Читать онлайн , автора - , Раздел - Глава 4 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - - бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: (Голосов: )
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

- - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
- - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 4

Десять лет, последовавшие за этим решением, оказались тяжкими для Элинор. Все реже случалось ей видеть перед собой „настоящего" Билли – ее муж все больше пил. И ей все чаще приходилось выдумывать для него оправдания и идти на компромиссы.
Ей, измученной и задерганной от сыпавшихся бесконечно на ее голову проблем, никак не удавалось понять, что же в конце концов происходит с ее жизнью. Единственное, что приходило в голову, – это сомнение, сделала ли она все возможное, чтобы помочь мужу. „Все непременно наладится, – говорила она себе. – Все устроится, и мы будем счастливы, если только Билли перестанет пить".
Правда, временами она задавала себе вопрос: она ли повинна в его пьянстве? Он говорил, что да, что он жестоко разочаровался в ней, – но если так, что же ей надо сделать, чтобы вернуть его в нормальное состояние? И еще она спрашивала себя: почему у нее не хватает силы воли, чтобы всерьез поставить ему ультиматум? Почему она каждый раз верит обещаниям Билли исправиться? Ведь он ни разу не постарался выполнить их.
Она никогда не знала, придет ли Билли домой к обеду или ужину, да и явится ли вообще. В конце концов ей пришлось привыкнуть никогда и ни в чем не рассчитывать на мужа – ни на его присутствие, ни на отсутствие. Если, полагая, что его наверняка не будет дома, она приглашала к себе какую-нибудь подругу по техникуму, Билли неизменно появлялся в самый неожиданный момент и осыпал оскорблениями обеих. Кончилось тем, что Элинор, не любившая ставить людей в неловкое положение, попросту перестала приглашать к себе кого бы то ни было, за исключением Шушу, на которую выходки Билли не производили никакого впечатления. В тех же редких случаях, когда Билли был трезв и у него с похмелья не трещала голова, он абсолютно не шел на контакт и у Элинор не хватало духу заводить разговор насчет его пьянства.
Эдвард, тихий, бледненький мальчик, старался по возможности держаться подальше от отца. Он был замкнут, жил своей внутренней жизнью, и они с Элинор, к великому раздражению Билли, казалось, понимали друг друга без слов. Нежный и чувствительный по природе, Эдвард при этом унаследовал от отца его крепкое сложение, широкие плечи, и было уже ясно, что он вырастет высоким и сильным. У него была пышная о'дэйровская шевелюра, красивое лицо с тонкими чертами. Правда, став постарше, он как-то раз, играя в футбол, ухитрился сломать нос, но Билли не разрешил, чтобы врач исправил его: его злило, что в его сыне так мало качеств, необходимых, по его мнению, для мужчины, и что он предпочитает природу занятиям спортом, а перебитый нос придавал Эдварду более мужественный вид.
И все же в общем жизнь семьи О'Дэйр протекала нормально. Билли продолжал дружить с Джо Грантом, который в начале 1929 года женился на дочери своего хозяина; Элинор регулярно встречалась с Шушу, а Шушу воздерживалась от высказываний на тему „я тебя предупреждала".
Но однажды вечером, в воскресенье, после того как Билли был особенно груб с Элинор в присутствии Шушу, женщины решили сходить в кино. Уже дойдя до кинотеатра, Шушу спокойно спросила:
– Сколько еще ты собираешься терпеть издевательства Билли – всю жизнь?
– Только не говори, что я должна бросить его. Ты испортишь нам вечер.
– Но это же правда! Ты сильная баба, и у тебя есть мозги – мы все это видели на фронте; но куда делся твой характер? Я никогда не могла понять, почему ты не встряхнешься и не пошлешь своего Билли ко всем чертям.
– Это все не так просто, – покачала головой Элинор.
– Не говори ерунды! Хватит самой для себя выдумывать препятствия. Вот возьми и реши прямо сейчас, что в ближайший же раз, когда он снова начнет измываться над тобой, ты просто уйдешь и хлопнешь дверью! Пойми, Нелл, нечего ждать, что какой-то герой вдруг примчится тебе на помощь. Все женщины надеются на это, но дело-то в том, что нет на свете таких героев – ну, просто нет, и все. Помочь себе можешь только ты сама.
– Я знаю, что ты желаешь мне добра, – сказала Элинор, когда они вошли в великолепное фойе кенсингтонского „Одеона", выдержанное в египетском стиле. Его фантастическая архитектура напомнила Элинор, как в детстве она грезила наяву, представляя себя героиней какой-нибудь из любимых сказок, – эльфы похищали ее из детской колыбели, отдавали в чужие руки, она переживала немало бед и горестей, но в конце концов злые чары рушились, и она, стряхнув жалкое обличье, обращалась в принцессу, прекрасную и любимую. Теперь ее единственной, и, в общем-то, потерянной уже надеждой было, что ее некогда прекрасный избранник очнется от чар и вновь явится прекрасным принцем; что ее Билли все же когда-нибудь поймет, как мерзко относился к ней. Только из этой отчаянной надежды черпала она силы, чтобы дальше жить с ним, да еще из не менее отчаянных усилий смотреть на него сквозь розовые очки.
Уже в темноте зрительного зала Шушу снова заговорила:
– Пока ты не вышла замуж, ты жила своим умом, и у тебя это неплохо получалось. А теперь, похоже, ты и шагу без Билли не можешь ступить.
– Смилуйся, Шушу! Неужели мы снова будем говорить об этом?
– Раньше, по крайней мере, ты чувствовала, когда он принимался вытирать об тебя ноги. А теперь ты даже не замечаешь этого! Сегодня, когда он расшумелся по поводу того, что ему не понравился обед, ты чуть ли не побежала просить прощения. Ты – и у него!
– Но будь же справедливой, Шушу! Билли, в отличие от многих мужей, никогда не поднимал на меня руну…
– А зачем? У него другое средство – язык. От тех гадостей, что он тебе говорит, на тебе уже живого места не осталось.
– Я знаю, что мне и правда не хватает уверенности в себе, – призналась Элинор, – но Билли желает мне добра.
– Вот уж не думаю, – отрезала Шушу. – На моих глазах он растоптал тебя и твою уверенность тоже. Так не поступают с тем, кому хотят добра.
– Билли делает мне замечания только потому, что старается помочь мне. Это из самых добрых побуждений.
– Жестокость из добрых побуждений – хорошее дело! Нет, дорогая, такие типы, как Билли, жестоки не из добрых побуждений, а потому, что они на самом деле таковы. И не путай это с настоящей добротой – она основана на любви. – Шушу зажгла сигарету. – Не возьму в толк, почему ты так держишься за него.
– Потому, что он любит меня! По-настоящему! Шушу фыркнула:
– Интересная у вас получается любовь! Что ты его любишь – это я вижу: ты постоянно сама кладешь себя ему под ноги, как последняя тряпка. И, как все тряпки, ты поступаешь так потому, что втайне мечтаешь, чтобы и он делал то же самое для тебя! Нелл, я знаю, что тогда ты втюрилась в Билли. Я ведь тоже была там, помнишь? Он действительно был парень что надо – нужно было быть каменной, чтобы устоять против него. И когда он принялся обхаживать тебя, мы все немножко ревновали. Так что я знаю, Нелл, как и почему ты попалась на его удочку. Чего я не знаю и не могу понять – почему ты до сих пор не разглядела, что тогдашний Билли О'Дэйр и теперешний хмырь, который давит тебя в твоем собственном доме, – это два разных человека.
– Но он любит меня, Шушу! Я знаю, что любит.
Шушу немного помолчала.
– Возможно, что и любит, Нелл, – медленно сказала она наконец. – Не берусь судить. Но какая-то странная эта любовь. Посмотри, как он обращается с тобой! И не вздумай оправдывать его. Может быть, у него к тебе и правда какая-то своя, пусть чокнутая, но любовь, но говорю тебе, Нелл, с ней ты далеко не уедешь! Вся эта романтика, которой он воспользовался, чтобы прибрать тебя к рукам, уже в прошлом, и ее не вернешь. А ведь это как раз то, что нам, бабам, нужно, без чего нам жизнь не в жизнь. А мужики не понимают, они считают подобное чушью. Но это не чушь, и когда это уходит, остается пустота. Я-то знаю!
Внезапно до Шушу дошло, что она говорит достаточно громко, привлекая внимание сидящих в зале людей. Кроме того, они с Элинор все еще стояли в темном проходе, обе немного испуганные той страстностью, которая прорвалась в голосе Шушу.
Они сели на ближайшие свободные места. Послышалась мягкая, нежная музыка – сигнал, что фильм вот-вот начнется. Шушу с трудом выбралась из глубин алого плюшевого кресла, чтобы наклониться к подруге и задать еще один важный вопрос:
– Сколько еще, ты считаешь, ты сможешь выносить пьянство Билли?
– Я не могу заставить его перестать пить. Я ничего не могу с этим поделать, – жалким голосом проговорила Элинор. – Каждое утро он просит у меня прощения и всегда обещает, что изменится. Я уверена, что когда-нибудь он и правда бросит пить.
Билли действительно часто, в приступе раскаяния или страха, клялся ей, что исполнит это. Но беда была в том, что ни одна из предпринятых им серьезных попыток перестать пить не увенчалась успехом.
– Ну да, бросит он, как же, – после дождичка в четверг, – сердито буркнула Шушу. Она-то знала, как губительна бывает надежда, живущая там, где ей уже нет места.
– Но ты же знаешь, что я не могу уйти от него! Куда я пойду? И на что мы с Эдвардом будем жить?
– Ты можешь, Нелл, – спокойно ответила Шушу. – Ты можешь пойти работать – скажем, официанткой или продавщицей. В конце концов, Эдвард уже не так мал – все-таки девять лет. И потом, он целый день в школе. Вы могли бы пожить пока у нас – в гостиной найдется место, и мама не будет против.
Элинор покачала головой:
– Нет, я не смогу оставить Билли. Я нужна ему. – Она не могла себе представить жизнь без него. – Послушай, Шушу, у меня сегодня что-то вроде выходного. Давай больше не будем говорить на эту тему. Пожалуйста!


