Читать онлайн Идеальная пара, автора - Корда Майкл, Раздел - Сцена одиннадцатая в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Идеальная пара - Корда Майкл бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 10 (Голосов: 12)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Идеальная пара - Корда Майкл - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Идеальная пара - Корда Майкл - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Корда Майкл

Идеальная пара

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Сцена одиннадцатая

– Здесь нам будет удобно.
Филип Чагрин с гениальностью великого актера умел моментально изменить свою внешность, придав своему лицу жалкое выражение побитой собаки. Усы преобразили его черты, превратив благородный профиль в карикатуру человеческой слабости, подчеркнутую хитрым взглядом и нервозностью заядлого курильщика. Глядя на него, Вейн подумал, смог ли бы он сделать то же самое – удалось бы и ему с таким же мужеством пройти через все испытания, какие выпали на долю Чагрина.
Все же самообладание Чагрина было не беспредельным. Он не захотел пойти в гостиницу или задержаться в театре дольше, чем нужно, и отказался встретиться с Фелисией или Тоби.
– Еще рано, – сказал он. – Я пришел сюда не для встречи с ними.
Он выбрал незаметный паб в двух минутах ходьбы от театра – хотя нескольких минут прогулки по Манчестеру в это время года было достаточно, чтобы промочить ноги, одежду и начать ужасно кашлять от угольной пыли, тумана и промышленных дымов. Вейн был рад оказаться в помещении и стряхнуть воду со своего пиджака.
Бармен вышел к ним из зала; у него было белое, как у клоуна, лицо. Его густые вьющиеся волосы были такими ненатурально светлыми, что Вейн сначала принял их за парик, но потом он заметил на щеках бармена и что-то похожее на румяна.
– Мы скоро закрываем, дорогие мои, – сказал он.
Чагрин положил пару банкнот на стол.
– Я приезжий, – сказал он. – Я бы хотел здесь остаться.
– Пожалуйста, дружочек. Только запишись в книгу, детка. – Он придвинул Чагрину потрепанную амбарную книгу, в которой тот расписался.
– Я всегда подписываюсь именем Бинки Боумонта, – шепнул Чагрин Вейну. – Если полиция начнет проверять, это будет для него такой неожиданностью. Два виски, пожалуйста. Двойных.
Вейн с радостью взял стакан.
– Я удивлен, что в такое время у них есть виски для посторонних, – заметил он. – В большинстве заведений отвечают, что у них нет ни капли.
Чагрин поднял свой стакан.
– Твое здоровье. Иногда, дорогой мой Робби, ты поражаешь меня своей наивностью. В барах вроде этого нет посторонних. О, я не хочу сказать, что здесь все знают друг друга по имени, но уже тот факт, что ты находишься здесь, говорит о том, что ты не посторонний, понимаешь?
– Честно сказать, я не думал, что в Манчестере есть места, подобные этому.
– В Манчестере? Дорогой мой, такие места есть повсюду. Даже в Кентербери
type="note" l:href="#n_66">[66]
прямо рядом с собором. Что красноречиво говорит о нравах в англиканской церкви, если тебе о них еще неизвестно.
– Разумно ли ты поступил, появившись здесь, Филип? После того, что случилось в Лондоне?
– Разумно? Конечно, неразумно. Однако мое место здесь. – В его голосе прозвучали нотки раздражения, нетерпения и обиды. Он пристально посмотрел на Вейна. – Я нахожусь там, где хочу находиться, Робби, чего нельзя сказать о большинстве людей.
– Все равно тебе не повезло.
– О чем ты говоришь? Таковы условия игры, понимаешь? Джайлс Монкриф, у которого были другие странности, как ты знаешь, всегда спрашивал каждую привлекательную женщину, не хочет ли она переспать с ним – вот так прямо подходил и спрашивал на улице совершенно незнакомых женщин. Однажды я поинтересовался, многие ли отвечают «да».
– Нет, Филип, – сказал он (ты помнишь этот его сочный бас), – утвердительных ответов очень мало – примерно один из ста. Но в моем возрасте, если я спрошу пару сотен женщин и получу два согласия, это уже все, на что я способен.
Филип засмеялся.
– Конечно, у меня несколько иная ситуация. Если я начну спрашивать всех мужчин подряд, рано или поздно один из них окажется полицейским, который не согласится забыть об инциденте за десять фунтов, потому что на него смотрят два его приятеля. Как повезет, Робби. Такое с каждым может случиться.
– Все это выглядит довольно рискованно, Филип.
– Ну жизнь вообще рискованная штука, верно? И актерская профессия тоже.
Вейн чувствовал себя неловко. В этой обстановке он явно не мог расслабиться, хотя во внешнем оформлении бара не было ничего такого, что свидетельствовало бы о необычности его клиентов.
– Согласен, что это не самый надежный способ зарабатывать на жизнь.
– Я говорю не о деньгах, Робби. Ты делаешь вид, что не понимаешь – намеренно, я думаю. Я говорю об искусстве. Точнее, о «Макбете».
