Читать онлайн , автора - , Раздел - Глава 31 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - - бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: (Голосов: )
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

- - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
- - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 31

Пятница, 31 января 1969 года


Сэм и Миранда торопливо вышли из адвокатской конторы. Шел слабый снег. Миранда нетерпеливо смахнула с лица снежинки и помахала рукой своему шоферу, ожидавшему ее в серебристом „мерседесе", припаркованном у противоположного тротуара.
Прежде чем „мерседес" успел тронуться с места, прямо перед ним затормозило такси. Выпрыгнув из машины, шофер обежал ее, чтобы открыть заднюю дверцу, но раньше, чем он успел сделать это, она распахнулась сама.
Темная фигура тяжело вывалилась на истоптанный, грязный снег у самых ног Миранды.
– Аннабел!!! – Миранда мгновенно узнала эту шубу из волчьего меха и красные сапожки и, бросившись на колени в слякоть, склонилась над сестрой.
Таксист обернулся к Сэму:
– Я хотел отвезти леди в „скорую помощь", сэр, ну, в больницу Святого Георгия, но она велела ехать прямо сюда.
Лицо Аннабел был изуродовано до неузнаваемости… вспухшее левое веко было почти оторвано, и под ним виднелась верхняя часть глазного яблока, также пораненного и залитого кровью; нос сплющен и явно сломан, губы разбиты, в кровоточащем рту на месте передних резцов остались лишь неровные обломки.
– Что случилось?!
– Я подобрал ее на перекрестке Кэдогэн-лейн и Понт-стрит. Она еле ковыляла. Вообще-то я сперва подумал, что она просто перебрала. Ну а потом увидел кровь.
– Спасибо. Мы позаботимся о ней. – Сэм сунул в руку таксисту несколько бумажек.
– Минуточку, сэр, – сказал шофер, засовывая деньги в карман. – Запишите-ка ваше имя и адрес. Извините, но о таких вещах мы обязаны сообщать в полицию.


Дежурный врач отделения неотложной помощи склонился над Аннабел:
– На лице сильные кровоподтеки… рваная рана на левом глазу… Похоже, один из мускулов разорван, придется его подшить… Передними зубами можно заняться позже. Перелом носовой перегородки… Перелом лучевой и локтевой кости левой руки… Перелом пятого, шестого и седьмого ребер слева… сильные ушибы в области желудка, на груди и на ногах. – Он выпрямился. – Я один не справлюсь со всем этим. Сестра, пожалуйста, вызовите дежурного офтальмолога… и хирурга, чтобы заняться сломанной рукой. Подготовьте пациентку и операционную – как можно скорее. Пациентке введите обычное обезболивающее, но с расслабляющим действием на мышцы.


По больничному телефону-автомату Сэм связался с С1, Главным полицейским управлением по расследованию уголовных преступлений. Он сомневался, что нападение на Аннабел – случайность. Если он прав, дело О'Дэйр приобретает совсем иной характер: речь шла бы уже не о простом мошенничестве, а также о нападении, избиении, нанесении тяжких телесных повреждений, а возможно – и о покушении на жизнь.
Закончив разговор с С1, Сэм взглянул на часы: половина восьмого. Значит, в Нью-Йорке еще только половина третьего. Он набрал код службы международной связи и назвал телефонистке номер рабочего телефона Скотта.


Аннабел лежала на операционном столе; ее длинные волосы были забраны под зеленую пластиковую шапочку. Вокруг целая команда медиков – офтальмолог, хирург, врач неотложной помощи, дежурный анестезиолог, сестра-ассистент и две медсестры – готовились заняться каждый своим делом.
Когда анестезия начала действовать, хирург принялся очищать раны и накладывать швы; после этого он осторожно и аккуратно совместил сломанные кости левой руки Аннабел, наложил гипс и занялся ребрами. Все это проделывалось быстро, ловко и умело. Однако операция на глазу была гораздо более сложным делом.
– Травма очень серьезная, – сказал офтальмолог после первичного обследования. – В общих чертах следующее: один из мускулов поврежден настолько, что восстановить его невозможно. Есть опасность потери левого глаза. Имеется весьма неприятная рваная рана, много ушибов, роговица тоже повреждена. Если мне удастся спасти глаз, пациентке придется подвергнуться еще по меньшей мере одной операции, когда заживет рана и сойдут кровоподтеки. Пока что я не могу обещать, что зрение сохранится.
Глазная операция длилась более часа. Закончив ее, офтальмолог снял перчатки и устало потер ладонями лицо. Он вымыл руки, умылся, облачился в смокинг. Одна из сестер, без всякой просьбы с его стороны, повязала ему черный галстук бабочкой, и он поспешно ушел.
После того как был приведен в порядок сломанный нос Аннабел, ей сделали инъекцию снотворного и отвезли в слабо освещенную послеоперационную палату. Часы показывали десять.
В три часа ночи Аннабел проснулась от боли: больно было даже дышать, а голову ломило так, что она вздрагивала всякий раз, как осторожно пыталась вобрать в легкие хоть немного воздуха.
Услышав ее стон, сиделка, дежурившая у постели, заговорила успокоительно:
– Вы в больнице, миссис Свенсон. С вами произошел несчастный случай. Но все будет в порядке, вы поправитесь. Ваши родные здесь, в коридоре. Нам пришлось сделать вам укол, но сейчас его действие начало проходить, поэтому вы и проснулись.
– Я… ничего… не… вижу… – Губы ее едва двигались, и она еле шевелила языком.
– Это потому, что на левом глазу у вас повязка, а правый сильно заплыл.
Из чашки-поильничка сиделка влила в рот Аннабел немного воды, но Аннабел вырвало. Сиделка вытерла ей губы и продолжала утешать до тех пор, пока Аннабел вновь не погрузилась в тяжелый сон.