Элинор вернулась домой еще засветло. Открывая дверь, она услышала смех и голоса, доносившиеся из гостиной. Похоже, у Билли вечеринка.
В гостиной, на столе, сидел девятилетний Эдвард – совершенно голый, если не считать надвинутого по самые уши черного цилиндра. Болтая ногами, он захлебывался от смеха, а в руке держал высокий стакан, в котором было почти на два пальца налито какой-то зеленой жидкости.
Неподалеку, также со стаканом в руке, развалился в кресле Билли. По лицу его блуждала бессмысленная улыбка.
Элинор бросилась к сыну. В одно мгновение она сорвала с него цилиндр и выхватила стакан. В нос ей ударил запах мятного ликера.
Эдвард встретил мать блаженно-глуповатой улыбкой и, покачнувшись, едва не свалился со стола.
Элинор успела подхватить сына. Он совсем замерз. Она постаралась, чтобы ее голос звучал спокойно, когда она сказала ему:
– Пора спать, Эдвард.
Идиотская улыбка Билли стала еще шире.
– Это отцовское дело – научить своего парня пить, – пробормотал он.
– Да как ты посмел! – крикнула Элинор. Она побледнела.
Одев пошатывающегося Эдварда, она пошла на кухню и вынула из своего лучшего чайника две банкноты, которые приберегала на черный день. Ни слова не говоря, она вернулась в комнату, забрала сына и вышла из дома.
На следующий день Шушу зашла к соседям, живущим двумя этажами ниже, которые сдавали комнату, и убедила их за лишних десять шиллингов в неделю пустить Элинор с ребенком.
В понедельник, в середине дня, зная, что в это время Билли обычно бывает на работе, Элинор вернулась на Эрлз-Корт-сквер, чтобы забрать свои вещи.
Когда она вошла в темный вестибюль, из дверей квартиры первого этажа выглянула женщина.
– Я так и думала, что это вы, миссис О'Дэйр, – мрачно сказала она. – Я так и думала, что кто-нибудь известит вас. Вас вызывают в полицию.
Через сорок пять минут Элинор уже была в больнице, у постели Билли. Его нога, вся в бинтах, была подтянута кверху, рука в гипсе. Голова тоже была забинтована, а левая сторона лица – в синяках и царапинах.
– Я побежал за вами, – со страданием в голосе рассказывал Билли. – На краю тротуара нога подвернулась, а сзади как раз оказался тот грузовик. Чертовски глупо…
– Бедный, бедный Билли! – приговаривала Элинор, нежно целуя мужа. – Не беспокойся, милый, не волнуйся ни о чем.
Лишь на долю секунды в душе ее шевельнулся страх, когда она подумала, как будет возмущена и разгневана Шушу.


Однако не Шушу, а Эдвард запротестовал против решения Элинор. Еще мучимый головной болью от выпитого накануне, он скорбно взглянул на мать и сказал почти безнадежно:
– Я не думал, что ты станешь требовать, чтобы мы вернулись. Мамочка, почему ты не уйдешь от него?
– У нас все изменится, вот увидишь, – поспешила уверить его Элинор, но, видя сомнение в глазах сына, вдруг подумала: как я-то сама могла столько лет верить в это? Она вспомнила, какие надежды возлагала в свое время на рождение сына. „Вот будет ребенок, и все изменится" – как давно это было! Потом она надеялась, что все изменится, когда сын перестанет плакать, потом – когда у него кончат резаться зубы. Она всегда умудрялась найти какое-нибудь оправдание поведению Билли, какое-нибудь рациональное – пусть зачастую притянутое за уши – объяснение его жестоким словам и поступкам.
– Дорогой мой, – грустно сказала Элинор, – что папа будет делать без меня? И что скажут люди?
– Не важно, что будут говорить люди, – мы ведь этого не услышим. А что будет с папой – это его дело, а не наше. – И, схватив мать за руки, Эдвард взмолился: – Ты же знаешь, каким он становится, когда пьян. Давай не поедем домой, пожалуйста!
– Эдвард, милый, ты не понимаешь, – чуть не плача, говорила Элинор. – Ведь я люблю его.
Элинор не смогла бы объяснить – поскольку и сама этого не понимала – свою любовь к Билли. Просто сердце подсказывало ей, что Билли – ее мужчина и что она будет любить его до безумия, до самоуничтожения, пока смерть не разлучит их. Она жаждала надежды и любви и верила в них с убежденностью человека, который ни на миг не позволяет себе усомниться.
– Ты этого не понимаешь, мама, – сказал Эдвард. – Когда папы нет, ты становишься совсем другой. А когда он рядом, тебя просто нет. Если бы ты знала, как мне тяжело видеть это!
Элинор вспомнила, как Шушу называла ее тряпкой.
– Что же мне делать, Эдвард? – спросила она с грустью. – Так уж я воспитана. – И добавила: – А сейчас поехали домой.


