Читать онлайн Идеальная пара, автора - Корда Майкл, Раздел - Сцена девятая в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Идеальная пара - Корда Майкл бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 10 (Голосов: 12)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Идеальная пара - Корда Майкл - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Идеальная пара - Корда Майкл - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Корда Майкл

Идеальная пара

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Сцена девятая

Пар шипел, горячие песчинки наполняли воздух, плавая в густом желтом тумане, который клочьями поднимался к закопченной крыше; где-то высоко вверху несколько тусклых фонарей едва пробивали мрачный сумрак Паддингтонского вокзала.
– «Грань между добром и злом, сотрись. Сквозь пар гнилой помчимся ввысь»,
type="note" l:href="#n_54">[54]
– процитировал Тоби Иден, добавляя к холодным влажным испарениям кольцо дыма из своей трубки. Он был одет в длинное просторное пальто, как у Шерлока Холмса, сшитое из толстого твида, такого грубого и пестрого, что оно походило на лошадиную попону; в руках он держал старомодный кожаный саквояж, какой возил с собой Филеас Фогг.
type="note" l:href="#n_55">[55]
Рядом с ним шел Робби, одетый в дорогой плащ «Берберри» на кашемировой подкладке и одну из своих шляп, которые благодаря ему стали так популярны.
– Этот туман был бы очень кстати в сцене с ведьмами в «Макбете», – согласился он.
– Безусловно! – Иден вытаращил глаза, будто ведьмы уже появились. – Но все же я считаю, что мы совершаем ошибку, открывая гастроли «Макбетом».
В течение двух месяцев, пока они играли «Антония и Клеопатру», вопрос о том, какую следующую пьесу будет ставить Роберт Вейн, постоянно занимал его самого и коллег. Ему с самого начала было ясно, что им надо поехать на гастроли в провинцию. Что касается пьесы, то, несмотря на сомнения Тоби, мысли Вейна все чаще обращались к «Макбету», частично потому что там была отличная роль для Фелисии. К сожалению, в театре бытовало мнение, что эта пьеса приносит несчастье, но Робби не был суеверным, а если бы даже и был, то он видел блестящую возможность для Фелисии выйти на сцену в роли леди Макбет, которую нельзя было упускать.
– Это был мой жребий. – Занимая в театре одинаковое положение, Вейн и Иден всегда решали вопрос, кто какую роль будет играть, бросая жребий – таков был уговор, против которого Вейн не возражал, потому что все знали, что Идену постоянно не везло. Они бросили монету, чтобы решить, какой пьесой открывать гастроли; Вейн сказал «орел» и выиграл, выбрав «Макбета». Потом они бросили монету, чтобы посмотреть, кто будет играть Макбета, и опять Вейн выиграл. Тоби Идену досталась роль Банко – поскольку он любил роли, в которых мог изображать призрака, то не расстроился. Кроме того, в следующий раз выбор пьесы и его роли в ней будет за ним. Между этими двумя актерами даже не было духа соперничества – они давно заключили между собой мир и решили, что чем состязаться друг с другом, лучше они оба будут соперничать с Филипом Чагрином.
– Ты честно выиграл его, старина. Без сомнения, из тебя получится отличный Макбет – почему бы нет?
Как большинство англичан, Роберт Вейн любил поезда, особенно потому, что они составляли часть его актерской жизни. В Голливуде его возили на студию на машине по безлюдным, окаймленным пальмами улицам, но настоящей работой актера он считал то, чтобы нести драматическое искусство людям. Вся его юность прошла в театральных общежитиях и привокзальных гостиницах по всей Англии, и поезда казались ему неотъемлемой частью его искусства.
Тоби Иден понизил голос до шепота – сценического шепота, который был хорошо слышен в самых больших театральных залах и который сейчас легко перекрыл шум нескольких железнодорожных составов.