Вейн мрачно оглядел бар, будто искал поддержки. Бармен скрылся в соседний зал, и единственный, кто кроме них сидел у стойки, был ничем не примечательный полный мужчина средних лет с жесткими усиками и мясистым красным носом пьяницы. Он мог быть коммивояжером, или школьным учителем, или даже – Вейн поежился – полицейским в штатском. Широкие плечи, твидовый пиджак, серые брюки, галстук в полоску – это все были атрибуты внешнего вида человека, который привык носить форму. Робби молил Бога, чтобы полиция не устроила здесь облаву, хотя тут не происходило ничего такого, что могло бы заинтересовать стражей порядка.
– А что с «Макбетом»? – спросил он.
– Ничего хорошего. Ну ты сам был на сцене, ты должен был это видеть.
– У нас был полный зал. И аплодисменты не смолкали.
– Чепуха! Они аплодировали в основном Лисии, не тебе. Но даже и тогда это были аплодисменты вежливости. «Спасибо за то, что приехали в Манчестер и дали нам возможность для разнообразия провести вечер в театре». В них не было искреннего чувства.
– Они звучали достаточно громко, – упрямо возразил Вейн, хотя сам тоже был не доволен приемом. – Я думал, ты будешь радоваться тому, что Лисия им понравилась.
– Я, конечно, рад за нее. Ты знаешь, как я ее люблю. Если бы я предпочитал женщин, то обязательно заставил бы тебя поволноваться, могу тебе прямо сказать! Но как ты мог позволить ей делать на сцене, что ей вздумается? Признаю, что в этом есть и моя вина – меня не было рядом, но прошла всего неделя, и за такое короткое время ты успел все испортить. Ты это понимаешь? Если ты хотел сделать Лисию счастливой и намеренно играл роль Макбета ниже уровня своих возможностей, чтобы дать ей выделиться, то это тебе еще аукнется. Каждый критик это заметит, и они будут обвинять в этом ее, не тебя, помяни мое слово. И зачем было это делать? Это искусство, дорогой мой, театр, настоящее дело. Если ты поссорился с Лисией, загладь свою вину перед ней в постели, подари ей бриллиантовое ожерелье в знак примирения, помирись с ней любым другим способом, черт возьми, но не на сцене за счет бедняги Шекспира. Вот, я сказал все что думал.
– Я ни в чем не виноват перед Лисией, Филип, – холодно сказал Вейн.
– О, не разыгрывай дурачка, Робби. За милю видно, что ты что-то натворил. Не волнуйся – хотя я очень привязан к ней, мне наплевать, что ты сделал или не сделал, до тех пор, пока от этого не страдает спектакль. Если Лисия в наше время рассчитывает всю жизнь прожить с мужем, который будет верен ей, то ее ждет разочарование. Поскольку я знаю ее дольше, чем ты, я не представляю, почему она считает себя вправе требовать этого, но это уже другая история. Вейн удивленно поднял бровь.
– Эту историю я хотел бы услышать.
– Ну, от меня ты ее не услышишь. В любом случае, могу сказать тебе одно: гетеросексуальные отношения для меня terra incognita. К тому же проблема не в Лисии, Робби: она в тебе.
– Потому что я потерял на сцене контроль над Лисией?
– Дело не в этом. Это, конечно, плохо, но тебя можно понять. Главное, что ты потерял контроль над собой! Ты не играешь Макбета. Ты показываешь зрителям человека, которого ты не любишь. Ты говоришь им: «Вы правы, этот парень – негодяй и убийца, а его женушка водит его как быка на веревочке, и он мне нравится не больше, чем вам, но моя обязанность – сыграть его, вот и все!»
При всем своем добродушии Вейн не терпел, когда над ним потешались.
– Я был не настолько плох, – недовольным тоном возразил он.
– Ты играл ужасно, уверяю тебя. К счастью, толстые бюргеры Манчестера могли не понять, насколько плохо ты играл, и даже некоторое критики могли обмануться, но я бы не стал на это рассчитывать. Я хочу сказать, ты должен быть Макбетом, дорогой мой. Как ты можешь заставить публику полюбить его, если ты его не любишь.
– Полюбить его? Он же психопат-убийца – Гитлер в шотландском костюме. Ты сам это говорил.
Чагрин довольно улыбнулся, будто Вейн сказал именно то, чего он от него ждал.
– Если ты хочешь сыграть Гитлера, ты должен научиться любить Гитлера, Робби. Ты не можешь играть лишь тех, кого все любят. Макбет – чудовище. Он не останавливается ни на минуту, даже когда узнает, что леди Макбет покончила с собой. «Чтоб умереть ей хоть на сутки позже…» – самое лучшее, что он может о ней сказать. Но если ты хочешь сыграть его по-настоящему, ты должен научиться любить его, Робби – любить как себя самого. До тех пор, пока ты не полюбишь персонажа, которого ты играешь – каким бы гадким и порочным он ни был, – ты не заслужишь корону, и ты ее не получишь.