Пятница, 7 августа 1936 года


Примерно раз в месяц Билли ездил с семьей в Ларквуд. Поместье постепенно приходило в упадок. Старели и родители Билли: теперь они, казалось, проводили все свое время, сидя в креслах у намина, нахохлившись, как воробьи в дождливую погоду. Порой Элинор удивлялась про себя, почему она тан боялась их когда-то.
Приезжая в Ларквуд, она часами гуляла по парку или читала в библиотеке – сумрачной комнате, где господствовал запах старой бумаги, смешанной с призрачным дымом сигар. Особо ценных книг там не было, но зато имелись полные собрания сочинений многих популярных романистов девятнадцатого века, старые атласы, ветхие справочники и много ящиков с семейными документами.
Как-то раз, августовским вечером, когда небо грозно налилось пурпуром, а воздух был зловеще тих, Элинор наткнулась на старинные хозяйственные книги. Самая старая из них, датированная 1712 годом, содержала записи еженедельных расходов на содержание дома, разнесенные по тринадцати колонкам, – так же, как и годовой бюджет. В другой безупречным каллиграфическим почерком было записано, какие блюда и в каком количестве заказывались на кухне в каждый конкретный день. В третьей – до последнего пенса указывалось жалованье, выданное когда-то прислуге, в списке которой имелись разделы „Домашняя прислуга", „Прачки", „Конюшие", „Выжлятники", „Лесничие" и „Садовники". В „Погребной" книге отмечалось, какие вина закупались и когда они были выпиты. Совершенно очарованная находкой, Элинор погрузилась в чтение.
Она оторвалась от книг, лишь когда в библиотеку вошла ее свекровь.
– Посмотрите, что я нашла!
Элинор показала ей небольшого формата, но очень толстую книжку в переплете из зеленой кожи, которая так потемнела от времени, что казалась почти черной, за исключением протершихся и оборванных уголков.
– О, это дневник Рэчел О'Дэйр – одно из наших фамильных сокровищ. Она жила при королеве Елизавете. В этой книге встречаются интересные рецепты. В те времена рецепты стоили дорого, так что их приобретали по одному. Я припоминаю, что способ приготовления блюда из гороха с беконом и рубленым луком обошелся Рэчел в целую гинею. Разумеется, у нее была и своя семейная книга рецептов, специально переписывавшаяся для каждой из ее дочерей, когда те выходили замуж.
Элинор полистала тонкие, хрупкие страницы.
– Представьте себе, тут есть рецепт, как засахаривать цветы!
– Да, мы до сих пор пользуемся им для приготовления засахаренных фиалок, примул и розовых лепестков. Кроме того, у Рэчел есть неплохие идеи, как использовать цветы в салатах.
– Я хочу приготовить что-нибудь по этим рецептам, – сказала Элинор. – Можно, я возьму книгу в свою комнату, чтобы переписать кое-что?
– Разумеется.
Вернувшись в голубую спальню, отведенную ей и Билли, Элинор принялась читать, бережно переворачивая ломкие страницы. Шаг за шагом она погружалась в жизнь леди Рэчел, в события, происходившие более трехсот лет назад. Леди Рэчел описывала в дневнике каждую мельчайшую подробность своей сельской жизни, каждую семейную ссору и примирение, каждое пари, проигранное ее мужем, каждое платье, купленное им для нее, каждую игру, в которую играла со своими детьми, каждую неприятность с прислугой, каждый случай, когда ею овладевала „черная меланхолия". Она рассказывала обо всем, что случилось на ярмарке, на Страстной неделе, на Пасху и другие праздники. Однажды леди Рэчел была представлена королеве, когда Ее Величество приезжала погостить в одно из соседних поместий, хозяин которого, стремясь оказать достойный прием августейшей особе, чуть не разорился.
Когда подошло время одеваться к обеду, Элинор добралась, наконец, до рецепта засахаренных цветов и принялась расшифровывать затейливый почерк и старинное правописание леди Рэчел О'Дэйр.
– Что, думаешь открыть кондитерскую? – спросил Билли, заглядывая ей через плечо.
– Нет. Просто переписываю рецепт из старого дневника.
Стоя позади нее, Билли перевернул несколько страниц потрепанной зеленой книги.
Продолжая торопливо писать, Элинор рассказывала:
– У нее очень своеобразное чувство юмора. Мне даже показалось, будто я была с ней знакома. Этот дневник – словно письмо от старой подруги. Я знаю всех друзей и приятельниц Рэчел, знаю даже, что она недолюбливала своего свекра.
– Он и впрямь был довольно несимпатичным типом, – отозвался Билли, зевая. – Ему пришлось быстренько убраться из Западной Ирландии после того, как он выболтал кое-какие секреты англичанам. Он был своего рода коллаборационистом. А в общем-то, просто трусливой свиньей. – Он снова заглянул ей через плечо. – Безумно трудно читать это. Какая-то паутина вместо строчек и чудовищная орфография.
– Просто нужно немножко терпения. Вот послушай, – и Элинор стала медленно читать: – „Нынче я прогуливалась по саду с пастором, и мы беседовали о венчании Джоан, ждать коего уж недолго. Шедши назад под зелеными листьями, пастор усмотрел спелыя, черныя вишни, и мне не оставалось иного, как посулить ему целую корзину оных. Тогда он заговорил о предстоящем здесь пиршестве. Взор его вновь выразил некую алчность, когда я посулила, что оное будет великолепно.
„Какие яства будут подаваться?" – спрашивает он. „На кухне намедни устроены пять вертелов для мяса, – отвечаю я. – А помимо, поданы будут лебедь жареный, дичь разварная и множество малых пташек. Также немалое число щук и лососей с пышными, горячими мясными пирогами и один холодный, с живыми жаворонками, дабы причинить испуг всем дамам, и оныя вскинулись бы и принялись кричать…"
– Продолжай, продолжай, – проговорил внимательно, слушавший Билли.
– Я рада, что тебе это тоже нравится. Вот послушай еще про этого обжору-пастора, – и Элинор снова принялась с энтузиазмом читать: —,А сладости будут ли?" – спросил пастор. „Такие, каковых вам и не доводилось отведать, – посулила я, – все из особой книги моей матушки о приготовлении кремов, и сливок взбитых с вином и сахаром, и желе, и пудингов. А помимо, мой особый пирог с плодами и приправами". „А пития?" – спрашивает пастор, и я излила для него из своих уст целые потоки кларетов, доставленных из Франции, и белого гишпанского вина, и меда, и иных питий, на плодах и травах настоянных, кои уготовлены нами для оного пиршества. Тут он облизнул свои губы, мысля, верно, о яствах, мною названных, или же об иных утехах, уж того я не ведаю".
– Что значит „об иных утехах"? – спросил Билли.
– Насколько я мыслю, речь идет о любви.
– Не говори „я мыслю".
– Прости, Билли, – привычно ответила Элинор. Она не стремилась отделаться от своего среднезападного произношения, однако старалась не употреблять в своей речи американских выражений, поскольку Билли не одобрял этого, а англичане их не понимали.
– А сейчас оставь эту книгу и одевайся к обеду. Ты ведь знаешь, что мама будет недовольна, если мы не спустимся в столовую прежде, чем перестанет звонить гонг.