– Тебе нечего беспокоиться, приятель, – продолжал он. – Все будет отлично – если ты не допустишь ошибки и не станешь играть Макбета шотландцем, как если бы он был сэром Гарри Лодером,
type="note" l:href="#n_56">[56]
выступающим с номером в шотландском мюзик-холле… Нет-нет, я знаю, ты этого не сделаешь, но это ловушка, в которую попадались даже самые лучшие актеры. Но главное, меня беспокоит, сможет ли Лисия вытянуть леди Макбет. Роль чертовски тяжелая. Ни одного светлого пятна – сплошное убийство и безумие.
– Она справится, Тоби. Она хочет ее играть.
– Ну, конечно. Вопрос в том, есть ли в этом смысл.
– Ты же видел, как она сыграла Клеопатру.
– Но это совершенно другое дело, старина. Клеопатра – это забава, разве ты не видишь? Там все строится на удовольствии. Даже когда она решает положить конец своей жизни, она делает это с настроением – корзинка с винными ягодами, а под ними – змеи, представляешь! Но леди Макбет – тут уже не до веселья. Она по-настоящему безумна и к тому же весьма угрюма. Я не знаю ни одной актрисы, которую не угнетала бы эта роль.
– Не стоит беспокоиться, Тоби, поверь мне.
– Ну, тебе, конечно, виднее… Эй, носильщик, мы пришли!
Носильщики, шедшие впереди, остановились и начали загружать вещи в вагон первого класса. Издали казалось, что для всего просто не хватит места. Одних чемоданов Фелисии – белых, кожаных, купленных за большие деньги для ее печально известной поездки в Голливуд – было столько, что для них, наверное, был нужен целый вагон. Далеко в конце платформы шествовала и сама Фелисия в сопровождении Филипа Чагрина и своей горничной, послав «мужчин», как она выразилась, вперед заниматься багажом, тем самым несколько обидев Чагрина. На всем пути по перрону Фелисию сопровождал восторженный свист солдат, высунувшихся из окон вагонов.
Филип Чагрин, безупречно одетый, стоял на платформе, провожая своих друзей. Он по-своему был не менее примечательной фигурой, чем Фелисия. Один его недруг сказал, что от Чагрина «просто разит исключительностью», и в этом была большая доля истины. Его профиль, стройная фигура, элегантная одежда, чайная роза в бутоньерке пальто с бархатным воротником, сиреневые перчатки, зонт-трость, который он держал в руке словно волшебную палочку – за всем этим скрывался строгий здравомыслящий постановщик и гениальный актер. Хотя Вейн обошел его славой, а Тоби Иден, по крайней мере, был равным ему, оба с благоговением относились к Чагрину, который был выдающимся исполнителем Шекспира уже тогда, когда они только играли второстепенные роли, и который, по мнению некоторых критиков, должен остаться великим актером, в то время как они будут забыты. Многие считали Чагрина наследником традиций сэра Генри Ирвинга, последнего актера, который произносил строки Шекспира как настоящую поэзию, и все сходились во мнении, что он уже давно получил бы рыцарское звание, если бы не тот факт, что он был известным и неисправимым гомосексуалистом.
Всех троих мужчин связывало то, что было важнее их соперничества. Хотя каждый из них успешно снимался в кино и играл в современных пьесах, их настоящей страстью был Шекспир. Когда Чагрину сообщили о выдвижении Вейна на премию «Оскар», говорят, он презрительно фыркнул и сказал:
– Очень хорошо, но это, конечно, не в счет.
Все трое вели борьбу, в которой ничего не имело значения, кроме Шекспира. На протяжении почти трех столетий, отделявших шекспировскую эпоху и современность, существовало не более полудюжины актеров, кто великолепно играл все ведущие роли в трагедиях Шекспира. Газеты писали, что они якобы соперничают между собой за то, чтобы называться «Лучшим актером поколения», но все было гораздо сложнее, потому что за прошедшие три столетия не в каждом поколении рождались выдающиеся актеры. Так что можно было сказать, что в соперничестве между этими тремя на карту было поставлено звание «Лучшего актера столетия».