– Корону?
Чагрин слегка ударил его зажигалкой по пальцам.
– Не притворяйся, что не понимаешь, о чем я говорю! Я сошел с дистанции. Все это знают. И я знаю. Добрый старина Тоби – лучший актер, чем мы с тобой, и к тому же, честно говоря, более порядочный парень – но он подчас задевает за препятствия, не так ли?
О страсти Чагрина к скачкам вспоминали только тогда, когда он вдруг начинал употреблять жаргонные выражения жокеев. Ходили слухи, что он тратит почти все, что зарабатывает, на лошадей. Хотя подробности его личной жизни были весьма таинственными, говорили, что он много лет живет с одним знаменитым жокеем. Вейн неоднократно бывал у Чагрина в квартире, но никогда не видел никаких следов присутствия этого жокея, хотя оформление квартиры походило на клуб при ипподроме. Даже Лисия, которая была гораздо ближе к Чагрину, насколько это было возможно для женщины, никогда не видела его, хотя она утверждала, что однажды случайно заметила под кроватью пару маленьких комнатных туфель, как для лилипута. Неожиданно Вейн подумал, что несмотря на то, что он знал Филипа Чагрина почти пятнадцать лет и его дебют в серьезной роли состоялся в одной из постановок Филипа, он не имел представления, как Чагрин живет.
– Тоби – прекрасный актер, – похвалил он друга. – Очень сильный.
– Под этим ты понимаешь, что он – воплощение мужского начала. Ты, конечно, прав. Но в этом и его ограниченность. В душе Тоби характерный актер, достигающий самых вершин. Он так великолепно играет свихнувшихся англичан – в конце концов, он сам – свихнувшийся англичанин, – что превращает каждого своего персонажа в такого: у него Лир – свихнувшийся англичанин, и Меркуцио, и Брут тоже. Получается очень схематично. – Филип грустно улыбнулся. – Мне кажется, Тоби абсолютно счастлив быть самим собой – просто Тоби Иденом. Но мы с тобой предпочли бы стать кем-то другим, верно? А поскольку мы не можем, мы согласны превращаться в Ромео, или Гамлета, или чертова Ричарда Третьего.
До Вейна наконец дошло, что Чагрин вероятно – нет, точно – пьян. Время от времени он постукивал зажигалкой по стакану, и бармен наливал ему еще – и Вейну тоже. Вейн подумал, что сам он может быть тоже пьян. Фелисия без сомнения удивится, увидев его таким. Но это не имело значения. В тусклом свете он разглядел, что в баре появились и другие посетители, но его внимание было приковано к Чагрину, глаза которого горели каким-то пророческим огнем.
– Нет, – сказал Чагрин, вынув из пачки сигарету своими изящными, сейчас чуть неуверенными, пальцами, – корона твоя, я думаю. Или должна быть твоей. Хотя бы потому, что противник сошел с дистанции.
– Меня не интересует эта чертова корона, Филип. Все равно она не существует.
– Чушь! Это единственное, что тебя интересует. Почему бы нет? Я заставил тебя поволноваться, Робби, но я выбыл из игры. Взгляни в лицо действительности: у тебя есть характер для того, чтобы стать лучшим из лучших, внешность… – Он окинул Вейна оценивающим взглядом. – Упорной работой и тренировками, мой дорогой друг, ты можешь даже добиться необходимого тембра голоса. Но все это будет впустую, если ты не будешь любить персонажа, которого играешь, больше, чем самого себя. Или кого-то другого.
– Больше всех?
– Конечно. В этом трагедия каждого великого актера, Робби. Легко полюбить героя больше самого себя – кто из нас отказался бы стать Антонием, а не тобой или мной? – но гораздо труднее смириться с тем, что никогда не полюбишь ни одно живое существо так, как ты любишь Антония. Это обрекает человека на одиночество, понимаешь.
– Не понимаю, почему.
– Значит, ты еще этого не почувствовал. Ты по-прежнему скользишь по поверхности роли, говоря: «Посмотрите, какой я умный». Сегодня ты не был Макбетом. Ты просто произносил его слова, вот и все. Возьми у Шекспира того, кто вызывает у тебя отвращение. Кто у всех вызывает отвращение. Научись любить его, будто ты – это он. И потом сыграй его!
– Более отвратительного, чем Макбет?
– Кого каждый ненавидит.
Вейн закрыл глаза.
– Это только Ричард Третий, – сказал он. На лице Чагрина появилась блаженная улыбка.
– Точно. Горбун. Мог бы ты полюбить его, как ты думаешь? Мог бы ты научиться с радостью делать все то гадкое, злое, что делает он?
– Не знаю, – неуверенно ответил Вейн. – Я уже думал об этой пьесе. Но там нет роли для Лисии.
Чагрин расхохотался.