Вторник, 11 августа 1936 года


Возвращаясь из Ларквуда домой, на Эрлз-Корт-сквер, Билли пребывал в мрачном настроении. Каждая поездка в родовое имение напоминала ему о том, что оно, вместе с остатками состояния, перейдет в свое время к его старшему брату, тогда как ему самому не достанется ровно ничего.
Как только они прибыли домой, шестнадцатилетний Эдвард ушел к себе – в комнату, которую родители снимали специально для него этажом выше. Элинор открыла окно в гостиной и, облокотившись на подоконник, посмотрела вниз. По площади гулял легкий ветерок, доносивший запахи пыли, нагретой солнцем травы и конского навоза.
Билли налил себе полстакана виски и сел в обитое ситцем продавленное кресло. Некоторое время он сидел молча, потом негромко произнес:
– Все равно рано или поздно мне придется сказать тебе. Меня уволили.
Нарочитая бесстрастность его голоса не могла скрыть прорвавшейся в нем нотки горечи. Ошарашенная Элинор обернулась:
– Билли! Что ты говоришь? Но почему?
– Когда журналиста вышибают с работы, утешает его прежде всего мысль о том, что причина увольнения, может быть, вовсе никак не связана с качеством его работы. Просто у „Глоб" теперь новый главный редактор, и он собирается привести с собой свою собственную команду. – Билли снова помолчал, потом добавил, словно бы между прочим: – Думаю, я уже не буду пытаться устроиться в какую-нибудь газету.
Элинор поняла истинный смысл его слов: ни одна газета больше не возьмет его на работу.


На следующее утро, в семь часов, Элинор принесла Билли чашку чаю в постель и, присев на край кровати, спросила:
– Может, тебе стоит попытаться поискать работу в другой области? Вот взгляни – вдруг это тебе подойдет?
Она подала ему газету, где красным карандашом было обведено какое-то объявление. Медленно, неохотно Билли прочел:
– „Большому фармацевтическому предприятию срочно требуются распространители его продукции, способные квалифицированно осуществлять связь с больницами, аптеками и частнопрактикующими врачами. Отличные перспективы для сильных, здоровых мужчин". – Он перевел взгляд на Элинор. – „Для сильных, здоровых мужчин". Это значит – не для инвалидов войны.
– Я знаю, что у тебя побаливает нога, но ведь немножко прихрамывать – это совсем не то, что вовсе не иметь ноги или руки, – мягко попыталась убедить его Элинор.
– Да я вообще не собираюсь переквалифицироваться в коммивояжеры, – буркнул Билли.
– Но ведь чем-то тебе так или иначе придется заняться…
Элинор окинула мужа пристальным взглядом светло-зеленых глаз. Несмотря на то что Билли не слишком-то берег свое здоровье, он все еще был в неплохой форме – высокий, худощавый, сильный. Но сегодня он выглядел обмякшим и несчастным, будто с похмелья. Под глазами обозначились мешки, на серых щеках проступила серебристая щетина.
„За что же я люблю его?" – подумала Элинор.
В ответ на ее взгляд Билли хитровато усмехнулся:
– А я, видишь ли, придумал более подходящий способ делать деньги.
Откинув простыню, он встал и, как был, обнаженный, направился к комоду. Вынув что-то из верхнего ящика, он повернулся к Элинор, и она увидела в его руке небольшой темно-зеленый предмет.
– Но ведь это… это же дневник Рэчел О'Дэйр! Твоя мать знает, что ты его взял?
– Нет. Да она и не заметит. Не волнуйся, я не собираюсь продавать его. Я просто взял его на время, а потом верну.
– Когда? – Элинор была поражена, что Билли так вот, запросто, взял и увез из дома родителей эту немалую ценность.
– Когда ты напишешь книгу под названием „Дневник домашней хозяйки елизаветинских времен", – торжествующе провозгласил Билли. – Я как раз знаю человека, который возьмется издать ее!
На мгновение Элинор пришло в голову, что у него еще не прошел вчерашний хмель. Она присмотрелась к мужу: когда он бывал пьян, все мышцы лица у него расслаблялись, глаза становились пустыми. Но нет, сегодня она не увидела ни того ни другого.
– Я же не писатель, Билли, – спокойно возразила она. – Правда, я люблю писать письма, а в школе однажды даже получила приз за лучшее сочинение, но ведь это не означает, что я способна писать книги. Я даже не знаю, с чего начать.
– А вот с этого и начнешь. – Билли помахал темно-зеленой книжкой. – Ты просто переведешь это на современный язык, ну, и добавишь кое-что к написанному Рэчел – чтобы пояснить, что происходило в шестнадцатом веке за пределами Ларквуда. Эти куски можно выделить другим шрифтом, вместо того чтобы делать сноски. Иначе будет похоже на школьный учебник.
– Но я ведь и сама не слишком сильна в истории! Ты думаешь, я много знаю о том, что происходило в мире в шестнадцатом веке?
– А для чего существует Британский музей? Попросишь библиотекаря, чтобы он сориентировал тебя, где и что искать, и займешься изучением той эпохи.
– Билли, я не умею заниматься изучением эпох!
– Ничего. Попроси Эдварда, он тебя научит. Эдвард серьезно занимался историей, надеясь поступить в Оксфорд.
– Изучать эпоху означает разыскивать все, что имеет к ней отношение, – милостиво пояснил Билли.