Фелисия наклонилась и поцеловала Чагрина. Как бы сильно она ни любила Робби, Чагрин был тем человеком, который заметил ее в РАДА и заставил ее понять, что у нее есть задатки настоящей актрисы. И она знала, что Чагрин обожает ее со страстью, которая была сильна еще и потому, что к ней не примешивалась чувственность. Однажды, задолго до того, как она вышла замуж за Чарльза и встретила Робби, она сумела уговорить Филипа пригласить ее поужинать в ресторан и там при свете свечей пыталась соблазнить его.
– Ты напрасно тратишь время, девочка моя, – сказал он ей тогда. – Не обижайся, но у нас с тобой ничего не получится.
– Откуда ты можешь знать, если еще не пробовал, Филип, – уговаривала она его, улыбаясь самой соблазнительной улыбкой.
Он величественно поднял одну бровь – это было настоящее искусство, на которое у него ушли годы тренировки – и мягко сказал:
– Но я уже пробовал, дорогая – это все равно что «холодная баранина», Лисия, как однажды сказал Оскар Уайльд.
Ей хватило такта рассмеяться, и этот момент стал началом их дружбы. Чагрин дал ей первую настоящую роль – роль Екатерины в своей постановке «Генриха V», и представил ее своим друзьям Гаю Дарлингу и Ноэлю Кауарду как свою находку сезона. Он советовал ей не выходить замуж за Чарльза («Наводит уныние за столом – значит, и в постели такой же»), не бросать Чарльза ради Робби («Театральные браки редко оказываются удачными на сцене и никогда в жизни»), и не ездить в Голливуд («Ты только усвоишь плохие приемы игры и образ жизни, который потом не сможешь себе обеспечить»). Фелисия проигнорировала все его советы, но Филип не обиделся – он только требовал, чтобы она серьезно относилась к его советам, касающимся актерского мастерства, что она и делала.
– Я буду по тебе скучать, – сказала она ему сейчас.
Он кивнул.
– Я приеду через день-другой. – Чагрин, как все английские актеры, постоянно пытался совмещать съемки в кино с работой в театре. Другого способа заработать денег на приличное существование не было. Чагрин ставил Шекспира, сам готовился сыграть в «Дяде Ване» и «Вишневом саде» (обе пьесы ставил Тоби Иден), и снимался в роли лихого (некоторые считали, слишком лихого) капитана корабля в пропагандистском фильме, сценарий которого написал Гай Дарлинг, и все это не прерывая работы над постановкой «Ученика дьявола» Шоу, где он собирался играть Бергойна… – Просто помни, что леди Макбет – не чудовище, – наставлял он Фелисию, – каким ее играли раньше. Она любит своего мужа, жаждет для него власти и считает, что если бы была мужчиной, то могла бы гораздо лучше справиться с делами, чем он. Тебе не составит труда сыграть все это.
– Не язви, Филип.
– Нет, я реально смотрю на вещи, – шепнул он ей. – И помни, дорогая: это всего лишь пьеса. Нет ничего хорошего, когда работа постоянно занимает твои мысли, но особенно скверно продолжать жить жизнью леди Макбет и дома. А она найдет способ заставить тебя это сделать.
Дали свисток; облака пара сгустились, и поезд тронулся. Фелисия помахала Филипу рукой, подумав при этом, как за два месяца после своего возвращения она привыкла во всем полагаться на него. Она не станет переживать из-за «Леди М».
– Садись, Лисия, – сказал Тоби, похлопав рукой по сиденью рядом с собой.
Она послушно села, плотнее закутавшись в меховое пальто.
– Как в прежние времена, – пробормотал Робби, и Фелисия сделала вид, что это действительно так – но тогда он постарался бы, чтобы у них было отдельное купе, и сейчас она уже была бы в его объятиях… Ну мы теперь стали старше, сказала она себе, но это не помогло. И к тому же во время войны невозможно достать отдельное купе, но это тоже было плохим утешением.
