Читать онлайн , автора - , Раздел - Глава 3 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - - бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: (Голосов: )
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

- - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
- - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 3

Вторник, 15 октября 1918 года


Во время своего ночного дежурства на эвакуационном пункте в Ла-Шапель, на севере Франции, восемнадцатилетняя сестра милосердия Элинор Дав чувствовала себя по уши влюбленной, и это действительно было так. Сладкий яд, впервые проникший в ее сердце, пропитал все ее существо.
С той самой ночи, когда Билли поцеловал ей руку, лицо Элинор вспыхивало всякий раз, когда она проходила мимо койки № 17. Если Билли звал ее и ей приходилось что-то делать для него, она изо всех сил старалась избежать прикосновения. Она нервничала, и ее волнение, казалось, забавляло Билли, а заодно и всех остальных обитателей палаты С.
Как-то утром, незадолго до окончания дежурства, усталая сестра Дав заканчивала уборку. На сей раз ей пришлось потрудиться больше чем обычно, так как накануне было особенно много операций. Возясь в моечной, она вдруг услышала за спиной мягкое постукивание и, обернувшись, увидела в дверях пилота О'Дэйра, опирающегося на свои подбитые резиной костыли. Под взглядом его аквамариновых глаз лицо Элинор, как всегда, залилось жарким румянцем. Почему этот парень не идет обратно в постель, если ему плохо? Почему он не сводит с нее глаз, в которых еле заметна усмешка? Почему она чувствует себя такой беззащитной под этим взглядом? Откуда этот жар, этот трепет, эта неловкость, будто она, Элинор, в чем-то виновата?
А ему-то отлично были известны ответы на все эти „почему".
– Зачем вы встали? – нарочито сурово спросила Элинор.
Билли усмехнулся.
– Я знаю, что меня скоро переведут отсюда. – Он сделал шаг по направлению к ней. Внезапно один из его костылей поскользнулся на еще мокрых кафельных плитках, и Билли, потеряв равновесие, грохнулся на пол.
Сестра Дав бросилась к раненому:
– Не двигайтесь! Я помогу вам.
Осторожно перевернув его на спину, она принялась ощупывать его шею.
– Вы можете повернуть голову влево?.. Теперь вправо… Ну, слава Богу.
Аквамариновые глаза Билли О'Дэйра открылись, но в них не было боли – взгляд был ясен и решителен. Не говоря ни слова, Билли снял руки сестры Дав со своей шеи и положил их себе на грудь. Какое-то мгновение он смотрел ей прямо в глаза, словно гипнотизируя. Затем, по-прежнему не говоря ни слова, притянул ее к себе и прижал свои теплые губы к ее губам. Снова она ощутила этот сильный, притягательный, дурманящий запах, о котором запрещала себе даже вспоминать, – запах мужчины.
Каждой клеточкой своего тела ощущая под собой тело Билли, Элинор почувствовала, как из самых глубин ее существа поднимается какой-то странный трепет, туманящий голову и непреодолимо охватывающий ее всю. Она закрыла глаза. Она словно тонула в восхитительно теплой воде. Она чувствовала, как язык Билли раздвигает ее мягкие, несопротивляющиеся губы, а рука плотно ложится на шею, чуть ниже тяжелого узла волос на затылке, стянутого сестринской косынкой. Билли начал поглаживать ей шею, и от каждого прикосновения его ладони вдоль спины Элинор пробегали мурашки. Другая рука привычным движением легла ей на грудь, и сквозь тонкую ткань темно-синего сестринского платья тепло его ладони проникло, казалось, до самого сердца Элинор.
Она уже не помнила и не слышала ничего. Ее тело словно бы само по себе, помимо ее воли, прильнуло к телу Билли О'Дэйра. Его руки заключили ее в объятие и лишили свободы. Он принялся целовать ее – жадно, почти грубо. Рука, до этого ласкавшая шею, скользнула вниз, по спине, и дальше, крепко прижимая бедра Элинор к бедрам Билли.
Элинор напряглась. Ей стало страшно. Почувствовав это, Билли, не переставая целовать ее, забормотал успокаивающе:
– Ты – чудо… Я так хочу тебя… все время, с первого дня… ты – чудо… я люблю тебя… люблю… люблю… – а тем временем одна из его рук медленно, но уверенно пробиралась ей под юбку.
Внезапно сестра Дав пришла в себя. Рванувшись изо всех сил, она стряхнула с себя пытающиеся удержать ее руки Билли. Трепет и возбуждение разом исчезли, словно в ее голове кто-то повернул выключатель. Она знала, что случается с девушками, которые позволяют парням заходить слишком далеко, но знала также, что с ней этого не случится.
Билли, продолжая лежать на полу, умоляюще смотрел на нее.
– Прости… но ты такая необыкновенная, ты просто чудо…
Лицо Элинор пылало гневом, зеленые глаза так и сверкали от возмущения.
– Ты не понимаешь, какие чувства испытывает мужчина, – с укоризной проговорил Билли. – А кроме того, сестра Дав, я действительно люблю вас.
Спустя две недели, несколько неожиданно даже для себя самого, пилот Уильям О'Дэйр попросил сестру Элинор Дав стать его женой.