– Разве Ричард стал бы думать о таких вещах. Чтобы стать настоящим Ричардом Третьим, ты должен и думать, как Ричард Третий. Если ты собираешься до конца дней играть только в тех пьесах, где есть подходящая роль для Лисии, забудь о короне. Вы станете английскими Лантами – хорошая работа, но это не серьезный театр.
Вейн закрыл глаза и задумался о «Ричарде III». Пьесу много лет не ставили, вероятно, потому что считали откровенно театральной, а может быть, потому что Ричард Глостер был негодяем без малейших положительных качеств. Он был воплощением зла, которое не было облагорожено даже браком, как у Макбета, или страстью, как у Отелло. Трудно было даже вообразить, что можно полюбить его, тем более заставить это сделать зрителей.
Он попытался представить себе, как должен выглядеть Ричард. Внезапно он увидел длинный сломанный нос, сверкающие черные глаза, полные цинизма и злобы, густые, черные брови, сросшиеся на переносице – при виде таких итальянцы невольно крестятся, оберегая себя от дурного глаза – выступающую челюсть, синеватую от проступавших на ней черных волос, которые начинали отрастать, как только их сбривали, тонкие, чувственные губы, кривившиеся в насмешливой улыбке. Это было лицо Марти Куика.


Утром, когда голова Вейна еще болела от вчерашней попойки с Филипом Чагрином, его разбудила бледная от гнева Фелисия, размахивающая перед ним газетой.
На мгновение ему показалось, что это леди Макбет пробудила его от тяжелого сна – белая ночная сорочка, бледное от гнева лицо, всклокоченные после бессонной ночи волосы. Окажись в руке Лисии окровавленный кинжал, он нисколько не удивился бы.
– Негодяй! – низким, хриплым голосом закричала она.
Вейн с трудом приподнялся и сел в постели, при этом он не мог не заметить, как хороша была Лисия. Утром, когда большинство женщин, даже те, кто считались великими красавицами, выглядели опухшими от сна и непривлекательными, Лисия казалась свежей и бодрой, как будто уже не один час была на ногах. Ночная сорочка открывала ее маленькие, но красивые груди, вздымавшиеся от переполнявших ее эмоций. Присев на край кровати, она склонилась к Вейну; одна ее нога обнажилась до бедра, такого крепкого и гладкого, что у него возникло желание протянуть руку и погладить его.
Он попытался взять газету у нее из рук, но она быстро свернула ее в трубочку, очевидно, намереваясь ударить его ею или ткнуть в грудь.
– Я не смогу ничего прочитать, если ты не отдашь мне ее, – строгим серьезным тоном произнес он.
– Тогда возьми эту дурацкую газету, – сказала она. Фелисия по-прежнему наклонялась над ним; теперь одна ее грудь была полностью обнажена. На мгновение Вейн представил себе, что сказала бы Лисия, если бы он привлек ее к себе и поцеловал в грудь. По выражению ее лица он увидел, что это было бы ошибкой. Вчера вечером ему следовало вернуться в гостиницу вместе с ней или по крайней мере не засиживаться в баре с Филипом Чагрином так долго, что когда он вернулся в номер, Фелисия уже спала или притворялась, что спит.
Он знал, что совершил ошибку, но не чувствовал себя виноватым. Было ли это шагом вперед? – подумал он.
Сидя на постели рядом с разгневанной Фелисией, Вейн чувствовал себя несколько неуверенно. Он встал, надел махровый халат, подошел к окну и раздвинул шторы. Через полуоткрытое окно комнаты он слышал шум уличного движения. Запах копченой селедки и поджаренных тостов, доносившийся из кухни гостиницы, заставил его осознать, как он голоден. За окном опять шел дождь – затяжной, мелкий дождь, создававший впечатление, что он будет идти вечно.
Вейн развернул газету и стал искать то, что вывело Фелисию из себя. Он без труда нашел эту статью.
«МАКБЕТ НОКАУТИРОВАН», – гласил заголовок. Внизу было написано: «От нашего театрального обозревателя и специального корреспондента Гиллама Пентекоста».


«Гениальность мистера Роберта Вейна как актера – общеизвестный факт, как и его многолетние близкие отношения с темпераментной очаровательной мисс Фелисией Лайл, чей успех в Голливуде совершенно несправедливо затмил на время собственную славу мистера Вейна.
Его Макбет был одновременно волнующим и грустным зрелищем, все равно что Левиафан
type="note" l:href="#n_67">[67]
, опутанный шелковой нитью. Макбет мистера Вейна глубокий, ловкий, коварный, вероятно, слишком тихий и незаметный, чтобы средний зритель мог его оценить по достоинству, тем более что оценить достижения этой прекрасной актерской работы было трудно оттого, что мистер Вейн, кажется, счел себя обязанным, по каким-то личным причинам, приглушить свой собственный талант, чтобы не затмить более скромные способности мисс Лайл. К сожалению, мисс Лайл предпочла ответить на эту галантную (и совершенно излишнюю) любезность такой игрой, которая, очевидно, была направлена на то, чтобы вытеснить мистера Вейна со сцены; ее напор разрушал тщательно продуманную сдержанность его Макбета. Она соблазняла, она бушевала, она жеманничала, она флиртовала.