Идею будущей книги они разрабатывали вдвоем. Билли советовал Элинор как можно ближе придерживаться оригинала – это был наиболее легкий вариант. Билли составил для нее четкий план с указанием сроков, в которые ей надлежало завершить ту или иную часть работы, и строжайшим образом следил, чтобы она не выбивалась из графика. Эдвард помогал матери упорядочить ее исследовательскую деятельность: вдоль одной из стен гостиной теперь громоздилось множество одинаковых фанерных ящичков, выкрашенных в оранжевый цвет, а на Рождество Билли преподнес Элинор хотя и подержанный, но настоящий письменный стол.
В конце марта 1937 года Элинор завершила работу над „Дневником домашней хозяйки елизаветинских времен", а в ноябре книга должна была выйти в издательстве „Стэнсфилд и Харт".
Перед самым выходом ее в свет Билли развил кипучую деятельность. Он самолично написал и опубликовал информационные сообщения для прессы; в обмен на различные услуги он уговорил практически всех хотя бы мало-мальски знакомых ему журналистов, пишущих на подобные темы, как-то отметить в своих материалах появление книги Элинор; он организовал в отеле „Рассел", в Блумсбери, ленч по этому поводу и даже лично выбрал туалет, в котором там должна была появиться виновница торжества.
Сама Элинор не одобрила его выбора. Стоя перед зеркалом в примерочной магазина „Фортнум и Мэйсон", она энергично протестовала:
– Что за нелепая идея, Билли! Виданное ли дело – в три часа дня появиться в ярко-розовом муаровом платье для коктейля? Твоя мать сочла бы это до ужаса вульгарным. И потом, нам оно не по карману.
– За него платит Джо Грант, – пресек ее возражения Билли и повернулся к продавщице: – Для фотографий очень важна эффектная шляпка. Будьте любезны, подайте вон тот белый шелковый тюрбан с розовыми страусовыми перьями.
– Для каких фотографий? – спросила Элинор, холодея от ужаса.
Билли внимательно посмотрел на жену. Ей было уже почти тридцать семь, и ее осунувшееся, с более четко обозначившимися чертами лицо, конечно, уже не было прежним румяным личиком юной сестры Дав, но кожа все еще сохраняла свой прекрасный цвет, была гладкой и свежей, а в золотистых волосах не пробивалась седина.
– Жаль, что фотоснимки не передают цвета, – заметил Билли. – После ленча у тебя будет встреча с Энгусом Мак-Бином – это лучший театральный фотограф. Я раскручу тебя по высшему классу!
И он шаг за шагом осуществлял эту раскрутку согласно намеченному им самим плану. Он организовал хорошую прессу и интервью на радио, поездки в книжные магазины, где Элинор давала автографы покупателям своей книги, причем – опять-таки по настоянию Билли – для этих выездов всегда специально брался напрокат белый „роллс-ройс". Издатели книги взяли на себя эти расходы, хотя и с немалым удивлением, поскольку не привыкли к подобным рекламным кампаниям: все, что они делали раньше, чтобы привлечь внимание к своим новым изданиям, сводилось к рассылке копий рецензий нескольким литературным редакторам.
К удивлению всех, за исключением Билли, „Дневник домохозяйки елизаветинских времен" Элинор Дав пошел нарасхват. Книга была удачно и обильно проиллюстрирована, снабжена скрупулезным историческим комментарием и при этом читалась легко и с интересом: Элинор сумела так живо воссоздать образ леди Рэчел и ее окружения, что читатель, открывая „Дневник", словно погружался в жизнь той далекой эпохи. В беседах с журналистами Билли постоянно повторял, что каждый был бы не прочь получить эту книгу в качестве подарка к приближающемуся Рождеству; его слова также возымели надлежащее действие.
Эдвард, который выдержал экзамены и теперь занимался историей в Мертоне, был бесконечно рад за мать. Но не менее радовала его недавно обретенная свобода. Он любил Оксфорд, а плюс к тому – там у него, впервые в жизни, появилась девушка. Ее звали Джейн, она тоже была студенткой-первокурсницей и тоже изучала историю.


Суббота, 1 января 1938 года


Элинор откинулась на подушки и с удовольствием потянулась, наслаждаясь нещедрым теплом зимнего солнышка. Она все еще не могла привыкнуть к тем переменам, которые произошли в ее жизни. Был Новый год, и впервые за все время, проведенное ею рядом с Билли, у него в этот день не болела голова с похмелья: он стал значительно меньше пить с тех пор, как ему однажды стало совсем худо и врач предупредил, что его организм вряд ли еще долго сумеет выдерживать это постоянное глумление. Он не пожалел красок, и Билли был всерьез напуган перспективой цирроза.
Лежа рядом с Элинор, Билли, как всегда, голый, зевнул и пригладил усы.
– У меня есть для тебя подарок, дорогая. Новый контракт на твою следующую книгу.
– Что на сей раз? Поваренная книга времен Елизаветы?
– Не совсем. Теперь им нужен роман. Накануне Билли ужинал с издателем Элинор и его главным редактором. Сидя среди алого бархата и позолоты кафе „Рояль", они говорили о перспективах дальнейшего сотрудничества; оба полагали, что у Элинор незаурядный литературный дар. Отмечали ее редкую наблюдательность, свежесть восприятия, способность видеть обыденные вещи с неожиданной стороны, говорили, что ее персонажи – не плоские, двухмерные стереотипы, а реальные люди, которые, кажется, вот-вот шагнут со страниц книги навстречу читателю, чтобы побеседовать или поспорить с ним.
Билли слушал, а в голове у него уже роились мысли: бестселлер международного уровня… первый роман… Маргарет Митчелл… „Унесенные ветром"… Голливуд… права на создание фильма по книге…
– Честно говоря, – заключил он наконец, – к нам уже подбирается Билли Коллинз…
К концу ужина договоренность была достигнута.
Билли понимал, что перед ним открываются перспективы новой жизни и что она будет очень похожей на ту, что он вел до войны. Сделав из жены настоящую писательницу с высокими гонорарами, он – в качестве ее менеджера – до конца дней своих избавится от необходимости работать самому.
Когда он обрисовал Элинор, в каком направлении будет отныне развиваться ее жизнь, она растерянно заморгала глазами:
– Да что ты, Билли! Я в жизни не писала романов. Я не сумею. Я не знаю даже, с чего начать…
– Я научу тебя. Это не так уж сложно.
Элинор поняла, что намерения мужа вполне серьезны и что спорить с ним бесполезно – она только впустую потратит время.
– Пойду приготовлю завтрак. – Она выскользнула из постели.
– Нет, – остановил ее Билли. – Завтрак приготовлю я.
Через десять минут перед Элинор уже стоял старенький, в цветочках, поднос с кружкой молока, яблоком и несколькими кусочками хлеба с маслом. Рядом с ними лежала красная тетрадь.
– Вот, – сказал Билли. – Больше тебе ничего не полагается, пока не напишешь десять страниц. И учти, они должны быть написаны хорошо. Я проверю.
– Но подожди, о чем я буду писать? Я ведь так мало знаю! Только то, что было в моей собственной жизни – работа на ферме, то ужасное время в госпитале во время войны, а после нее – сплошная борьба за существование. Об этом, что ли, мне писать? Да ведь все это слишком тоскливо. И вряд ли кому-нибудь захочется читать о чужих проблемах, когда у каждого полно точно таких же своих.
– Тогда пиши о чем-нибудь таком, чего люди не знают, – невозмутимо ответил Билли. – Тогда никто не сможет уличить тебя. Почему бы тебе не написать исторический роман? А начать можешь со сцены изнасилования.
– Но я никогда… Я не знаю, как…
– Ладно, я покажу тебе, – и Билли буквально рухнул на нее всей своей тяжестью. Кружка с молоком грохнулась на пол.