Поезд, постукивая на стыках, двинулся вперед в темноту – теперь, когда на окнах во всем Лондоне было затемнение, темнота была полной, без проблесков света. Казалось, что рельсы ведут поезд в пустоту. Фелисия слышала, как где-то в передних вагонах пели солдаты, стараясь сохранить бодрость духа по пути в какой-нибудь богом забытый учебный лагерь или казармы. Робби дремал – или делал вид, что дремлет. Либо ему нечего было сказать, либо его мысли были заняты ролью Макбета.
Или Рэнди Бруксом? – подумала Фелисия.
В клинике в Нью-Йорке она поняла, как хорошо помнит Робби. Она могла воссоздать в своем воображении любую деталь его внешности, и ни одно событие, связанное с ним, не стерлось из ее памяти. Может быть он так же думает о Рэнди Бруксе? От этой мысли она задрожала, понимая, что именно об этом ей сейчас нельзя размышлять.
– Ты дрожишь, – заметил Тоби. – Тебе надо выпить, старушка.
– Мне кажется, у нас ничего нет.
– О не волнуйся! Я поехала подготовленным. – Он открыл свой саквояж, достал бутылку джина и стакан и поставил их перед собой, потом достал другую бутылку и второй стакан и поставил их перед ней. – Она бутылка для тебя, одна для меня, – бодро сказал он. – Это единственная возможность выпить. У меня есть еще одна для Робби, когда он проснется.
– Я не люблю джин, Тоби.
– Не любишь джин? Глупости. Ты же пьешь сухой мартини, верно?
– Иногда.
– Так вот он. – Тоби вытащил бутылку сухого вермута, плеснул немного в стакан и добавил туда джина.
Фелисия сделала глоток. Доктор Фогель столько раз предостерегал ее от выпивок, что ей стало тошно его слушаться. У нее было свое правило не пить перед спектаклем, по возможности пить только шампанское, и никогда, ни при каких обстоятельствах не пить с Тоби Иденом. Но представив себе долгую поездку в холодном вагоне, когда Робби спит вместо того, чтобы болтать с ней, она сделала еще один глоток своего «мартини».
– Отличная штука, – весело сказал Тоби. Он уже осушил свой стакан и налил себе второй, на этот раз без вермута. – Знаешь, Чагрин тоже любит такую смесь. Прекрасный парень. Я не рассказывал тебе, как мы с ним ездили вместе в Глазго играть «Ричарда III»?
Фелисия покачала головой. Она наконец начала согреваться – может быть, подумала она, в поезде все-таки включили отопление.
– Было чертовски холодно, середина зимы, поэтому мы пропустили пару стаканчиков в гостинице, потом еще столько же в театре, где было еще холоднее. Руководство шотландского театра не слишком-то расщедрилось на уголь, как ты понимаешь. Понемногу Филип набрался, так что когда он вышел на сцену, ноги уже не держали его. В результате он споткнулся о свою мантию, упал и не мог подняться. Ну, ты можешь себе представить публику – жители южной Шотландии, набожные до ужаса – настоящие сектанты – да к тому же, половина из них трезвенники, я думаю. Когда Филипу, ухватившемуся рукой за трон, удалось подняться на ноги, кто-то крикнул: «Ты же пьян в стельку!» Тогда вся публика начала свистеть и шикать, потому что они, шотландцы, как ты знаешь, злятся, когда их денежки пропадают зря. Филип выпрямился, поднял руку, призывая к тишине, и, клянусь, он выглядел поистине по-королевски, потому что минуты через две можно было бы услышать, как булавка упадет с балкона.
– Дамы и господа, – в своей возвышенной манере произнес он – ты же знаешь, как он может быть великолепен, – если вы считаете, что я пьян… подождите, пока вы увидите Бэкингема!
Тоби захохотал, и Фелисия тоже рассмеялась. Она снова была дома, среди актеров, там, где было ее место, и она была так счастлива, что ей трудно было себе представить, как она могла стремиться уехать в Голливуд.
– Твое здоровье, Тоби, – сказала она и осушила стакан, чувствуя, как тепло разливается по телу.
Тоби несколько минут смотрел в окно, потом повернулся к ней; его лицо вдруг стало мрачным.
– Мне не нравится, что мы играем «Макбета», – сказал он. – Я был против с самого начала.