Но леди Макбет – не Лисистрата
type="note" l:href="#n_68">[68]
и необузданный гнев в голосе мисс Лайл не прозвучал с должной убедительностью, которая могла бы побудить мужчину пойти на преступление ради нее. В результате мы получили, увы, орла в лице мистера Вейна, которого держит в руках сексуально озабоченный воробышек. И то, что могло стать самой запоминающейся шекспировской постановкой последнего времени, натуралистичной и очень современной – с Макбетом, изображенным не чудовищем, а человеком сомневающимся, страдающим от чувства вины, отягощенным своими амбициями и желанием доставить удовольствие своей жене, другими словами, терзаемым неуверенностью в необходимости «подняться наверх» любой ценой – превратилось в секс-фарс с трагическими интонациями, в котором мисс Лайл бросает вызов Макбету, Шекспиру и всей пьесе и выигрывает нокаутом в пяти раундах – простите, актах».


Вейн медленно прочитал статью. Она показалась ему бесконечной; у него возникло странное чувство вины и страха, смешанное с удовольствием и восхищением. Пентекост верно понял, что он пытался сделать со своим Макбетом, и точно выявил все его просчеты. В рецензии не было ни слова, с которым Вейн не согласился бы, ни одной мысли, которая ему самому не приходила бы в голову.
Пентекост был чертовски умен и абсолютно точен – но Вейн ни в коем случае не поделился бы своим мнением с Лисией, которая с полными слез глазами лежала на кровати и теребила мокрый кружевной платочек, будто хотела разорвать его в клочья.
– Это все твой чертов протеже, – выговорила она наконец с холодным презрением. – Ты, черт возьми, хорошо подготовил его.
Вейн со вздохом отложил газету.
– Это личное мнение Пентекоста, – дипломатично заметил он. – Я не разделяю его, любовь моя, и не несу за него ответственность.
– Ах так? Это ты «открыл» этого проклятого прохвоста и привел его в театр. Ему не надо было быть гением, чтобы заметить, как ты обращаешься со мной. И я уверена, что вы оба достаточно часто и долго болтали наедине… Обо мне?
– Пентекост изучает театр. И он «интеллектуал», хоть я и не люблю это слово. Мы говорили о пьесах – старых и новых. Тебя мы не обсуждали.
– Так я и поверила тебе! – Она перевернулась на живот и уткнулась лицом в подушку. Вейн слышал шум уличного движения, который достиг своей максимальной силы – время, должно быть, приближалось к девяти. Он знал, что им обоим надо вставать и одеваться, но не чувствовал в себе сил сделать это.
В одном он был уверен: он не собирался отказываться от Гиллама Пентекоста только потому, что он не нравится Лисии. Парень был сообразительным, преданным, настоящей ходячей энциклопедией театра. В будущем ему, может быть, удастся убедить Пентекоста сказать что-нибудь приятное о Фелисии; во всяком случае у парня острый ум и оригинальный взгляд на вещи, какого Вейн уже давно не встречал, по крайней мере – осенило его вдруг – с тех пор, как он последний раз беседовал с Рэнди Бруксом в Лос-Анджелесе. Эта мысль ужаснула его, и он был рад, что Лисия, продолжавшая плакать, не могла видеть его лица.
– И где же ты пропадал вчера вечером? – простонала она сдавленным голосом.
– Ходил выпить с Филипом Чагрином. Я почувствовал, что не могу ему отказать.
– С Филипом? Не ври! Если бы он был здесь, он зашел бы ко мне в гримуборную.
– Ну он не захотел, извини. Вероятно, ему было стыдно после того, что произошло.
– Ты лжешь. Ты был с Пентекостом. Что, это новый Рэнди Брукс? – пожаловалась она.
Вейн почувствовал, будто его ударили между ног. Они никогда открыто не обсуждали Рэнди. Каждый из них понимал, что его имя стало для них табу.
– Рэнди Брукс? – спросил он, разыграв удивление. – Я не понимаю, о чем ты говоришь.
– Понимаешь, черт бы тебя побрал. Ты прекрасно помнишь, что было между вами в Калифорнии, и я это тоже знаю.
– Я тебя не понимаю. Мы с Рэнди были – и остаемся – друзьями.
Фелисия вскочила с постели, сбросила с себя ночную сорочку и встала перед ним, обнаженная, живое воплощение упрека.
– Посмотри на меня! – закричала она. – Что со мной случилось? – Она резко, с горечью засмеялась, так что Вейн испугался, как бы этот смех не услышала горничная и не вошла, чтобы поинтересоваться, в чем дело. – Нет, – поправила она себя, – что произошло с тобой? Как ты мог предпочесть Рэнди Брукса мне?