А потом, позже, Билли прошептал ей:
– У тебя есть талант, но этого мало. Главное, чему должен научиться писатель, – быть дисциплинированным.
И запер ее в спальне.
Первой реакцией Элинор на этот урок дисциплины был протест. Она не прикоснулась к красной тетради.
– Ты просто неблагодарная дрянь, – грозно прорычал Билли, войдя в полдень в спальню с новой порцией хлеба и молока на подносе. – Ты слишком зазналась от успеха! А ведь если бы не я, не видать бы тебе его как своих ушей.
Разумеется, Элинор знала, что это правда, потому что он уже тысячу раз говорил ей это.
Почти целый день провела Элинор под замком в спальне. Не с кем было поговорить, нечего почитать. И наконец она капитулировала. Когда уже приближалось время вечернего чая, она, обмакнув перо во флакончик иссиня-черных чернил „Стивенс", принялась писать.
Билли ясно дал ей понять, что недоволен результатами ее усилий.
– Ты недостаточно старалась, – хмуро заявил он, прочтя написанные женой страницы.
На мгновение в Элинор вспыхнула искра ее прежнего неукротимого духа:
– Тебя послушать, так даже Скотт в Антарктиде старался недостаточно!
Не отвечая, Билли вышел и вернулся с тоненькой книжкой.
– Это справочник по пунктуации. Тебе придется выучить его назубок. Я буду проверять тебя каждый вечер перед ужином – по главе в день. Если не будешь знать как следует, останешься без ужина.
Когда Элинор не сумела четко изложить ему содержание третьей главы, он снова запер ее в спальне, как школьницу, не выучившую урока. Потом он вообще ушел из дома и вернулся только наутро.
В восемь часов, взлохмаченный и усталый, он отпер дверь спальни и спросил улыбаясь:
– Ну, теперь ты знаешь, когда употребляется двоеточие, а когда точка с запятой?
Несмотря на кипевшие в душе ревность, тревогу и страх, Элинор без запинки отбарабанила выученное правило, – а ноги в это время сами несли ее к Билли.
Сердце ее едва не выпрыгнуло из груди, когда он наклонился, чтобы поцеловать ее. Она подняла лицо ему навстречу, как узник в темной камере поднимает лицо к свету, проникающему через окошко под потолком. Рука мужа больно сжала ей грудь; затем, не говоря ни слова, Билли сгреб Элинор в охапку и понес к кровати.
Она ощутила такое знакомое, такое возбуждающее покалывание его усов, его небритые щеки царапали ее нежную кожу. И недавняя тревога была смыта нахлынувшей волной страсти.


Наконец у Элинор сложился общий замысел будущего романа, и – после нескольких переделок – даже Билли признал его удовлетворительным. Они вместе побывали в Лондонской библиотеке и вернулись нагруженные книгами, которые Элинор предстояло изучить. Их было около пятидесяти.
Элинор несколько воспрянула духом.
– Наверное, мне просто следует не забывать, что каждый человек, в общем-то, способен создать книгу, а может быть, и не одну, – говорила она.
– Это неправда, – возразил Билли. – Спроси любого издателя. Есть сколько угодно людей, которые не родят не только книги, но даже и абзаца для паршивенькой худосочной книжонки.
Билли оказался безжалостным, жестким, но тем не менее превосходным критиком. Он постоянно указывал Элинор, что надо уделять особое внимание развитию сюжета, ритму повествования и действию.
– Разные там описания не должны занимать более двух строк, – внушал он ей. – Если бы твои читатели испытывали желание почитать что-нибудь о птичках, деревьях и солнечных закатах, они приобрели бы книгу о природе.
Временами его придирки доводили Элинор до слез. Она не всегда понимала, чего он добивается от нее, а порою чувствовала, что не может сделать того, что он требует.
– Почему, ну почему я снова должна это переписывать? – взмолилась она однажды вечером. – Я не понимаю, что у меня не тан!
– Тогда слушай меня внимательно, – сказал Билли тем самым бархатным голосом, от которого по всему телу Элинор пробегала дрожь. – Когда ты пишешь, ты должна представлять самое себя на месте каждого из твоих героев. Ты должна быть актрисой! Я хочу знать, что испытывает Лидия, когда муж ее сестры целует ее.
– Но я же говорила тебе…
– А ты не говори мне, что произошло, – ты покажи мне, что происходит! Я хочу почувствовать это! – Билли вошел в раж. – Вся эта твоя нудная чушь похожа на газетное сообщение. Побольше жизни! Помни, что ты работаешь на читателя, ты – его глаза, его уши, его нос, его сердце. Всегда помни об этом! Я хочу чувствовать, что я сам нахожусь там, затаившись где-нибудь за углом, когда Синтия видит, как ее муж целует Лидию. Я хочу видеть, как они обнимаются там, в саду, озаренные лунным светом, я хочу дрожать и кусать губы, чтобы удержаться от слез и проклятий!
Элинор, пораженная, уставилась на Билли. Он так живо описал ощущения человека, мучимого ревностью… Значит, он понимал, какую боль причиняет ей своим поведением.
А следующее утро принесло ей новые слезы.
– Вчера ты говорил, что я должна писать эмоционально, что я должна сама испытывать ту страсть, которую чувствуют мои герои, а сегодня суешь мне какую-то пыльную книжицу по грамматике! Как я могу испытывать страсть, когда мне приходится думать о грамматике?
– А ты постарайся, – хмуро посоветовал Билли. – И никогда не забывай, что я лучше знаю, что тебе следует делать.
Нередко, охваченная отчаянием, она бросалась на постель и горько плакала. Но слезы не приносили облегчения. Как ни странно, тревога, возмущение, доходящий до паники страх и мысли о собственной беспомощности отступали от нее только тогда, когда она садилась за стол и раскрывала перед собой красную ученическую тетрадь.


Теперь каждое утро для Элинор начиналось одинаково. Встав с постели, она торопливо бежала в туалет, потом съедала свой скромный завтрак, который приносил на подносе Билли. Затем он запирал ее в спальне, в полдень Элинор должна была постучать в дверь и подсунуть под нее десять написанных ею страниц. Если их содержание удовлетворяло Билли, он приносил ей ленч – кофе и немного фруктов – и оставлял его на столике у окна, где работала Элинор. В противном случае он просто рвал странички и выбрасывал в окно, и белые клочки долго кружились в воздухе, падая на площадку перед домом.
Покончив со скудным ленчем (Билли опасался, что от более плотной пищи ее будет клонить в сон), Элинор торопливо умывалась и одевалась, обдумывая при этом содержание следующих десяти страниц. Когда они были готовы (Элинор должна была писать по пять тысяч слов в день), Билли выпускал ее из заточения, и она шла на кухню, чтобы приготовить ужин.
Тем временем Билли просматривал ее работу, исправляя грамматические и орфографические ошибки и знаки препинания и делая замечания на полях. После ужина Элинор приходилось переписывать все с учетом этих замечаний, а Билли, который сидел рядом, указывал, где и что следует сократить или, наоборот, выделить.
Если она справлялась с работой удовлетворительно – по мнению Билли, – он подхватывал жену на руки и нес в постель.
Там он принимался ласкать ее утомленное тело до тех пор, пока оно не начинало отвечать на его прикосновения – сначала слабо, потом все активнее, и кончалось тем, что страсть полностью захватывала Элинор, не оставляя места ни усталости, ни мыслям – ничему, кроме наслаждения.
Так прошло несколько недель, по прошествии которых Элинор вдруг поймала себя на мысли, что щелчок ключа, поворачивающегося в замке спальни после завтрака, уже не ввергает ее в безысходную тоску. Напротив, теперь она сама буквально дрожала от возбуждения, которое тщательно скрывала, ожидая, когда наконец можно вновь перенестись в таинственный и безбрежный мир своей фантазии.
К концу дня ею овладевала не только усталость, но и беспокойство: она боялась, что исполнила свою работу недостаточно хорошо. Только Билли мог избавить ее от этой тревоги; только Билли мог успокоить ее, если определит, что написанное ею соответствует его высоким требованиям; только Билли мог своими ласками увлечь ее за собой в иной мир – мир страсти, заставляя забыть обо всем на свете.
В объятиях Билли Элинор ощущала себя везучей, чувственной, желанной, защищенной, счастливой, с ним она была в безопасности. Она не чувствовала себя птицей, заключенной в клетку, потому что в клетке не было нужды. Она была привязана к Билли невидимыми, тайными шелковыми нитями наслаждения, которого так стыдилась, но без которого не могла жить. Билли удерживал ее в этом добровольном плену, направлял все ее мысли и поступки, безраздельно господствовал над ее умом и телом. Она не могла жить без него.
Билли унижал ее, обманывал, топтал, презирал – открыто или почти открыто, не скрывая, что получает от этого удовольствие, но она была его жертвой, его рабой, скованной невидимыми цепями и тем более беспомощной, что и сама не пыталась освободиться. Одним только взглядом Билли мог возвысить или уничтожить ее, внушить тревогу или доверие. Но иногда – изредка – он позволял ей почувствовать себя счастливой.
Так случилось и в июне 1938 года, когда работа Элинор была ненадолго прервана женитьбой их сына Эдварда на Джейн, той самой девушке, с которой он познакомился в Оксфорде. Венчание состоялось там же, неподалеку от Оксфорда, в маленькой церквушке Святого Варфоломея, построенной еще норманнами и почти не изменившейся за прошедшие девять столетий. Элинор помогала украшать церковь и за это время успела поближе познакомиться со своею будущей невесткой. Джейн оказалась милой, умной девушкой; за ее спокойной серьезностью и убедительной манерой говорить чувствовался сильный характер. Честно говоря, Элинор предпочла бы, чтобы сын не так торопился с женитьбой, но уж ноль скоро так получилось (позже выяснилось, что это было необходимо), то вряд ли он мог бы найти более подходящую невесту.