– Почему? Банко хорошая роль.
– Дело не в роли; мне не нравится сама эта проклятая пьеса. От нее одни несчастья – всегда были.
– Я не верю в такие глупости.
– Это не глупости. Ты же не станешь отрицать, что старушка Лилиан Бейли умерла как раз накануне премьеры «Макбета» в «Олд-Вик»? А разве Рекс Помфрет не получил в одной из батальных сцен такой удар, что потерял сознание, когда он играл «Макбета» в Стратфорде? И не во время ли представления «Макбета» старина Джайлс Монкриф застал свою жену в гримерной в объятиях Хью Деруэнтера, который играл Банко, и заколол их обоих?
– Не Банко, он играл Макдуфа. Смысл этой истории в том, Тоби, что Джайлс, перед тем как заколоть их, крикнул: «Макдуф, начнем, и пусть нас меч рассудит. Кто первым крикнет: «Стой!» – тот проклят будет!»
type="note" l:href="#n_57">[57]
Во всяком случае он не причинил им большого вреда. И Монкрифы по-прежнему женаты, так что они, видимо, помирились. Я не верю, что на «Макбете» лежит проклятие.
Потом они молча сидели рядом, ощущая согревающее действие джина. Фелисия почувствовала себя счастливой, довольной, слегка навеселе – такого хорошего настроения у нее уже давно не было.
Ей хотелось, чтобы Робби проснулся и составил им компанию.


– Я только хочу сказать, что это не лучший способ начинать гастроли, дорогая, – терпеливо повторил Робби.
– Если бы в поезде ты не заснул так спокойно, будто меня не существует, ничего подобного не случилось бы.
– Прости. Я, кажется, уже извинился. Я очень устал.
– Устал, Робби? Или тебе было скучно со мной?
– Ради Бога, Лисия! Мне не было скучно. Я сожалею о том, что заснул в этом проклятом поезде, но это не причина, чтобы так напиваться вместе с Тоби и устраивать скандал на платформе перед прессой…
– Я не устраивала скандала!
– Ты назвала одну из журналисток суетливой старой сукой. Ты сказала парню из «Манчестер гардиан», что собираешься играть леди Макбет как шотландскую секс-бомбу, – по моему совету. Мне кажется, читатели «Гардиан» это не слишком хорошо воспримут, как ты думаешь?
– Не вижу ничего дурного в том, чтобы немножко встряхнуть всю эту свору старых склочниц и их скучных мужей. Теперь у нас, наверное, каждый день будет аншлаг.
– Дело не в этом. – Но в чем было дело, Робби так и не объяснил. Он подошел к окну, чтобы выглянуть на улицу, зная наперед, какое безрадостное зрелище увидит, но он не мог отодвинуть шторы, не выключив света, поэтому вынужден был вновь обратить внимание на Фелисию.
По меркам гостиницы викторианской эпохи их номер был просторным; убранство, если говорить языком декораторов, было выдержано в тоне темного красного дерева и еще более темного бархата; все освещение составляли несколько изящных газовых рожков девятнадцатого века, превращенных в светильники с самыми слабыми электрическими лампочками. В камине горели угольные брикеты, от которых на "постельном белье оставались пятна сажи. Если прислониться к каминной решетке, то еще можно было ощутить какое-то тепло, но стоило сделать шаг в сторону, как холод сразу же охватывал тебя. Ванная была маленькой, выложенной кафелем комнаткой с таким высоким потолком, что казалось, будто ты находишься в шахте, и такой чугунной сантехникой, которая предназначалась, вероятно, для племени гигантов. Обычно такие вещи не вызывали у Вейна ни малейшего неудобства, но сейчас у него начался приступ клаустрофобии такой силы, что он с трудом сдержался, чтобы не выбежать в коридор, лишь бы покинуть это замкнутое пространство. Однако проблема, как он чувствовал, была не в пространстве – это присутствие Фелисии заставляло его ощущать себя загнанным в ловушку.