Суббота, 1 февраля 1969 года


Едва открыв глаза, Миранда потянулась к телефону из слоновой кости, что стоял на тумбочке возле кровати.
– Сейчас только семь утра. В больнице сказали, что звонить можно не раньше девяти, – сонным голосом напомнил Энгус.
– Я забыла. – Миранда вздохнула и сладко потянулась, озаренная бледными лучами зимнего солнца. – Как мне хорошо, хорошо, хорошо, – тихонько шепнула она.
– Я много практиковался, – гордо сообщил Энгус.
– Практики на стороне больше не будет! – она нежно ущипнула его довольно большое ухо. – Я ревнива.
– Значит, теперь ты выйдешь за меня? Миранда приподнялась на локте:
– Погоди, милый, дай мне собраться с мыслями.
На самом деле его предложение доставило ей несказанное удовольствие. Препятствия, отравлявшего ей все прежде, больше не существовало, и она была рада провести в постели с Энгусом хоть целую неделю, а рядом с ним – всю жизнь. Она верила, что теперь, после всего, что с ними обоими произошло, они будут вместе даже еще счастливее, чем раньше, – по тем же самым причинам, которые в свое время заставили ее стать его невестой. Но она не могла думать о будущем, не разобравшись с настоящим. И не желала вновь рисковать и причинить боль Энгусу или самой себе скороспелым решением: хотя теперь все уже было позади, в глубине души она могла признаться себе в том, как сожалела об их разрыве.


Аннабел очнулась около десяти часов утра. Сначала еле слышно, из какого-то дальнего далека, до нее стали доноситься голоса медсестер и сиделок, потом шлепанье резиновых тапочек по пластиковому полу, звяканье посуды, тихая музыка, льющаяся из радиоприемника. Затем ноздри ее уловили слабый запах антисептика.
Правая рука Миранды ощущала тепло: кто-то держал ее в своей руке.
– Скотт? – прошептала Аннабел.
– Я здесь уже больше часа, детка.
– Пожалуйста… не уходи… больше…
– Никогда в жизни, родная.
– Прости… прости меня…
– И ты меня тоже!
В течение всех долгих часов перелета через Атлантику Скотт не мог думать ни о чем другом, кроме Аннабел и их отношений, и в конце концов пришел к решению, что в угрожающем развалиться браке не бывает невиновных и что, если один из супругов сваливает всю вину на другого, вряд ли им удастся решить свои проблемы и спасти брак.
Их брак с Аннабел не был равноправным: навсегда как-то само собой определилось, что он – ведущий, а она – ведомый, что он – главный, а она – нечто среднее между заместителем и адъютантом, что ее желания и нужды менее важны, чем его работа, и что сама Аннабел служит чем-то вроде фона, еще больше оттеняющего сияние звезды Скотта, и одновременно символом его блестящего положения. Скотт подозревал, что, не свяжись его жена с этим негодяем Адамом, она оказалась бы в объятиях другого – любого, кто дал бы себе труд убедить ее, что она нужна и важна ему как человек, а не как изящное дополнение к его имиджу сильной и умной личности, собственными руками сделавшей свою карьеру и достигшей в ней завидных высот.
Скотт поцеловал руку Аннабел и, прижавшись к ней лицом, торопливым шепотом произнес то, что так хотел сказать жене:
– Я думал, детка, что моя работа – достаточно серьезная причина для того, чтобы пренебрегать всем остальным. Я не сомневался, что все свое время и силы необходимо посвящать только ей. Теперь все будет иначе, родная моя. Я хочу добиться настоящего успеха, но хочу также и просто жить – для себя, для тебя, для нас.
Несмотря на состояние Аннабел, она не могла не почувствовать, сколько тепла и нежности вложил Скотт в эти слова. Какая разница между его чувством к ней, исполненным подлинной любви, и безупречно внимательным, но всегда отстраненно-холодноватым отношением Адама!
– Мне так стыдно, Скотт! – прошептала она.
– И мне тоже. Теперь я буду заботиться о тебе, – ответил Скотт, бережно опуская руку жены на простыни и прижимаясь к ней щекой.
– Что… со мной… случилось? – спросила Аннабел.
– Какие-то подонки напали на тебя, избили и украли сумочку. Полиция хочет задать тебе несколько вопросов, но это позже. У тебя сломаны рука и несколько ребер, и… нос тоже пришлось приводить в порядок. Но он будет выглядеть точно так же, как прежде, – хирург дал честное слово.
– У меня что-то с глазами.
– Да, детка. Им здорово досталось.
– Но все будет в порядке?
Скотт чуть помедлил, прежде чем ответить:
– Конечно.
– Ты не умеешь врать, Скотт.
Помолчав, он сказал:
– Правый глаз будет в порядке.
Тихие рыдания Аннабел болью отозвались в сломанных ребрах.
– Видеть ты наверняка будешь, – принялся успокаивать ее Скотт. – А для меня, чем бы все здесь ни кончилось, не имеет никакого значения… О Господи, не надо было тебе говорить…
– Но я хочу знать всю правду… Я больше не хочу, чтобы со мной обращались, как с ребенком.
– Не буду, не буду, родная, – Скотт снова поцеловал ее руку. – И знаешь что? Конечно, если ты все еще этого хочешь… Понимаю, я сам всегда говорил, что Нью-Йорк – не слишком подходящий город для того, чтобы растить ребенка… Но что за черт – ведь другие-то это делают! Почему же мы не можем?
Аннабел перестала плакать.


– Вы можете вспомнить, что с вами произошло, мэм? – тихо спросил голос невидимого полицейского.
– Наверное, очень мало, – прошептала Аннабел. – Но я попробую.


