! – хотел сказать Рэнди. – Я лишь хочу поговорить с тобой о прошлом, о том, что стало со мной, о тебе – но он не знал как сказать это здесь, в заполненной людьми комнате, и прежде чем он хотя бы попытался это сделать, Марти Куик протиснулся сквозь толпу и встал прямо перед Робби.
– Робби, дружище, ты был неподражаем! – закричал он, как будто Робби умирал от желания услышать его мнение. Неизвестно откуда он достал бутылку шампанского и бокал. Красивым жестом он наполнил бокал Робби, потом налил себе. – За наше будущее, – сказал он и чокнулся с Робби.
Лицо у Робби стало холодным, немного высокомерным, почти как у Ричарда, когда Бэкингем попросил у него графство, которое он обещал.
– Конечно, за будущее, – сдержанно улыбнувшись, сказал Робби. – За твое, мое, Рэнди. Чтобы мы все были счастливы и удачливы. Каждый по-своему, конечно, своим собственным образом.
Марти задумчиво отхлебнул шампанского.
– Я имел в виду общее будущее для нас всех.
Робби пожал плечами.
– Мне кажется, тебе надо думать иначе, старина.
– Мы же будем вместе делать фильм. Или ты забыл?
Робби засмеялся.
– Это было целую вечность тому назад.
– Ну и что же? Сделка есть сделка.
– Не волнуйся. Ты получишь свои деньги назад, Марти. Через некоторое время, но я верну тебе все сполна – хотя большую часть из них ты сначала заработал на нас же, мне кажется.
– Мне нужны не деньги.
– Ты хочешь получить свой кусок плоти? – Лицо Робби окаменело. – Здесь не место вести эту дискуссию, Марти. У меня может не появиться желания сниматься еще много лет. А когда возникнет, я думаю, это будет одна из шекспировских пьес, а не голливудская грандиозная постановка с эпизодическими ролями для всех звезд, которых ты сумеешь заполучить, и девицами, танцующими непристойные танцы в чем мать родила… Нет-нет, мой дорогой друг, я не хочу тебя обидеть, я просто стараюсь тебе объяснить, что у меня нет желания возвращаться к тому, что я делал в Голливуде, ни ради тебя, ни ради кого-либо другого. А теперь, если не возражаешь, мне надо переодеться. Фелисия ждет меня дома.
Глаза Марти хитро сверкнули.
– Странно, что она дома в день премьеры. У нее все о'кей?
– У нее все хорошо.
– Передай ей привет от меня. Я еще появлюсь.
– В любое время.
– Скоро, – сказал Марти. – Очень скоро.
Рэнди посмотрел в лицо Робби. Одними губами он попытался предупредить его: «Будь осторожен», но по глазам Робби понял, что тот и сам понимает это.


– Для чего было все это? – спросил Рэнди, откидываясь на спинку сиденья и снимая галстук.
Он потер шею, сначала тихонько, потом сильнее – он сомневался, что его кожа когда-нибудь привыкнет с армейским рубашкам.
– Просто разведка. Надо было дать понять великому Робби Вейну, что мы здесь. – Куик наклонился вперед. – Сильвия, детка, нам надо кое о чем поговорить, – сказал он и поднял стеклянную перегородку. – То, чего она не знает, она не сможет разболтать. Послушай, я не рассчитывая, что Робби спросит, когда же мы наконец начнем снимать. Я оказал ему услугу, значит он мне кое-что должен – это естественно. В конце концов, он актер. Я просто хотел, чтобы он знал, что я не забыл о нашей сделке, даже если он забыл об этом. Остальное – вопрос времени.
– Времени? Твоя идея осуществится, когда рак на горе свистнет.
– Ты ошибаешься. Я основательно подготовился. Я всегда так делаю, Рэнди – не забывай об этом. Робби заплатил почти сто тысяч фунтов за аренду театра, он собирается жениться на Лисии – самая глупая затея из всех – к тому же ходят разговоры, что он получит рыцарское звание. Вот и скажи мне: нужны ему неприятности – финансовые или какие-то другие?
Рэнди с подозрением посмотрел на Куика.
– Что значит «другие», Марти?
Марти равнодушно махнул рукой.
– Как будто ты не знаешь, – подмигнув, сказал он.
У Рэнди от страха расширились глаза.
– Ты шутишь! – воскликнул он.
– Послушай, что ты испугался. Ты же знаешь, что произошло. И он знает об этом. И я тоже знаю.