Фелисия требовала его постоянного внимания, и хотя он все еще время от времени чувствовал угрызения совести, его мысли уже были заняты другим. Страшный год службы в авиации помог ему пережить многое – чувство вины перед Фелисией, провал его брака с Пенелопой, ошибки прошлого – все это казалось таким незначительным в небе Германии, где удачливый стрелок или случайная невнимательность в одно мгновение могли прервать его жизнь. Именно в эти жуткие минуты он нашел для себя смысл жизни, ради которого стоило сражаться – стать величайшим актером своего времени, а может быть, и всех времен.
В первые недели после возвращения Фелисии Вейн был счастлив окунуться в блаженство семейной жизни просто потому, что они оба пережили все испытания и были наконец вместе.
Он не мог сейчас жаловаться на поведение Фелисии. Она была жизнерадостна, эротична, ее возвращение на сцену было необыкновенно удачным – в глазах всего мира он был самым счастливым мужчиной. Но ее настроение менялось час от часу, радость сменялась внезапной депрессией, и она нуждалась – нет, она требовала – в его постоянном внимании.
Даже эти гастроли были в какой-то мере организованы, чтобы Фелисия смогла сыграть роль, равную по значимости его ролям. Вейн выбрал «Макбета» в основном потому, что леди Макбет была той ролью, которую Фелисия хотела сыграть. Но он вряд ли мог потратить всю свою профессиональную жизнь на пьесы, которые давали Фелисии возможность играть с ним вместе. Он не мог принять такое ограничение своих устремлений, низводя себя и Фелисию до английского варианта Лантов
type="note" l:href="#n_58">[58]
на Бродвее. Он уже страдал от необходимости постоянно решать проблемы Фелисии, и именно это, помимо всего прочего, заставило его в поезде закрыть глаза и притвориться спящим. У него просто не было настроения разыгрывать пылкого влюбленного перед Тоби Иденом, или строить планы на будущее, чтобы они с Фелисией могли играть вместе до конца своих дней.
Фелисия, с видом одновременно дерзким и очень трогательным, стояла в центре унылой комнаты в окружении их вещей. Они не могли бесконечно молчать, подумал Вейн, как персонажи бытовой комедии, которые забыли свои слова. Он подошел к ней и привлек к себе, но она оставалась напряженной и холодной.
– Лисия, – тихо сказал он, – я люблю тебя. И мне очень жаль.
Она не смотрела на него.
– Жаль? – повторила она шепотом. – Мы все время извиняемся. Жаль чего?
– Жаль, что ты подумала, будто я тебя игнорирую.
– Но именно это ты и делаешь.
– Мне надо было многое обдумать.
– Было время, когда мы готовы были отдать что угодно, только бы остаться в номере вдвоем. Ты помнишь?
Он это помнил.
– Тебе надо немного отдохнуть, – мягко посоветовал он.
– Ты хочешь сказать, что мне надо протрезветь. Можешь не волноваться. Я трезвая.
– Я имел в виду, что нам предстоит большая работа. Через три дня открытие гастролей.
– Я это помню.
– И это не легкая роль.
– Ни одну из них не назовешь легкой.
Это, подумал он, не совсем так. Каждая великая роль трудна, но есть самые трудные из всех. «Макбет» была одной из труднейших пьес; этим, вероятно, объяснялись рассказы о несчастьях, которые она приносила.
Вейн возненавидел Макбета за долгие недели подготовки роли, и даже на репетициях ключ к характеру этого человека по-прежнему не давался ему. Он понимал дилемму Макбета – человек, допустил единственную ошибку, совершил ужасное преступление, и теперь не в состоянии уйти от этого тем более, что леди Макбет, едва скрывая свое презрение к мужу, толкает его на новые и новые преступные деяния… Вейн долго и упорно размышлял, почему он не доволен своей ролью, и пришел к выводу, что проблема заключается в леди Макбет – или точнее, в том, как Фелисия ее интерпретировала, хотя это была частично его идея.