В пять часов Аннабел наконец удалось вырваться из дома Адама под предлогом, что у нее назначена примерка. Она торопливо шла по улице, скользя на покрытом снежной кашей тротуаре. Свернула налево, на Понт-стрит, в надежде поймать такси, но машины проезжали редко, да и людей вокруг не было.
Чисто автоматически Аннабел отметила, что у боковой двери уже закрывшегося цветочного магазина на углу Кэдогэн-лейн появилась невысокая женская фигура в темной одежде. Когда Аннабел поравнялась с женщиной, та внезапно бросилась к ней и отработанным движением ткнула растопыренными указательным и средним пальцами ей в ноздри, отчего голова Аннабел резко откинулась назад. Одновременно женщина зацепила правой ногой левую ногу Аннабел и рванула на себя. Взмахнув руками, Аннабел попыталась было удержать равновесие, но это не удалось, и она со всего размаху упала на спину в жидкую грязь.
Сзади послышался шум подъезжающего автомобиля. Лежа на асфальте, в свете уличного фонаря Аннабел увидела двух мужчин с натянутыми на голову чулками, что превращало их стянутые капроном лица в какие-то жуткие, нечеловеческие маски.
Рывком мужчины подняли Аннабел на ноги и развернули лицом к улице. Она почувствовала, как маленькая женщина сорвала с нее красную сумочку, затем увидела, как она вскочила в машину, захлопнула дверцу и машина рванула с места.
Держа Аннабел так, что ее вывернутые локти оказались прижатыми к спине, а ноги едва касались асфальта, нападавшие в два счета доволокли ее до Кэдогэн-лейн и прислонили к багажнику старенького „моррис-минора", припаркованного у тротуара.
Пока один из них торопливо и грубо обыскивал ее, второй прошипел:
– Нас просили кое-что передать тебе. Запомни на будущее: если вздумаешь поднимать волну – тебе придется худо! – И, размахнувшись, обрушил кулак на лицо Аннабел.
Он наносил удары мастерски и равномерно, как боксер-профессионал, а его сообщник поддерживал Аннабел в более или менее вертикальном положении. От дикой боли в почках у нее потемнело в глазах, левая сторона грудной клетки словно взорвалась. Следующий удар был нацелен в грудь, потом – снова в лицо. В носу Аннабел что-то хрустнуло, и она стала задыхаться. После первого удара в глаз она начала терять сознание.
– Ладно, хватит с нее, – проваливаясь в пустоту, услышала она голос второго бандита. – Ты же знаешь, что случилось в прошлый раз.
На своем бронзового цвета „релайент-скимитаре" Миранда отвезла Сэма в Уилтшир, где его ждал Джош. После ночи, проведенной в больнице, Сэм чувствовал себя вымотанным и разбитым, но он обещал сыну провести с ним уик-энд. А Миранда собиралась поговорить с Элинор про свое свидетельство о рождении.
Разница во времени между Англией и Америкой все еще сказывалась на Сэме, но Миранда гнала свою спортивную машину по заснеженным дорогам на большой скорости – и он изо всех сил старался не поддаваться дремоте.
Клер поджидала их, сидя в одиночестве на кухне. Элинор и Шушу отдыхали после ленча в комнате для гостей. Джош ушел на детское собрание в церковный клуб. Дэвид находился на ежегодном собрании канало-строительного треста Кеннета и Эйвона и должен был появиться не раньше вечера.
Клер рассказала ему о зверском нападении на Аннабел и о том, что та лишилась левого глаза, однако врач, наблюдавший за Элинор, посоветовал пока не говорить ничего ни ей, ни Шушу: шок от такого известия мог повредить и без того еще далеко не оправившейся старой женщине. Элинор была все еще слишком слаба, чтобы вставать, и разговаривала шепотом. Тем не менее, по словам врача, она поправлялась быстрее, чем он ожидал; инъекции парентровита делали свое дело, и организм Элинор, изначально заряженный жизненной энергией, восстанавливал свои силы.
В начале четвертого „скимитар" затормозил перед Эпплбэнк-коттеджем.
Увидев бледные, утомленные лица Сэма и Миранды, Клер, не задавая вопросов, поспешила поставить на кухонный стол фаянсовую супницу с густым горячим супом.
Сэм уснул прямо за столом, едва покончив с омлетом с сыром, прежде чем Клер успела подать яблочный торт с абрикосовой глазурью.
Осторожно растолкав Сэма, Клер отвела его наверх, в свою комнату.
Сэм проспал до шести часов. Первым, что он услышал, была музыка – классическая музыка, слабо доносившаяся сквозь закрытую дверь спальни. Ситцевые зеленые занавески еще не были задернуты на ночь, и в свете огней намина Сэм увидел, что за окнами стемнело, что на улице, безмолвно кружась в медленном танце, тихо падают снежинки.
Протянув руку, чтобы зажечь лампу, стоящую на тумбочке, он свалил на пол лежавший там же медный колокольчик.
Клер тут же взбежала по лестнице, открыла дверь спальни и зажгла свет.
– Что-то я совсем одурел от сна, – виновато произнес Сэм, садясь в постели и потирая свое исцарапанное лицо и подбитый глаз.
Взгляд Клер задержался на его широкой, заросшей курчавыми черными волосами груди и руках в багровых синяках – следами схватки с сестрой Брэддок.
– Присядь-ка на минутку, – сонно произнес Сэм, похлопав ладонью по лоскутному одеялу.
Присев на краешек кровати, Клер вдруг ощутила прилив горячей благодарности к Сэму.
– Не знаю, как и благодарить тебя, – проговорила она. – Может быть, мы и сами сумели бы это сделать, но… ты провернул все так быстро. Ты разобрался с этой проклятой лечебницей, ты подключил юриста… бухгалтера-эксперта… полицию… ты организовал все с больницей… Ты просто золото, Сэм.
Вместо ответа Сэм наклонился и нежно поцеловал ее в кончик носа. Потом, обняв ее и притянув к себе, начал целовать ее шею.
– Послезавтра мне снова на работу, – негромко сказал он.
Клер отстранилась – мягко, осторожно, но в душе ее все так и вспыхнуло. Да как он смеет – пользоваться ситуацией, чтобы соблазнить ее! Однако, несмотря на все возмущение, несмотря на то, что мозг подсказывал, как ей надо бы повести себя сейчас… тело ее не повиновалось голосу рассудка.
Сэм снова притянул ее к себе, поцеловал в лоб между бровей и обнял еще крепче. Мало-помалу сопротивление Клер ослабело. Вдохнув такой знакомый запах его тела, вспомнив, как когда-то впервые ощутила влечение к нему, она почувствовала, что ее тянет к Сэму так же неудержимо, как булавку к магниту. Она вспомнила ощущение спокойствия и надежности, испытанное ею, когда она впервые оказалась в кольце его сильных, мускулистых, а сейчас покрытых синяками рук. Слабость и ярость боролись в ее душе. Почему нет этого магнетизма между нею и Дэвидом – человеком, который намного лучше, чем Сэм, намного внимательнее и по-настоящему заботлив? Как она может даже разговаривать с Сэмом, прекрасно зная, как больно было бы Дэвиду, если бы он увидел ее сейчас?
Ведь, возможно, в этот самый момент Дэвид забирает Джоша из уорминстерского церковного клуба. А завтра он собирался помочь ее сыну разобраться с материалом, пройденным его одноклассниками за те два дня, на которые он опоздал после рождественских каникул.
– Я ненавижу тебя, Сэм! – прошипела Клер. – Вечно ты норовишь любой ценой добиваться своего.
– Да, детка, – ответил Сэм, целуя ее в лоб, у самой линии волос.
– Пусти меня, мерзавец! – Клер начала отбиваться.
Сэм рассмеялся и крепко поцеловал ее в губы.
На какое-то мгновение в памяти Клер всплыли три с половиной года, исполненных страданий и лишений, на которые обрек ее Сэм; но это воспоминание померкло, когда она снова ощутила исходящую от него силу, энергию, спокойную уверенность – все то, что когда-то привлекло ее к нему. Ей больше не хотелось ни независимости, ни самостоятельности: ей хотелось припасть головой к его крепкой волосатой груди, почувствовать, как вокруг нее смыкается кольцо его рук, и знать – хотя бы на несколько минут, – что ей больше ни о чем не нужно беспокоиться, потому что обо всем позаботится Сэм.
Ее решимость растаяла, как снег на солнце, и, отдаваясь ласкам Сэма, Клер какой-то клеточкой мозга вдруг поняла, что в романтических книгах Элинор все же есть зерно истины.