В конце концов, ценою неимоверных усилий, переживаний и тревог, Элинор создала произведение с интересной фабулой, живо написанными сценами и достоверно обрисованными характерами. Она закончила роман в начале января 1939 года, за два дня до того, как Джейн подарила им с Билли первую внучку.
Сидя у постели Джейн в родильном доме и держа на руках крошечную Клер, она испытывала сложные чувства. Ей было странно и удивительно, что она уже бабушка, потому что, несмотря на свои тридцать девять, в душе Элинор ощущала себя семнадцатилетней.
Она смотрела и не могла насмотреться на малюсенькие, но совсем настоящие пальчики, которые то сжимались в кулачок, то снова разжимались. Осторожно гладя маленькую головку, похожую на голову Нефертити, она видела под темным пушком, покрывавшим ее, выпуклости черепных костей и соединявшую их ямку родничка. Со странным и радостным чувством вглядывалась она в стариковски-мудрые глаза этого только что появившегося на свет создания.
– У нее глаза Эдварда, – гордо сказала Джейн.
– Но во всем остальном она вылитая ты. – Джейн была хрупкой, светлокожей и темноволосой.
Несмотря на свою молодость, Эдвард и Джейн составили замечательную пару. Они поселились в Северном Оксфорде, в большом доме, принадлежавшем отцу Джейн, преподавателю истории. Давно овдовевший, он жил как бы сам по себе, не замечая и не желая замечать никого и ничего, – лишь бы не нарушался раз и навсегда заведенный, размеренный порядок его собственной жизни.


К разочарованию Билли, успех романа Элинор „Мятежная принцесса", действие которого также развивалось в эпоху королевы Елизаветы, оказался не столь громким, как у „Дневника домохозяйки". Ни „Парамаунт", ни „Метро-Голдвин-Майер" не спешили присылать своих агентов для покупки прав на постановку фильма по новому роману, и, хотя Билли лично отвез экземпляр книги по лондонскому адресу Вивьен Ли, ответа он так и не получил.
Издатели трезво смотрели на вещи.
– Трудно ожидать, что начинающий автор сразу же взлетит на гребень славы, выпустив всего две книги, из которых одна, в общем-то, документальна, – говорил мистер Стэнсфилд, закусывая устрицами в ресторане Уилерса. – Для первого романа „Принцесса" продается вполне прилично, мы рады, Билли, успеху вашей жены. Стэнсфилд и Харт уже закупили право на издание пяти будущих книг Элинор. Жаль только, что она сама не захотела пообедать с нами, – тогда бы я имел возможность лично сказать ей об этом.
– Она не любит нарушать свой распорядок дня – говорит, что это сбивает ее с ритма, – оправдывался Билли, который на самом деле просто не счел нужным передать Элинор приглашение. – Она ведь уже взялась за новый роман. Опять из тех же времен, как вы и советовали, чтобы сэкономить время на исторические изыскания. Она уже настолько вжилась в елизаветинскую эпоху, что я не удивлюсь, если в один прекрасный день она начнет носить платья с рукавами на подкладке и юбки с фижмами.
Теперь по утрам Билли погружался в чтение газет и держался так, как будто он лично советовал Чемберлену вышвырнуть германских ублюдков из Австрии и загнать их в собственную нору, прежде чем британцы окажутся втянутыми в новую войну. Однако Чемберлен не последовал его совету, и в сентябре, когда крошке Клер исполнилось девять месяцев, Великобритания и Франция объявили войну Германии.
Джейн снова была беременна.
Узнав об этом, Билли кисло заметил:
– Можно подумать, что она унаследовала от матери кучу денег.
Элинор не сказала ничего, но, честно говоря, она была согласна с мужем. Когда Джейн впервые забеременела, Эдвард поступил так, как надлежало, но после рождения Клер им обоим следовало бы вести себя более разумно: растить двоих детей, когда самим-то родителям всего лишь по девятнадцать, да еще во время войны – дело очень и очень нелегкое.
– Политика умиротворения! – ворчал Билли утром накануне Рождества. – Нам просто надо было раньше задать жару этим ублюдкам. В первый раз мы вели себя слишком агрессивно, зато теперь что-то совсем размякли. Нам следовало взять их за шкирку, как паршивых щенков, и расквасить их германские носы еще тогда, когда они затеяли всю эту возню и влезли в Австрию.
В тот вечер Билли вернулся поздно. Он был слегка пьян и сиял от радости: ему предложили административную должность в Министерстве обороны, и эта работа была связана с авиацией.
Когда он рассказывал об этом Элинор, зазвонил телефон в прихожей. Билли снял трубку, выслушал, что ему говорили, и выговорил с какой-то непривычной интонацией, чеканя слова:
– Хорошо сделано, мой мальчик. Думаю, ты сам захочешь сказать матери… – и обратился к Элинор: – Эдвард и Джереми – ну, ты знаешь, его друг – записались добровольцами. Их направляют в разведывательную службу.