Фелисия, кажется, получала большое удовольствия, играя чувственную, соблазнительную леди Макбет, более опасную и решительную, чем ее слабовольный муж, вознамерившуюся добыть для него корону, которую он жаждал получить, но за которую у него не хватало мужества бороться. Постепенно, не без поддержки Чагрина, вероятно, она стала центром пьесы, а Макбет превращался во все более пассивную, вспомогательную фигуру в трагедии, героиней которой была она.
– Пойдем спать, дорогая, – сказал он, ощутив вдруг огромную усталость.
Она кивнула, и он повел ее в спальню. Интересно, подумал он, как вела себя чета Макбетов, когда они поднимались в свои апартаменты в замке? Шекспир давал здесь зрителям самим домысливать происходящее. Он не показывал, как Макбеты раздевались, завтракали или занимались любовью – если они вообще этим занимались. Робби и Фелисия так долго представляли свою любовь на публике, что в последнее время прекращали изображать влюбленных, как только оставались одни. Они заходили в лифт отеля молча, каждый погруженный в свои мысли, но стоило двери открыться – они брали друг друга за руки и выходили в вестибюль, играя роль звездных влюбленных перед публикой в лице служащих отеля и случайных посетителей.
Почему так получалось, подумал он, что он мог поделиться своими самыми сокровенными чувствами с Рэнди и больше не может этого сделать с Фелисией? Он, конечно, знал ответ. Он во многих отношениях не оправдал ее ожидания и теперь вынужден был это скрывать от нее. Вейн разделся, пока Фелисия была в ванной, и с мрачным видом закурил новую сигарету (пора бросать курить, подумал он, к тому же сигареты выдают по карточкам, так что нельзя бездумно расходовать их).
Странно, но секс с Рэнди не доставил ему никакого особого удовольствия, кроме вполне понятного волнения, появляющегося когда совершаешь что-то запретное. Он не шел ни в какое сравнение с тем, что у него было с Лисией, и Вейн не почувствовал ни малейшего желания заниматься этим вновь, ни с Рэнди, ни с каким-либо другим мужчиной. Было нечто другое – чувство духовной близости, сокровенных тайн, искренней дружбы – точнее сказать, нежности, – что связывало их с Рэнди, чувство, которое можно было скрепить только сексом, потому что в нем выражалась непосредственная самоотдача. Рэнди, конечно, хотел продолжать их отношения, но Вейн отказался. Что говорил Вольтер о гомосексуализме? «Один раз – философ, два раза – педераст».
Мы с Фелисией поженимся, говорил себе Робби. Имея свой дом и детей, они будут счастливы – он был в этом твердо убежден, другого просто быть не могло.
Он крепко держался за эту мечту: собственная семья и слава. Если он закрывал глаза (в этом ужасном гостиничном номере все равно не на что было смотреть), то ясно видел картину той жизни, о которой мечтал: Сайон-Мэнор с его тронутыми временем стенами из золотистого котсуолдского камня, посыпанный гравием двор, кирпичная конюшня, а за ними холмистые поля – его поля – пруд с утками, английский сад, клумбы. Он представлял себе чаепитие на лужайке среди цветов, собак, лежащих у ног, где-то на заднем плане ребенок верхом на пони…
Робби услышал шум в водопроводных трубах, которые гудели и дребезжали при каждом повороте крана, потом звякнула задвижка в ванной (Лисия всегда запирала дверь ванной, даже дома – у нее была просто мания уединяться и одновременно такая брезгливость, что она предпочитала мучиться, чем пользоваться общественным туалетом). Он почувствовал, как она скользнула под одеяло рядом с ним. Он не сомневался, что она лежала так как всегда, прямо на спине, руки скрещены на груди, пальцы ног вытянуты, как изображение дамы времен крестовых походов на каменном надгробии – для полноты картины ей не хватало только собачки у ног. Голова ее обязательно лежала точно в центре двух подушек, положенных одна на другую, с непременными ее собственными наволочками на них; ее шелковые тапочки были аккуратно поставлены на чистое полотенце на полу у кровати – ей было неприятно ставить босые ноги на гостиничный коврик, по которому до нее ходили разные люди – одеяло и простыня (ее собственная, конечно) были загнуты точно на шесть дюймов, ни больше ни меньше.