Она стояла неподвижно, слезы текли у нее по щекам, грудь вздымалась. Для некоторых женщин предстать перед кем-то обнаженными ничего не значило, но у Фелисии было сильно развито чувством стыдливости, которое не изменяло ей даже в минуты страсти. Вейн знал, что ее появление обнаженной перед ним было либо проявлением агрессивности, либо первым признаком приближающегося нервного срыва.
Он взглянул на нее холодным взглядом, будто ее нагота нисколько его не интересовала.
– Возьми себя в руки, – строго сказал он. – Что бы ты ни думала, меня совершенно не интересуют ни молодые люди, ни мужчины. Рэнди Брукс был и остается моим другом, талантом которого я восхищаюсь. Гиллам Пентекост – просто молодой человек, чьи способности, несмотря на эту разгромную рецензию, я высоко ценю. Я не настраивал его на подобную рецензию, и обязательно серьезно поговорю с ним об этом. Однако он имеет полное право на собственное мнение, и если честно говорить, мы с тобой выслушивали и более неприятные вещи о своей игре, и от более маститых критиков. А сейчас быстро надень халат.
Но Фелисия не тронулась с места.
– Робби, – сказала она спокойным тоном, который сулил неприятности, – когда я вернулась после лечения в Нью-Йорке, мы ведь занимались любовью, как в старое время, в нашем номере отеля «Савой», помнишь?
– Помню, конечно.
– Тогда я подумала, что у нас с тобой все будет хорошо.
– У нас в самом деле все хорошо, Лисия. Она покачала головой.
Удивительно, подумал он, Фелисии тридцать три года, а она выглядит как семнадцатилетняя. Переживания делали ее еще более юной и хрупкой. Когда она повернула голову, ее черные локоны рассыпались у нее по плечам, совсем как у молоденькой девушки. Без косметики ее губы были как коралл, кожа была цвета слоновой кости, чистая, без единой морщинки, безупречно гладкая.
– Тебе лучше принять ванну и одеться, – как можно мягче сказал он. – Что бы мы ни думали о проклятой рецензии Пентекоста, пьеса требует доработки. В этом он прав. Мы будем репетировать, пока не исправим все недостатки.
– Робби, – тихо произнесла Фелисия, – к черту пьесу. Давай займемся любовью. Прямо сейчас.
Как легко можно купить один день спокойствия, подумал Вейн, но он не собирался так легко уступать ей. Он устал постоянно стараться жить согласно ее представлениям о нем – устал играть роль великого любовника. Он жаждал изменения сюжета – хотел настоящей семьи и детей…
– Одевайся и пойдем завтракать, – сказал он. – Нам предстоит работа.
На мгновение ему показалось, что она собирается молча подчиниться ему. Но Фелисия стремительно бросилась вперед, выхватила у него из рук газету и начала рвать ее в мелкие клочья и выбрасывать на улицу через открытое окно.
Вейн протянул руку, чтобы удержать ее. Он не хотел, чтобы богобоязненный рабочий люд Манчестера, подняв голову, увидел в окне гостиницы обнаженную Фелисию Лайл, в час пик выбрасывающую на улицу обрывки «Манчестер Гардиан». Более того, он опасался, что она может начать выкрикивать всевозможные обвинения в его адрес перед толпой людей внизу – хотя мало вероятно, что ее могли услышать в шуме уличного движения. Независимо от истинных причин его поступка – Вейн сам не мог бы сказать, что именно побудило его к действию, – он схватил Фелисию за руку и потащил прочь от окна.
Совершенно неожиданно она набросилась на него с быстротой разъяренной кошки. Прежде чем он успел разгадать ее намерения, он почувствовал, как ее ногти впились ему в лицо. У него защипало глаза; он подумал, что она ослепила его. На щеках выступила кровь, смешанная со слезами от внезапной боли и шока. Хотя туман застилал ему глаза, он видел абсолютно бесстрастное лицо Фелисии. Он ожидал увидеть гнев, искаженные черты, сверкающие глаза – именно так эта сцена была бы разыграна в театре, – но лицо Фелисии выражало лишь спокойную решимость, как будто выцарапать ему глаза было главной ее задачей. Он выпустил ее руку и увидел, что она готова вновь броситься на него. Не раздумывая, он сделал шаг вперед и ударил ее с такой силой, что ощутил острую боль во всей своей руке от локтя до плечевого сустава.
Он никогда не бил ее прежде. Он вообще никогда не бил женщину. Более того, с тех пор как он вышел из детского возраста, он ни разу в гневе не ударил ни одного человека. Он привык изображать жестокость на сцене, – но в реальной жизни не мог представить себе, что что-то могло заставить его нанести удар – и тем не менее он только что ударил Фелисию, да так, что чуть не сломал себе руку. У него стало тоскливо на душе из-за своего отвратительного поступка, из-за страшной бездны, в которую вдруг провалилась его жизнь. Если бы они оба были пьяны, тогда это можно было бы еще как-то оправдать, но при свете холодного серого утра этот поступок выглядел неприличным, непростительным. Он ударил Лисию кулаком, и она отлетела в угол комнаты. Он вполне мог убить ее.