Потом, когда Сэм опять уснул, Клер лежала неподвижно, глядя на блики каминного огня на потолке, и испытывала чувство вины и угрызения совести.
За полчаса до того, когда они разомкнули объятия и отдышались, она шепнула Сэму:
– Почему ты хочешь, чтобы я вернулась? Скажи мне правду.
Притиснув ее к своей широкой груди так, что от прикосновения его курчавых волос у нее защекотало в носу, Сэм ответил также шепотом:
– Потому, что я люблю тебя.
Но Клер понимала, что подлинные причины отнюдь не столь романтичны: просто Сэм тосковал по сыну, по жене, по семейной жизни гораздо больше, чем сам ожидал. Как собака привыкает к своей будке, так и он привык к тому, что Клер всегда рядом: она радовала его, она заботилась о его доме и его общественной жизни, она развлекала разговорами его клиентов и брала на себя все нудные и малоприятные мелочи повседневной жизни, давая ему возможность сосредоточиться на любимой работе.
Клер вздохнула. Несколько минут назад Сэм, что называется, расшибался в лепешку, стараясь, чтобы ей было по-настоящему хорошо. Но он именно старался, и она чувствовала это. В какой-то момент он шепнул ей:
– Ну, что мне еще сделать? Я, кажется, еще только на ушах не стоял, чтобы угодить тебе.
– Вот-вот, – прошептала в ответ Клер. – Именно поэтому у нас ничего и не получится, Сэм. Потому, что я знаю, что ты стараешься, и сама тоже стараюсь. А с Дэвидом никому из нас нет нужды стараться.
– Что же, черт его побери, он делает такого, чего не делаю я?
Клер попыталась объяснить – сбивчиво, неловко, выбирая слова, чтобы не обидеть Сэма:
– Дэвид принимает меня такой, какая я есть, – с моим телом, моими реакциями, моим образом мыслей… Он принимает мои чувства и ощущения, так что мне не приходится подлаживать их под его понятия и предрассудки. Он может чувствовать не так, как я, – но он никогда не настаивает, чтобы я подгоняла себя под него.
– Ты хочешь сказать, что в постели он лучше меня?
– Вот это как раз говорит о том, что ты не слушал меня! – Клер почувствовала, как в ее душе вновь поднимается возмущение. – Я и ушла-то от тебя потому, что ты не считал нужным слушать меня, Сэм, и никогда не принимал меня всерьез! Когда я говорила тебе о чем-нибудь для меня важном, ты делал соответствующие комментарии, но я понимала, что на самом деле ты меня не слышал, потому что в это время читал газету или делал еще что-нибудь. И мне стало ясно, что чтение газеты для тебя важнее того, что я хочу сказать. – Она присела на кровать. – Я чувствовала, что в действительности ты не здесь, рядом со мной, а где-то далеко – там, где я не могла бы потревожить тебя.
– Значит, ты бросила меня из-за того, что я тебя не слушал?
Клер, освещенная пламенем камина, воздела руки жестом отчаяния:
– Сэм, у тебя короткая память, но, видно, это тебя вполне устраивает. Я ушла от тебя потому, что застала тебя в постели с женщиной – и не в первый раз.
Хладнокровие начало изменять Сэму. Какой смысл снова поднимать эту тему? А если уж у Клер такие строгие понятия на сей счет, то каким образом они оказались вместе в постели? С едва скрываемым раздражением он заметил:
– Ну, ты-то получала свое. Я ведь ублажал тебя на всю катушку. Неужели тот факт, что я разок лег в постель не с тобой, мог так повлиять на наши отношения?
– Беспорядочность в этих делах обесценивает любовь! – выпалила Клер. Она была непоколебимо убеждена в своей правоте. Она на себе испытала, как способна нечестность в сексуальных отношениях исковеркать всю жизнь женщины, ибо они, по сути, неотделимая часть бытия.
И вдруг все сомнения, мучившие Клер, разом рассеялись. Теперь она твердо знала, с кем из двоих она хочет провести остаток своих дней. Конечно, совесть подсказывала ей, что она должна вернуть Джошу отца и предоставить Сэму еще один шанс доказать, что он способен быть хорошим мужем. Но она уже прошла через мучительные, как агония, угрызения совести после того, как оставила сына без отца. Чего ради снова все начинать?
И чего ради рисковать, возвращаясь к Сэму? Рисковать этой своей новой, счастливой жизнью, построить которую ей стоило стольких трудов и борьбы; надеяться, что Сэм на сей раз сдержит данное слово, – он, который столько раз нарушал столько данных слов?
– Да нет, я совсем не имел в виду этого, – Сэм подбирал слова, чтобы тронуть Клер – Прости, родная. Ты не представляешь себе, как я раскаиваюсь.
Клер мягко отстранила его руку, готовую обнять ее. Она приняла решение, и его уже ничто не могло изменить. Сэм по натуре как был, так и остался человеком преимущественно эгоистичным, а Дэвид, в ком так мало эгоизма, был тем человеком и тем мужчиной, который помог ей развить собственную личность. Дэвид добр и нежен, он внимательный и думающий. Дэвид чуток и деликатен, а Сэм – нет, почему и проигрывал в сравнении с Дэвидом как любовник. Ведь Клер не забыла, что именно чуткость и деликатность Дэвида спасли ее от мучительных сомнений в своих сексуальных способностях, помогли избавиться от крепко засевшей в ней с детства неуверенности в собственных силах, которая так мешала ей встать на ноги и самой решать свои проблемы.
Теперь, глядя на спящего Сэма, Клер молила Бога, чтобы Дэвид проявил всю свою деликатность, чуткость и понимание, когда она расскажет ему о том, что у нее только что произошло с Сэмом.