– Ни черта ты не знаешь!
– Рэнди, мы с тобой знаем друг друга – сколько? – лет двадцать, может быть больше. У тебя нет секретов от меня, мой друг. И никогда не было.
– Марти! Ты говоришь о том, чтобы шантажировать Робби тем, чего на самом деле никогда не было, поверь мне. К тому же ты собираешься шантажировать и меня! Что с тобой? Ты сошел с ума? Начнем с того, что у тебя нет никаких доказательств, а если бы и были, неужели ты намерен разрушить две карьеры? Его и мою? Черт, да что карьеры. Две жизни!
Куик отмахнулся от раздраженного Рэнди.
– Успокойся, – сказал он. – Я не собираюсь ничего делать. Просто слегка потяну в нужном направлении. И все. Робби лишь должен знать, что я могу объявить его банкротом, если захочу…
– Ты даже не знаешь, какие законы существуют здесь на это счет.
– А кого это волнует? Что нужно знать? Ты предъявляешь человеку иск, а он не может заплатить – это и есть банкротство, хоть здесь, хоть в любой чертовой стране. Если это его не убедит, тогда я намекну, что у меня есть кое-какие материалы на него, которые он не хотел бы увидеть в газетах.
Он не захочет их увидеть, и король не захочет, особенно материалы на человека, который должен получить рыцарское звание – но главное, Рэнди, старина, Фелисия не захочет их увидеть. И я думаю, Робби сделает все на свете, чтобы Лисия опять не разволновалась, верно? Я не хочу сказать, что я осуждаю его за это. Я бы, наверное, сделал то же самое.
– Я не буду в этом участвовать, Марти. Не рассчитывай на меня.
Куик протянул руку и ущипнул его за щеку. Он хотел сделать ему больно и добился этого.
– Не говори глупостей, – сказал он. – Ты уже сделал что нужно. Зашел к нему за кулисы со мной. Немного поразмыслив, остальное он поймет сам. Он не дурак.
– И ты думаешь, я буду и дальше с тобой?
Куик, прищурившись, задумался.
– Не сразу, нет. Но в конечно итоге будешь. Я не сомневаюсь. – Он показал на окно. – Я не смог достать тебе номер в «Клариджез», – сказал он. – В городе слишком много генералов. Поэтому я снял для тебя хороший номер в «Ритце». Завтра утром Сильвия отвезет тебя в лагерь. С Фрухтером я все уладил, так что не волнуйся.
Сквозь пелену дождя Рэнди видел каменную колоннаду у входа в отель «Ритц» на Пиккадилли, влажной от дождя. В полумраке он различил несколько неясных фигур. Ему не надо было приглядываться, чтобы догадаться, кто это, и что они здесь делают. У него был наметанный глаз на такие вещи – хотя на мгновение ему показалось, что у Марти тоже могло быть это на уме, когда он заказывал ему номер в «Ритце».
– Я не буду в этом участвовать, Марти, – сказал Брукс. – Он всегда был моим другом.
– Эй, мы с тобой тоже друзья, Рэнди. Не забывай об этом. – Это напоминание о дружбе прозвучало как угроза. Он постучал по стеклу, давая Сильвии приказ остановиться недалеко от входа. – Кто спас тебя от тюрьмы? Кто был рядом с тобой, готовый помочь всякий раз, когда возникали проблемы? Помнишь парнишку из Санта-Моники? Как его звали? Это было три года тому назад, верно? Гилберт, кажется, когда ты пригласил его воспользоваться твоим бассейном в жаркий день, решил, что в этом нет ничего дурного, потому что ты – знаменитый актер, потом ты помог ему снять одежду в раздевалке и попросил разрешения поцеловать его член? Сколько ему было? Четырнадцать? Пятнадцать?
– Этот маленький проходимец сказал мне, что ему семнадцать, – возмущенно сказал Рэнди. – Откуда я мог знать?
– Конечно! Я понимаю. Кто беседовал с полицией, кто договаривался с его родителями, кто дал деньги на учебу этому Гилберту? Кто заставил замолчать газеты? Кто сделал так, чтобы Натали ничего не узнала? Я, вот кто. И ты это отлично знаешь, черт возьми.