Фелисия лежала на полу возле кровати и всхлипывала.
– Я никогда не думала, что ты это сделаешь, – прошептала она.
– Я тоже не думал.
Она приподнялась – у него не возникло желания помочь ей или вообще дотронуться до нее.
На правой щеке у нее начал проступать синяк, а на лбу была глубокая рана: вероятно, при падении она сильно обо что-то ударилась.
– Ты мог убить меня, – сказала она, прижимая ко лбу носовой платок, чтобы остановить кровь.
Вейн пошел в ванную, принес полотенце и подал его ей.
– Да, – спокойно сказал он, – мог. Мне кажется, мы вели себя не самым лучшим образом, такое неистовство было явно излишним. Я думаю, мы не допустим, чтобы это повторилось, правда?
– Конечно. – Она усмехнулась. – Знаешь, некоторые люди считают проявление жестокости очень сексуальным.
Он помог ей лечь в постель. Царапина начала кровоточить не на шутку. Придется вызвать врача, накладывать швы, давать объяснения. Вейн почувствовал, что не может принять решение.
– Сексуальным? – переспросил он. – Возможно. У меня не было такого личного опыта, а у тебя? – Ему казалось легче вести вежливую беседу, пусть и неуместную в данных обстоятельствах, чем терпеть назойливое вмешательство врача.
– Был когда-то, – ответила она.
– И как это… доставляло удовольствие?
– Как сказать. Иногда. Конечно, если потом не появляются вот такие кровоточащие раны. У меня останется шрам?
– Не думаю. Но мне кажется, придется накладывать швы. Надо вызвать врача. – Он взял ее за руку. Она была холодна как лед. – Эта жестокость, которую ты находила сексуальной, – продолжал он, – это было недавно или много лет назад?
– Много-много лет назад, дорогой. Не беспокойся.
– Неужели это было с Чарльзом? Фелисия закрыла глаза и вздохнула.
– Бедный Чарльз! Ты прав, дорогой.
– Он всегда казался мне самым всепрощающим мужем.
– Как иногда хочется, чтобы тебя не прощали… Дай мне сигаретку, дорогой, я закурю, пока ты вызываешь врача.
Вейн зажег сигарету и подал ей.
– Мне бы не хотелось, чтобы у меня вошло в привычку бить женщин, – сказал он. – Я недоволен собой из-за того, что сделал это.
– Недоволен? Дорогой мой Робби! Какая роскошь! Я недовольна собой уже много лет. Тебе надо привыкнуть к этому, как всем нам. А теперь, пожалуйста, вызови доктора, пока я не умерла от потери крови.
Вейн поднял трубку и долго стучал по рычагу, чтобы привлечь внимание телефонистки, потом не менее долго убеждал ее вызвать врача в связи с «несчастным случаем».
Он чувствовал себя гораздо спокойнее, чем когда-либо за последнее время, как будто проявление жестокости наконец очистило его мысли, лишило его иллюзий. Он ощущал свою вину за свой поступок, гнев на Фелисию за то, что она спровоцировала его. Но он также знал, что все равно хочет на ней жениться.
Он присел на край кровати.
– У меня нет интимных отношений с Гилламом, – тихо сказал он. – Ты заблуждаешься на этот счет.
– Значит, тебе хочется, чтобы они были. Это не менее отвратительно. Даже, может быть, еще хуже.
Потому что из-за того, что их нет, ты начинаешь меня ненавидеть, а если бы между вами что-то было, ты бы мог относиться ко мне иначе. Он эрудирован, остроумен, полон интересных идей – и конечно, он считает тебя гением, и это чистая правда, и постоянно говорит тебе об этом, что весьма разумно с его стороны. Я думаю, мне еще повезло, что он – не какая-нибудь расчетливая длинноногая студенточка с длинными белокурыми волосами, помешанная на театре, верно? Хотя, может быть, я ошибаюсь… Нет, не хмурься, пожалуйста, Робби. Мы можем хотя бы раз поговорить с тобой начистоту, даже если потом больше не будем возвращаться к этому разговору. Твоя проблема в том, дорогой, что на самом деле мужчины вовсе не привлекают тебя. Физически, во всяком случае. О, после Голливуда у меня было достаточно времени, чтобы все обдумать, и я знаю, что права. В какой-то мере об этом можно пожалеть.
– Ну, конечно, мужчины не привлекают меня, помилуй Бог! И в Голливуде не произошло ничего такого, чтобы настроить тебя на подобный ход мыслей.
– Мы оба знаем, что это не так, и не смотри на меня взглядом Отелло, пожалуйста. Ты уже и так разбил мне голову. Конечно, тебе это сойдет с рук, но я не знаю, смог бы ты оправдаться, если бы задушил меня шарфом или подушкой.