Вечером, часов в шесть, Миранда услышала, как Шушу напевает в единственной ванной комнате Эпплбэнк-коттеджа, не слишком заботясь о точности мелодии: „Все красивые девчонки наверняка хоть раз в жизни да полюбят моряка…"
Приготовив поднос с чаем, Миранда отнесла его в комнату для гостей. Элинор, сидя в постели, складывала в сумочку листки с записями счета игры в скрэббл.
– Я выиграла! – торжествующе возвестила она, но тут же забеспокоилась: – А вдруг Шушу поддалась мне? Как ты думаешь?
– Никогда в жизни, – солгала Миранда, разливая чай, и, подавая чашку Элинор, сказала мягко: – Я хотела спросить тебя об одной очень важной вещи, Ба. Кто такая Патриция Кеттл?
Дрожащей рукой Элинор опустила чашку на поднос.
– Она… она работала секретаршей где-то в Министерстве обороны, – Элинор старалась говорить непринужденно. – Она погибла во время одной из бомбежек – кажется, в сорок третьем.
– Но этого мне мало, дорогая, – мягко, но настойчиво продолжила Миранда и, вынув из кармана помятые свидетельство о рождении и письмо Джо Гранта, протянула их бабушке.
Элинор печально взглянула на них.
– После всех этих лет… Но, наверное, нужно все-таки рассказать тебе всю правду.
Взгляд ее был устремлен на остывающую на подносе чашку чаю, но видела она не ее, а комнату в своей квартире на Эрлз-Корт-сквер – такой, какой она была в сочельник сорок первого года.