11 марта 1940 года, после обеда, Эдвард позвонил матери, чтобы сообщить, что Джейн только что родила второго ребенка – на две недели раньше положенного срока. Девочку назвали Аннабел.
Элинор не удалось связаться с Билли – его не было на месте, поэтому ей пришлось сдержать свое нетерпение и поделиться с мужем новостью только вечером, когда они должны были встретиться, чтобы, в кои-то веки, сходить в кино. Супруги собирались посмотреть „Ниночку" с участием Греты Гарбо и Мелвина Дугласа.
Они договорились встретиться в любимой пивной Билли неподалеку от Уайтхолла. Из-за режима затемнения на улицах не горели фонари, и люди продвигались почти на ощупь. Войдя в пивную, Элинор была поражена обрушившимися на нее ярким светом и шумом. Люди в форме цвета хаки столпились вокруг пианино, на котором кто-то наяривал „А ну-ка, выкатим бочонок", и громко подпевали кто во что горазд, размахивая высокими пивными кружками. В углу группа моряков, окружив аккордеониста, явно старалась перекричать их, распевая „Все красотки любят моряков". В спертом воздухе клубился сигаретный дым, крепко пахло застарелым потом, но, похоже, никто не обращал на это внимания. Кругом царило эйфорическое возбуждение. Углядев за маленьким угловым столиком два свободных места, Элинор начала с трудом протискиваться сквозь толпу.
Когда она уже сидела, в дверях появился Билли. Встав, она принялась махать ему руной, а когда поняла, что он заметил ее, сделала жест, словно держит на руках младенца, и подняла большой палец.
Не имея возможности расслышать, что говорит Билли, она по его губам прочла:
– Мальчик?
Она покачала головой.
Билли пожал плечами, усмехнулся и начал прокладывать себе путь к стойке.
Когда он, уже с кружками в руках, двинулся к Элинор, она увидела, как внезапно к ее мужу подбежала молоденькая девушка, худенькая, без шляпы, в темно-коричневом пальто. Схватив Билли за рукав, она горячо заговорила о чем-то. Лицо ее выражало тревогу и мольбу.
Билли, казалось, был захвачен врасплох. Он попытался освободить свой рукав из рун девушки, но тут она быстрым движением прижалась к нему, припав головой к его плечу.
Билли сердито указал ей на Элинор. Девушка обернулась, и Элинор увидела круглое, веснушчатое личико, коротко подстриженные каштановые волосы и большие, испуганные темные глаза.
Высвободив наконец свой рукав, Билли снова начал проталкиваться к столику Элинор.
– Кто это? – спросила Элинор, когда он добрался до нее.
– Тан, одна девушка из отдела прессы. Секретарша.
– Как ее зовут?
– Не помню.
– Если ты мне не скажешь, я сама спрошу у нее.
– Ради Бога, Элинор! Раз в жизни мы выбрались куда-то, а ты снова со своей глупой ревностью. Кажется, ее зовут Пэт Кеттл.
– Почему она плакала? Почему просила тебя о помощи? – Было очевидно, что дело обстоит именно так.
– У нее проблемы на службе. Пропали какие-то документы, и теперь подозревают ее. Но я-то ничего не могу сделать. Так я и сказал ей.
– Но она любит тебя. Я же видела.
Девушка все еще стояла у стойки, не отрывая печальных глаз от Билли. В ее взгляде Элинор прочла хорошо знакомое ей выражение: так мог бы смотреть щенок, ни за что ни про что наказанный хозяином.
– Ну, уж тут я и вовсе ничего не могу поделать, – резко ответил Билли. – Пей и пошли, а то опоздаем.
– Ради Бога, Билли! – гневно воскликнула Элинор. – Она ведь совсем ребенок. Неужели и она тебе понадобилась?
Она увидела, как Пэт Кеттл, все с тем же безнадежным и отчаянным выражением, отвернулась, двинулась к двери и затерялась в толпе.
– Ну, подумай сама, старушка. Что я могу сделать, если какой-нибудь женщине вздумалось влюбиться в меня?
– Ты можешь, – с горечью возразила Элинор, ставя на стол нетронутую кружку. – Билли, ради Бога, мы женаты двадцать два года, и тебе скоро пятьдесят.
А ей? Девятнадцать? Молоденькие девушки не влюбляются ни с того ни с сего в мужчин твоего возраста – их надо подтолкнуть к этому. Я знаю твои романтические подходы, Билли. По своему опыту знаю: они весьма эффективны.
Билли рассмеялся:
– Нет, дорогая. Романтической натурой всегда была ты. А теперь расскажи мне о моей новой внучке. И пей. В кино мы уже опоздали.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману -



Отлично
- Кэтти
30.09.2009, 17.51





отличная книга
- оксана
8.01.2010, 19.50





Очень интересная и жизненная книга. Очень понравилось.
- Natali
30.01.2010, 8.55





Цікаво,яку ви книжку читали, якщо її немає???
- Іра
28.08.2010, 18.37





класно
- Анастасия
30.09.2010, 22.13





мне очень нравится книги Тани Хайтман я люблю их перечитывать снова и снова и эта книга не исключение
- Дашка
5.11.2010, 19.42





Замечательная книга
- Галина
3.07.2011, 21.23





эти книги самые замечательные, стефани майер самый классный писатель. Суперрр читала на одном дыхании...это шедевр.
- олеся галиуллина
5.07.2011, 20.23





зачитываюсь романами Бертрис Смолл..
- Оксана
25.09.2011, 17.55





what?
- Jastin Biber
20.06.2012, 20.15





Люблю Вильмонт, очень легкие книги, для души
- Зинулик
31.07.2012, 18.11





Прочла на одном дыхании, несколько раз даже прослезилась
- Ольга
24.08.2012, 12.30





Мне было очень плохо, так как у меня на глазах рушилось все, что мы с таким трудом собирали с моим любимым. Он меня разлюбил, а я нет, поэтому я начала спрашивать совета в интернете: как его вернуть, даже форум возглавила. Советы были разные, но ему я воспользовалась только одним, какая-то девушка писала о Фатиме Евглевской и дала ссылку на ее сайт: http://ais-kurs.narod.ru. Я написала Фатиме письмо, попросив о помощи, и она не отказалась. Всего через месяц мы с любимым уже восстановили наши отношения, а первый результат я увидела уже на второй недели, он мне позвонил, и сказал, что скучает. У меня появился стимул, захотелось что-то делать, здорово! Потом мы с ним встретились, поговорили, он сказал, что был не прав, тогда я сразу же пошла и положила деньги на счёт Фатимы. Сейчас мы с ним не расстаемся.
- рая4
24.09.2012, 17.14





мне очень нравится екатерина вильмон очень интересные романы пишет а этот мне нравится больше всего
- карина
6.10.2012, 18.41





I LIKED WHEN WIFE FUCKED WITH ANOTHER MAN
- briii
10.10.2012, 20.08





очень понравилась книга,особенно финал))Екатерина Вильмонт замечательная писательница)Её романы просто завораживают))
- Олька
9.11.2012, 12.35





Мне очень понравился расказ , но очень не понравилось то что Лиля с Ортемам так друг друга любили , а потом бац и всё.
- Катя
10.11.2012, 19.38





очень интересная книга
- ольга
13.01.2013, 18.40





очень понравилось- жду продолжения
- Зоя
31.01.2013, 22.49





класс!!!
- ната
27.05.2013, 11.41





гарний твир
- діана
17.10.2013, 15.30





Отличная книга! Хорошие впечатления! Прочитала на одном дыхании за пару часов.
- Александра
19.04.2014, 1.59





с книгой что-то не то, какие тообрезки не связанные, перепутанные вдобавок, исправьте
- Лека
1.05.2014, 16.38





Мне все произведения Екатерины Вильмонт Очень нравятся,стараюсь не пропускать ни одной новой книги!!!
- Елена
7.06.2014, 18.43





Очень понравился. Короткий, захватывающий, совсем нет "воды", а любовь - это ведь всегда прекрасно, да еще, если она взаимна.Понравилась Лиля, особенно Ринат, и даже ее верная подружка Милка. С удовольствием читаю Вильмонт, самый любимый роман "Курица в полете"!!!
- ЖУРАВЛЕВА, г.Тихорецк
18.10.2014, 21.54





Очень понравился,как и все другие романы Екатерины Вильмонт. 18.05.15.
- Нина Мурманск
17.05.2015, 15.52








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100