Фелисия глубоко затянулась. Рана у нее на лбу перестала кровоточить. Теперь она выглядела ужасно – длинная глубокая царапина, казавшаяся почти неприличной на таком красивом лице. Синяк на щеке тоже распух, став из желтого лиловым, будто персик, который начал портиться. Рука у Вейна ныла. Он испортил внешность своей партнерше настолько, что в роли леди Макбет ее придется заменить дублершей, а сам он, вероятно, не сможет сыграть сцену битвы в конце «Макбета» из-за травмы руки. Он вполне может пойти в театр и повесить объявление об отмене спектакля. Повторяется ситуация как в Сан-Франциско – подрыв профессиональной репутации и банкротство, только на этот раз вся вина лежит на нем.
– Бедный Робби, – продолжала Фелисия, почти не глядя на него. – Чертовски жаль, что ты не получил удовольствия. Я хочу сказать, если бы тебе понравилось бить меня, то все было бы не зря. Для тебя, во всяком случае.
– Оставь эту тему, пожалуйста. Я хочу наладить нашу жизнь, Лисия. Если бы я мог вернуться к тому положению вещей, какое было между нами, я бы это сделал. Но ни для тебя, ни для меня это невозможно, так что нам надо идти вперед.
– И куда же?
– Для начала в Лондон. Мы проведем некоторое время вместе. Для разнообразия сделаем перерыв в работе, или будем работать понемногу. Тоби возьмет гастроли на себя. Он раньше играл «Макбета». Играл все роли.
– Но зрители хотят видеть тебя, Робби. И меня.
– Да, но им придется довольствоваться Тоби. Ну, продадим меньше билетов, Бинки Боумонт получит меньше денег, но это же не конец света, верно? Для начала мы переедем из «Савойя» на квартиру. Мы не можем провести остаток наших дней в гостиницах. Нам нужно пустить корни, найти собственное место, где мы могли бы жить, как все люди. Ты увидишь – все изменится к лучшему.
Несмотря на боль от ушиба, Фелисия была теперь сдержана и рассудительна. Вейн взял ее за руку, чтобы успокоить ее и в той же степени себя.
– Я не хочу прерывать гастроли, – сказала она. – Об этом не может быть и речи.
– Мне кажется, тебе придется это сделать.
– Нет. Мы скажем, что я споткнулась в темноте.
– Никто в это не поверит.
– Мне безразлично. Нам надо репетировать. Как бы ни был отвратителен твой друг Пентекост, он не дурак. Ты играешь хуже, чем можешь.
Вейн кивнул. Во многих отношениях, подумал он, Фелисия обладала большим мужеством, чем он, или, возможно, более сильным чувством самосохранения, потому что она точно знала, когда остановиться, как далеко она может зайти и что сказать, чтобы, пусть и временно, наладить их отношения.
У него тоже было желание продолжать гастроли, сделать хорошую мину при плохой игре, «действовать несмотря ни на что», как говорили сейчас, но его беспокоило, сможет ли Фелисия это выдержать. Доктор Фогель еще много месяцев назад в Калифорнии предупреждал его быть осторожным, не слишком доверять ее оценке собственных сил. Но если она была намерена продолжать, то нельзя было ее остановить без того, чтобы не спровоцировать новый кризис. К тому же он сам хотел продолжать гастроли.
– Понимаешь, Гиллам отметил то, о чем я даже не задумывался. Большинство актеров не справляются с ролью Макбета, потому что он не растет. После того, как он убивает Дункана, он становится меньше и меньше, как будто преступления пожирают его, понимаешь? Будто в течение трех актов Макбет «сжимается», пока наконец тихо не исчезает из пьесы. Поэтому общая тенденция заключалась в том, чтобы сыграть во всю силу первый и второй акты, потому что там находятся все лучшие сцены. Мне кажется, я могу все изменить – дать публике Макбета, который растет… Попробуем, как ты думаешь?
– Если ты хочешь, дорогой.
Фелисию не интересовала теория, он это знал. Сцена для нее была жизнью, чем-то таким, во что можно окунуться и жить. Но Вейн понимал, что вложив всю энергию в сцены последних трех актов, которые большинство шекспировских актеров упускали, он сместит акцент пьесы, заставив его проявиться позднее, после того, как леди Макбет более или менее уйдет в свое безумие.
Может быть, ему не удастся полюбить Макбета, как советовал ему Филип Чагрин, но он может по крайней мере вернуть себе пьесу и сделать ее своей.
В дверь постучали.
– Войдите, – сказал он спокойным уверенным тоном и, изобразив на лице озабоченность состоянием здоровья Фелисии, встал, чтобы встретить врача, но мысли его уже были заняты Макбетом.
Он почувствовал себя гораздо лучше, как будто ужасное происшествие уже отошло в прошлое.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Идеальная пара - Корда Майкл


Комментарии к роману "Идеальная пара - Корда Майкл" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100