Рэнди кивнул. Отрицать было бессмысленно. Он мог бы сказать, что этот мальчишка в действительности сам соблазнил его, что этот Гилберт – как там его – давно занимался этим, вероятно, лет с двенадцати, зарабатывая на жизнь тем, что доставлял удовольствие богатым кинозвездам, а потом угрожал пойти в полицию – но было бы напрасной тратой времени изображать себя жертвой, особенно перед Марти, которому на это было совершенно наплевать.
– Я знаю, – сказал он усталым, тусклым голосом. – И я благодарен тебе. Ты же знаешь.
– Лучше если ты всегда будешь благодарным! У меня хорошая память, Рэнди. Был еще парень из Шерман-Оукс, тот, отец которого хотел убить тебя, помнишь? Ради тебя я устроил для старика собственное дело – поставки водопроводных труб, кажется. Если бы не я, ты бы уже давно погиб для шоубизнеса. – Он попыхтел сигарой. – Я только хочу тебе сказать, Рэнди, не доводи меня до крайности, понял? Не становись у меня на пути. Я не прошу тебя участвовать в этом, но не вздумай пойти к Робби, чтобы намекнуть ему о моих планах, или предупредить его. Ты – мой должник, так что даже не помышляй о том, чтобы рассердить меня.
– Меня тошнит от всего этого.
– Ничего, привыкнешь. Пришло время действовать как мужчина, вот и все. Если тебя от этого тошнит, значит, все в порядке. Во всяком случае, посмотри на это с другой стороны, Рэнди. Что я прошу у Робби? Убить Фелисию? Выйти на сцену и похвалить Гитлера? Нет. Я прошу лишь, чтобы он сыграл главную роль в моем фильме, за которую я уже заплатил ему почти полмиллиона баксов и которая, возможно, принесет ему денег больше, чем все пьесы Шекспира. Разве я предлагаю ему играть с какой-нибудь бездарной дурой с большими титьками вроде Вирджинии Глад? Нет. Особым условием сделки оговорено, что его партнершей будет Фелисия, так что они оба должны быть счастливы. И кто еще будет участвовать в картине? Старый друг Робби, Рэнди Брукс – самый любимый и самый талантливый комик Америки! Если он не дурак, он должен ухватиться за этот шанс.
Рэнди срочно нужно было выпить, принять горячую ванну, но прежде всего избавиться от Марти. Его взгляд остановился на группе молодых людей под аркой. Это ему тоже было нужно, если он хочет пережить эту ночь.
– Да, – вздохнув, сказал он, – но проблема в том, что он не хочет этим заниматься, Марти.
Куик постучал по стеклу, и машина подъехала к парадному подъезду, откуда выбежал швейцар в ливрее и цилиндре и, раскрыв зонтик, бросился открывать дверцу.
– Очень жаль, – сказал Марти и пожал Рэнди руку. Куик улыбался, его зубы блестели, темные глаза сияли, будто он услышал отличную шутку; его загорелое лицо было воплощением прекрасного настроения. – Но скажи-ка мне, кому в этом мире удается делать то, что он хочет? Спокойной ночи, приятель. Не волнуйся. Номер оплачен, так что наслаждайся жизнью.
Рэнди вышел из машины, а Сильвия достала из багажника его вещмешок. Он никогда не ездил в Лондон без гражданской одежды – своего «костюма Робби», как он его называл, несмотря на то, что солдатам не разрешалось носить гражданскую одежду. Но кто мог помешать ему, голливудской кинозвезде, делать то, что он хочет? Уж, конечно, не военный полицейский, подумал он, который был бы удивлен, увидев, как рядовой выходит из штабной машины, прощается за руку с полковником, а английский капрал подает его багаж швейцару в цилиндре.
Он вошел в знакомый вестибюль, записался в книге у портье и постоял минуту под сверкающей люстрой: странно противоречивая личность – солдат в поношенной полевой форме и в то же время знаменитый актер, центр всеобщего внимания, с которым обслуга обращалась как с королем. Этот контраст уже больше не удивлял его.
Он заказал чай и бутылку рома в номер, потом направился к парадной двери, чтобы подышать воздухом перед сном. В кармане он нащупал новенькую пятифунтовую банкноту. Он был абсолютно уверен, что за пять фунтов швейцар найдет способ незаметно через черный ход провести «приятеля» в номер мистера Брукса.
Только взглянув в лицо этому человеку, выходя из двери, Рэнди сразу понял, что заплатил слишком много, но это его не волновало.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Идеальная пара - Корда Майкл


Комментарии к роману "Идеальная пара - Корда Майкл" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100