Элинор, одетая в темно-зеленую форму Женской добровольческой службы, выключила радио. Слава Богу, наконец-то хоть какие-то ободряющие новости. В Вашингтоне Черчилль с Рузвельтом вырабатывают новый политический курс, поскольку после внезапного нападения Японии на американский флот в Пёрл-Харборе Соединенные Штаты вступили в войну.
Жизнь в Лондоне, который все еще находился под угрозой германского вторжения, состояла, казалось, только из налетов фашистской авиации и расчистки улиц после жестоких бомбежек. Как и все остальные, Элинор недосыпала, редко наедалась более или менее досыта и зачастую работала всю неделю напролет, от рассвета до глубокой ночи, потому что Женская добровольческая служба, где никому ничего не платили, взвалила на себя всю грязную и тяжелую работу, которой, похоже, больше никто не хотел заниматься: ее сотрудницы заботились о солдатах и офицерах, вывезенных из-под Дюнкерка, об эвакуированных, о тех, кто остался без куска хлеба и крыши над головой. Эти женщины ломали собственные жизни ради того, чтобы облегчить жизнь другим.
Все семейство О'Дэйр теперь переместилось в гостиную: здесь они ели, спали, здесь проходила вся их жизнь. Это сводило к минимуму хлопоты по уборке, а главное – можно было топить только одну печь – для других угля все равно не хватало. Справа от камина, напротив двери, стояла „моррисоновская палатка" – железная двуспальная кровать высотой со стол, с пологом, опирающимся на четыре столбика, между которыми была натянута металлическая сетка. В „палатке" спали уже почти трехлетняя Клер, Аннабел – на год моложе сестры, и Элинор. Когда начинался очередной налет, Билли выбирался из своей походной койки и тоже присоединялся к ним.
На твердой плоской поверхности полога, как на столе, постепенно скапливались вещи: швейная машинка Элинор, ее записи к следующему занятию по домашнему уходу за детьми, стопка белья и чулок, которые надлежало заштопать. В этот вечер там стояла еще и маленькая елочка, купленная Билли в какой-то пивной за головокружительную цену, а рядом – потрепанная картонная коробка.
Поднимая крышку коробки, Элинор улыбалась, но как-то недоверчиво. Она осторожно извлекла из нее фарфорового ангела с золотыми волосами и крыльями из настоящих перьев.
– Посмотри-ка, Билли! Кажется, ничего не разбилось!
Хрупкие золотые и серебряные шары, разноцветные складные, похожие на соты бумажные колокольчики, яркие цепи и гирлянды из бумаги лежали перед ней в ожидании встречи с рождественской елкой.
– Чего ради возиться с украшением елки в этом году? – проворчал Билли, сидевший у намина в продавленном кресле с цветастой обивкой. – Дети еще не понимают, что такое Рождество, да и я в общем-то тоже. Не знаю, зачем ты подвесила эти чулки. – Он кивнул в сторону двух красных чулочков, свисавших с одного из углов „палатки".
– Хватит ворчать, старый медведь, – весело сказала Элинор. – Сегодня ты как всегда будешь изображать Санта-Клауса. – И добавила торжественно: – Ты самый красивый Санта-Клаус во всем Лондоне.
– Я всегда чувствую себя в такой роли полным идиотом, – буркнул Билли, но тут же улыбнулся ей: – Должен признать, девочка, что и ты в общем и целом выглядишь совсем неплохо. В конце концов, вы с Марджори ровесницы, а кожа у нее – ну просто дельта Нила.
Элинор уже перевалило за сорок, но она как-то умудрилась сохранить всю свою привлекательность и свежий цвет лица. На ее сливочно-белой коже не было ни единой морщинки, девический румянец не поблек, словно она до сих пор жила на лоне природы, голубые глаза не потеряли блесна, а волнистые волосы – золотисто-медового оттенка. Элинор только несколько располнела: в военное время основную пищу составляли хлеб и картошка.
В дверь позвонили.
Машинально и Билли, и Элинор тут же посмотрели на окна, но черные шторы светомаскировки были плотно сдвинуты. Значит, это не патруль, заметивший в окне полоску света.
Элинор отодвинула ногой мешок с песком, лежавший у двери, чтобы перекрыть нижнюю щель во избежание сквозняков, и, дрожа от холода, царившего в коридоре, подошла и входной двери:
– Кто там?
– Знакомая Билли, – ответил женский голос. Обладательницу его Элинор разглядеть в темноте не удалось.
– Проходите скорее, тут очень холодно.
Закрыв дверь, Элинор зажгла свет в коридоре и только теперь увидела вошедшую: одной рукой она прижимала к себе грудного ребенка, завернутого в одеяло, в другой держала небольшой потрепанный чемодан.
– А я помню вас! – воскликнула удивленная Элинор. – Я однажды видела, как вы разговаривали с моим мужем в одной пивной в Уайт-холле.
Это произошло в тот самый день, когда родилась Аннабел. В памяти Элинор не стерлись печальное выражение личика девушки, умоляющий взгляд, ее тоненькая фигурка в коричневом пальто, бессильно опущенные плечи. От нее, казалось, исходила некая аура отчаяния. Элинор не забыла, и как девушка припала головой к плечу Билли, и как он почти грубо оттолкнул ее.
– Кто там?
В дверях комнаты появился Билли с номером „Дейли телеграф" в руке.
– Пэт! Что ты тут делаешь, черт возьми? – Билли попятился назад, в комнату, женщина вошла следом. Элинор показалось, что он испуган – разом ощетинился, занервничал.
Девушка окинула взглядом Билли. Он стоял перед ней в поношенной вязаной куртке, ковровых шлепанцах, без галстука.
– Дома ты выглядишь вовсе не сердцеедом, Билли, – негромко и как-то глухо произнесла она. – Я же говорила, что принесу ее к тебе, если ты сам не придешь. – Она повернулась к Элинор. – Это его ребенок, – и кивком указала на маленький сверток, что держала в руках.
– Как ты посмела прийти сюда! Как ты смеешь предъявлять мне эти смехотворные обвинения! – загремел Билли.
– Тише! Ты разбудишь девочек, – машинально остановила его Элинор, чувствуя, что сердце сжимается у нее в груди.
Уже долгие годы она подсознательно страшилась, что в один прекрасный день подобная сцена произойдет, что когда-нибудь Билли не удастся выйти сухим из воды. Ей было совсем нетрудно поверить этой девушке, от слов которой на нее повеяло какой-то сюрреалистической неизбежностью, как будто ей, Элинор, уже доводилось пережить такой эпизод, хотя она ожидала увидеть его героиней какую-нибудь многоопытную, стреляную хищницу, а не эту девону с измученным лицом.
Стоя посреди комнаты и по-прежнему прижимая к груди крохотный сверток, девушка заплакала – тихо, безнадежно.
– Я знаю, Шорти говорил тебе, что я родила, Билли. Он приходил ко мне в больницу, принес пару яиц. Я каждый день ждала, что ты придешь… – И тут слезы прорвались рыданием. – Но… ты ни разу… – едва выговорила она.
– Чего ты хочешь, черт побери? – грубо спросил Билли.
– Я не могла дольше оставаться в больнице, Билли. И в общежитие я не могу прийти с ребенком. И домой тоже… Отец просто убьет меня. Я не знаю, что делать. Ты поможешь нам, Билли? Ты позаботишься о нас? Ты ведь столько раз обещал!
– Ты не имеешь никакого права приходить сюда и портить мои отношения с женой, – был ответ.
Лицо девушки словно окаменело. Она обернулась, чтобы взглянуть на Элинор.
Элинор также окинула ее взглядом. Поношенное коричневое пальто девушки не могло скрыть ее по-детски худенькой фигурки; она еще не сознавала собственной женской привлекательности, и, возможно, именно поэтому Билли обратил на нее внимание. С глухим раздражением Элинор вспомнила, что зеленая форма Женской добровольческой службы не слишком-то ловко сидит на ней, придавая несуществующую громоздкость.
– Почему ты хочешь остаться с ней? – спросила девушка Билли, кивнув в сторону Элинор.
Молча, дрожащей рукой Элинор указала ей на две фотографии в серебряных рамках, стоявшие на каминной полке: Эдварда в возрасте семи лет и Эдварда и Джейн в день их венчания.
– Мы с Билли женаты двадцать три года, – проговорила она. – Это сын Билли. На этой кровати спят внучки Билли. Мы – семья Билли, и он не оставит нас никогда. – В ее голосе звучала спокойная уверенность, которой на самом деле она не ощущала, хотя и понимала, что Билли зависит от ее силы, ее изобретательности, ее способности даже посреди бедствий, причиняемых войной, ухаживать за ним, заботиться о нем и о том, чтобы сохранять в доме хотя бы некое подобие привычного уюта. А Билли любил, чтобы о нем заботились, и ему вовсе не улыбалось взвалить на себя ответственность за эту несчастную женщину-ребенка и ее беспомощное дитя.
– Но ты же не можешь бросить меня! – взмолилась Пэт Кеттл. – Ты ведь должен позаботиться о нас, Билли! У нас ведь больше никого нет…
Это было ее роковой ошибкой. Билли сделал неуверенный шаг к Элинор.
– Ты же не можешь сделать вид, что мы просто не существуем! – простонала Пэт. Ребенок на ее руках заплакал. – Снами мне, что делать, Билли! Я ведь не могу и заниматься ребенком, и работать, чтобы выжить! – Она устремила на Билли умоляющий взгляд. – Это же твой ребенок, хотелось бы тебе этого или нет. Ты знаешь, что я никогда не была ни с каким другим мужчиной! Я люблю тебя, Билли! – Он молчал, и она обратилась к Элинор: – Этот ребенок настолько же его, насколько и мой! Почему же я одна должна нести всю ответственность? У Билли есть дом, есть кому о нем позаботиться – а у меня нет.
Повысив голос, чтобы перекрыть плач ребенка, Билли сказал:
– Я не считаю, что это мой ребенок. – Он обернулся к Элинор: – Я… Ты ведь сама видела, она прямо-таки висла на мне. Но это произошло всего пару раз. И… это было несерьезно. Если бы не ее идиотская религия, она могла бы предохраняться. Она сама виновата во всем!
Шум разбудил Аннабел, и та расхныкалась. Клер тоже проснулась и запищала из солидарности с сестрой. Билли зажал рунами уши и отвернулся от обеих женщин к окну.
Еще не веря, девушка тупо смотрела ему в спину. Потом словно очнулась.
– Что ж… я не могу больше… – И, положив сверток с ребенком на крышу „палатки", выбежала из комнаты, заливаясь слезами.
Хнычущий, шевелящийся сверток не удержался на месте и покатился к краю; из него высунулся крошечный кулачок.
Одним прыжком Элинор преодолела расстояние, отделявшее ее от „палатки". В тот момент, когда она подхватила ребенка, входная дверь хлопнула.
– Проклятая идиотка, – проговорил Билли, как бы оправдываясь, и, чтобы прервать тяжелую тишину, воцарившуюся в комнате, включил радио. Сестры Эндрюс бодро распевали песенку о парне из роты В – страстном любителе буги-вуги.
Переложив ребенка в одну руку, другой Элинор выключила радио.
– В холодном чулане есть немного сухого молока. Сделай полную кружку. И быстро: ребенок голоден.
Она будет говорить всем, что эта девочка – третья дочь Эдварда и Джейн. Разумеется, полуторамесячный ребенок вряд ли сойдет за десятимесячного, но в ее документах должна стоять новая дата рождения – до гибели Джейн. Придется некоторое время прятать девочку от соседских глаз, а потом говорить, что она родилась преждевременно, слишком маленькой и несколько месяцев находилась в больнице… К счастью, Аннабел и Клер еще чересчур малы, чтобы запомнить, каким странным образом у них появилась новая сестренка… Да все не так уж сложно.