Иногда ему хотелось закричать: «Разве ты не знаешь, что идет война?» или «От грязи не умирают, черт возьми!» или что-нибудь в этом роде, что, без сомнения, обидело бы ее, но был ли в этом какой-либо смысл? Ее невозможно было переделать, и, по большому счету, бессмысленно было и пытаться. Неужели он все-таки предпочел бы неопрятность? Да, черт побери, сказал он себе, некоторая неопрятность могла бы все изменить: упавшая на пол шпилька, волосы, случайно оставшиеся на ее расческе, пятнышко на дорогом нижнем белье…
Вейн вдруг понял, что леди Макбет по-своему тоже одержима манией чистоты.
«Неужели эти руки никогда не станут чистыми?» Что там говорит о ней ее служанка? «Это у нее привычное движение. Ей кажется, что она их моет. Иногда целых четверть часа проходит, а она все трет и трет».
type="note" l:href="#n_59">[59]
Мания чистоты и аккуратности – определенно редкое явление в средневековой Шотландии – могла стать интересным штрихом в раскрытии Фелисией образа леди Макбет; ее руки постоянно поправляли бы что-то, ставили все на место, смахивали пыль с плаща Макбета… Надо поговорить об этом с Филипом, решил он.
Робби с удивлением почувствовал, что рука Фелисии сжала его руку под одеялом.
– Робби, – прошептала Фелисия; ее голос был слегка хрипловатым от многочисленных сигарет и нескольких часов непрерывного пьянства в обществе Тоби Идена, – я не вызываю у тебя отвращения?
– Боже мой, нет, конечно! – воскликнул он, проснувшись от неожиданности. Он почувствовал, как кончики ее пальцев скользят по шелку его пижамы. Он ненавидел эти проклятые пижамы, и на фронте совершенно спокойно спал в одних трусах, но Фелисия всегда покупала ему самые дорогие пижамы, поэтому он считал себя обязанным носить их. – Что ты имеешь в виду, любовь моя?
– Мое тело не вызывает у тебя отвращения?
– Почему это тебя вдруг стало волновать?
– Просто интересуюсь. Что тебе больше всего нравится в женском теле? В отличие от мужского, я имею в виду?
Ее вопрос заставил его насторожиться.
– Меня никогда не интересовало мужское тело, – твердо заявил он.
– А я думала, каждого мужчину это интересует – немного. Женщин ведь привлекают другие женщины, пусть всего лишь в воображении.
– Возможно. Я не знаю. Однако я не испытываю никакого интереса к мужским телам. Я достаточно на них нагляделся в школе и на фронте.
– Неужели тебя никогда не интересовало, как это – заниматься любовью с другим мужчиной? Меня, например, интересовало, что можно почувствовать, занимаясь любовью с другой женщиной?
Вейн вздохнул.
– А меня нет.
– Понимаю. – Ему явно не удалось убедить ее. Он был уверен, что она рассчитывала застать его врасплох, когда он устал и хочет спать. Ему хотелось поскорее уйти от этой опасной темы. Он привлек ее к себе и крепко поцеловал.
В тусклом свете, проникавшем из гостиной, последнее, что он увидел перед тем, как заняться с ней любовью, были ее глаза, глядящие на него с холодной пристальностью следователя, как будто она точно знала, что он сейчас сделает и что он старается скрыть. Потом она оказался под ним, и все исчезло.
Робби понял, что не доставил ей особого удовольствия – все произошло слишком быстро, будто она тоже хотела поскорее покончить с этим.
Он уже начал засыпать, когда вдруг осознал, что ему это тоже не доставило большого удовольствия. Он чувствовал Фелисию рядом с собой, слышал ее ровное дыхание, она и во сне касалась его рукой, будто хотела убедиться, что он не исчез.
Никогда еще в своей жизни Робби не чувствовал себя таким одиноким.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Идеальная пара - Корда Майкл


Комментарии к роману "Идеальная пара - Корда Майкл" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100