– Что случилось с… моей матерью? – шепотом спросила Миранда.
– Я больше никогда не видела мисс Кеттл, – ответила Элинор виновато. – Не знаю даже, встречался ли с ней Билли. Думаю, навряд ли после всего, что произошло. Мы с ним никогда не говорили об этом.
– Она бросила меня. Моя мать бросила меня, – словно не веря, повторила Миранда.
– Она была совсем юной и дошла до предела отчаяния, – сказала Элинор. – Ты должна быть великодушной.
– Нет! – почти выкрикнула Миранда, лицо ее стало пепельно-бледным. – Пожалуйста, Ба, я не хочу! Я хочу, чтобы у меня были сестры… и ты… Я люблю тебя, Ба! Я хочу быть частью твоей семьи. Ты – единственная, кто всегда заботился обо мне, кого я всегда любила!
– Ты моя, девочка, – твердо произнесла Элинор, раскрывая объятия навстречу Миранде и обнимая ее худыми руками. – Одни родятся в семье, других в нее принимают. Я давно приняла тебя, Миранда, и я люблю тебя точно так же, как Аннабел и Клер. – Она погладила Миранду по голове. – Они твои сестры, и я надеюсь, что ты никогда не скажешь им, что это… не совсем так.
– Но тогда мне придется лгать им! – воскликнула Миранда. – Я не смогу смотреть им в глаза, зная, что скрываю от них такую важную вещь! – Высвободившись из объятий Элинор, она отступила от кровати. – Я не буду их обманывать. И не буду лгать самой себе! Иначе я действительно не буду знать, кто я такая! – Она разрыдалась. – Как я смогу вести себя с ними по-прежнему, как сестра, если буду знать, что все время лгу им?.. Ты всегда умела закрывать глаза на то, чего тебе не хотелось видеть, или смотреть на все сквозь розовые очки. Конечно, глядя на жизнь так, видишь в ней только то, что тебя устраивает. Но я хочу встречаться с жизнью лицом к лицу, видеть ее такой, какая она есть, со всеми ее плюсами и минусами, а не стараться замазывать или игнорировать минусы. Я не могу жить с людьми, которых люблю, зная, что я все время играю роль – обманываю их! Я не могу этого делать! Я никогда не сумею вести себя с ними естественно, и душа у меня не будет спокойна – я просто не выдержу этого! Меня всегда будет мучить совесть.
– Прошу тебя, родная, – взмолилась Элинор. – Ты всегда была человеком импульсивным и прямым, но на этот раз, пожалуйста, послушай меня. Аннабел и Клер были тогда слишком малы, чтобы знать обо всем. Если я обманывала тебя и твоих сестер, то это только потому, что я очень люблю всех вас – всех трех одинаково. Многие считают, что не стоит говорить приемному ребенку, что он не родной в семье, а нужно просто растить и воспитывать его как родного. Так я и поступила с тобой.
– Но, Ба, ты даже не можешь себе представить, что я сейчас чувствую. Как будто меня затащили на край обрыва и столкнули вниз, в пропасть. Я как будто повисла в пустоте. Моя жизнь уже никогда не станет такой, как раньше. Я теперь не ваша, ничья…
– Глупости! Ты наша и всегда была нашей. – Прозрачная от худобы рука Элинор погладила руку Миранды. – Потому что на самом деле все это совсем не важно. Это ничего не меняет: ты – О'Дэйр, и ты член семьи… нашей семьи. То, что произошло, все эти годы причиняло мне боль, но, если бы этого не произошло, у меня не было бы моей третьей внучки. Так что я рада, что все так вышло!
Миранда закусила нижнюю губу.
– И все-таки я не могу скрывать это от моих… от Клер и Аннабел.
– Знаешь, существует большая разница между нечестностью и благоразумием, – сказала Элинор. – Каждый человек имеет моральное право заботиться о себе, защищать себя, и поэтому, среди прочего, должен хранить свою тайну. Это делали все и всегда. Никто не выбалтывает своих тайн всему свету. Иногда благоразумие – и я решительно отказываюсь называть это нечестностью – есть лучшая политика.
– Но они же – не „весь свет"! Они… мои сестры… и я хочу, чтобы они знали правду.
– Тогда, по крайней мере, погоди сообщать им об этом. Я не хочу, чтобы они начали переживать еще и из-за тебя: за последнее время нашей семье и так досталось. Кроме того, от этого никто ничего не выиграет. Так что, пожалуйста, помолчи пока.
Миранда сверкнула глазами:
– Как можешь ты судить об этом? Ты, которая всегда уходила от правды, если она не устраивала тебя! Ты, которая так часто лгала – где умолчанием, где намеком! Ба, ведь ты лгала всем, а больше всех – самой себе. Зачем, почему?
Элинор ответила не сразу, а когда заговорила, в ее голосе звучала боль.
– Почему люди лгут? Из страха. Я страшилась насилия, страшилась почувствовать себя еще более несчастной – может быть, даже впасть в отчаяние, признайся я самой себе, что моя жизнь сложилась несчастливо. Я боялась, что окажусь одна перед жизнью, перед миром – этого боится каждая женщина, – и что не выдержу этого испытания. Наверное, Миранда, я просто не слишком храбрый человек.
Миранда не ответила; она была в смущении и замешательстве.
Элинор продолжала убеждать ее:
– Детка, сейчас ты не можешь смотреть на вещи объективно – да и никто другой на твоем месте не сумел бы этого сделать. Так что, пожалуйста, дай мне слово, что пока никому ничего не скажешь.
– Ба, Ба, как я могу позволить тебе решать за меня такие вещи? Ты так же субъективна, как и я. Как я могу положиться на твое суждение?
– Но я только прошу тебя дать самой себе немного времени, чтобы спокойно все обдумать.
Миранда некоторое время размышляла, затем медленно кивнула:
– Ладно. Я согласна.
– А если решишь, что все-таки нужно им сказать, позволь сделать это мне.
– Хорошо, – тихо согласилась Миранда.
– И позволь мне самой выбрать время и место для этого. Обещай мне, дорогая, – настаивала Элинор.
– Хорошо, – снова скрепя сердце повторила Миранда. – Если тебе так хочется.
Элинор облегченно вздохнула. Она сумела отсрочить злосчастное объяснение, но самое главное – ей удалось, и быстро, убедить Миранду, что это причинившее ей такую боль открытие не имеет никакого значения. И это было правдой.
Откинув голову, Миранда печально взглянула в глаза бабушке:
– Знаешь, есть вещи, за которые мне сейчас стыдно. Всю жизнь я злилась, когда мне казалось, что меня в чем-то обделили, – и чувствовала, что имею моральное право на равное участие. Я прямо-таки бесилась, когда меня меньше других брали в расчет из-за того, что я младшая. Я даже настаивала на своем моральном праве именно на треть всех твоих денег. Я всегда упирала на это! А теперь понимаю, что не имею права ни на одно пенни! Адам знал это. Иначе зачем бы ему держать у себя мою метрику? Она давала ему в руки доказательство того, что я не имею права получать что бы то ни было от компании Дав. Ах, Ба, я была такой жадной дрянью! Как только ты терпела меня?
– Замолчи, детка. Я не желаю больше слушать эту чепуху. Самый младший из детей всегда чувствует себя обделенным, так что я всегда понимала, каково тебе. Все, на что имеет право любой ребенок, – это хорошее воспитание и образование. Ну и, может быть, на то, чтобы ему помогли сделать первый шаг в жизни. Что же касается остального… Кто знает, будут ли у меня хоть какие-нибудь деньги, которые я смогла бы оставить кому-то? Но никто из нас не останется без крыши над головой и не умрет с голоду. Впрочем, не это сейчас главное.
Она крепче обняла Миранду, и та вновь почувствовала себя маленькой девочкой, которой всегда бывало тан хорошо, спокойно и уютно в объятиях бабушки.
– А знаешь, девочка, – медленно проговорила Элинор, – может быть, я тан же, как и ты, нуждаюсь в душевном спокойствии, о котором ты говорила.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману -



Отлично
- Кэтти
30.09.2009, 17.51





отличная книга
- оксана
8.01.2010, 19.50





Очень интересная и жизненная книга. Очень понравилось.
- Natali
30.01.2010, 8.55





Цікаво,яку ви книжку читали, якщо її немає???
- Іра
28.08.2010, 18.37





класно
- Анастасия
30.09.2010, 22.13





мне очень нравится книги Тани Хайтман я люблю их перечитывать снова и снова и эта книга не исключение
- Дашка
5.11.2010, 19.42





Замечательная книга
- Галина
3.07.2011, 21.23





эти книги самые замечательные, стефани майер самый классный писатель. Суперрр читала на одном дыхании...это шедевр.
- олеся галиуллина
5.07.2011, 20.23





зачитываюсь романами Бертрис Смолл..
- Оксана
25.09.2011, 17.55





what?
- Jastin Biber
20.06.2012, 20.15





Люблю Вильмонт, очень легкие книги, для души
- Зинулик
31.07.2012, 18.11





Прочла на одном дыхании, несколько раз даже прослезилась
- Ольга
24.08.2012, 12.30





Мне было очень плохо, так как у меня на глазах рушилось все, что мы с таким трудом собирали с моим любимым. Он меня разлюбил, а я нет, поэтому я начала спрашивать совета в интернете: как его вернуть, даже форум возглавила. Советы были разные, но ему я воспользовалась только одним, какая-то девушка писала о Фатиме Евглевской и дала ссылку на ее сайт: http://ais-kurs.narod.ru. Я написала Фатиме письмо, попросив о помощи, и она не отказалась. Всего через месяц мы с любимым уже восстановили наши отношения, а первый результат я увидела уже на второй недели, он мне позвонил, и сказал, что скучает. У меня появился стимул, захотелось что-то делать, здорово! Потом мы с ним встретились, поговорили, он сказал, что был не прав, тогда я сразу же пошла и положила деньги на счёт Фатимы. Сейчас мы с ним не расстаемся.
- рая4
24.09.2012, 17.14





мне очень нравится екатерина вильмон очень интересные романы пишет а этот мне нравится больше всего
- карина
6.10.2012, 18.41





I LIKED WHEN WIFE FUCKED WITH ANOTHER MAN
- briii
10.10.2012, 20.08





очень понравилась книга,особенно финал))Екатерина Вильмонт замечательная писательница)Её романы просто завораживают))
- Олька
9.11.2012, 12.35





Мне очень понравился расказ , но очень не понравилось то что Лиля с Ортемам так друг друга любили , а потом бац и всё.
- Катя
10.11.2012, 19.38





очень интересная книга
- ольга
13.01.2013, 18.40





очень понравилось- жду продолжения
- Зоя
31.01.2013, 22.49





класс!!!
- ната
27.05.2013, 11.41





гарний твир
- діана
17.10.2013, 15.30





Отличная книга! Хорошие впечатления! Прочитала на одном дыхании за пару часов.
- Александра
19.04.2014, 1.59





с книгой что-то не то, какие тообрезки не связанные, перепутанные вдобавок, исправьте
- Лека
1.05.2014, 16.38





Мне все произведения Екатерины Вильмонт Очень нравятся,стараюсь не пропускать ни одной новой книги!!!
- Елена
7.06.2014, 18.43





Очень понравился. Короткий, захватывающий, совсем нет "воды", а любовь - это ведь всегда прекрасно, да еще, если она взаимна.Понравилась Лиля, особенно Ринат, и даже ее верная подружка Милка. С удовольствием читаю Вильмонт, самый любимый роман "Курица в полете"!!!
- ЖУРАВЛЕВА, г.Тихорецк
18.10.2014, 21.54





Очень понравился,как и все другие романы Екатерины Вильмонт. 18.05.15.
- Нина Мурманск
17.05.2015, 15.52








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100