К огромному удивлению Элинор, Шушу отнюдь не разделяла ее радости по поводу предложения Билли.
Сидя на койке Элинор в ее комнатушке, Шушу говорила:
– Ты же знаешь, Нелл, эти фронтовые брани – дело опасное. Здесь так мало женщин, что любая замухрышка начинает казаться Бог знает какой красавицей… Вот мужики и закипают. Возьми мою начальницу – образина образиной, а ведь и ее обхаживают. Только чем все это кончится?.. – Она глубоко затянулась сигаретой. – Конечно, твой Билли симпатичный парень: что глаза, что усы – все при нем. Плюс к тому – длинный, как все ирландцы, и подмигнуть умеет вовремя, и все такое. Но что ты знаешь о нем, Нелл? Только то, что он смазливый малый шести футов росту и что он способен в два счета заморочить голову любой девчонке так, что она позволит ему спустить с себя штаны. Нуда вам торопиться? Говорят, война скоро кончится, так что теперь уж вряд ли он снова попадет на фронт. Значит, и спешить со свадьбой незачем – если, конечно, ты мне сказала всю правду.
– Какая же ты все-таки зануда! – сердито бросила Элинор.
– А ты твердолобая дура, напичканная романтикой, – отпарировала Шушу. – Ты ничего не знаешь о его семье. Чем Билли собирается заниматься после войны? На что вы будете жить? А если он окажется бездельником или негодяем? А если он просто решил использовать тебя?
– Использовать? – переспросила с негодованием Элинор. – Как это? Зачем? А потом, у меня ведь ничего нет.
– Ну, не знаю, – буркнула Шушу. – Просто я думаю, что он из тех, кто мягко стелет, да жестко спать. А ты, если уж считаешь, что дело верное, подождала бы, пока познакомишься с его семьей.
– Я уже достаточно навидалась смерти и страданий, да и он тоже. С нас хватит. Теперь я хочу видеть жизнь – и жить. Именно это он мне и предлагает.


Восемнадцатилетняя Элинор и ее двадцатипятилетний жених обвенчались в небольшой полуразрушенной церкви милях в пяти от ла-шапельского госпиталя. Венчал их французский кюре. Элинор надела свою лучшую кофточку из кремового шелка и шерстяную, цвета красного вина юбку, одолженную у одной из сестер. Свидетелями при венчании были бывший штурман Билли, Джо Грант, и Шушу, облачившаяся по случаю торжества в розовую блузку, но не посчитавшая нужным придать своему лицу менее недоверчивое выражение.
Новобрачные получили официальный трехдневный отпуск, который провели в маленькой ла-шапельской гостинице. После свадебного ужина, состоявшего из вина, тушеной крольчатины и пирога с черной смородиной (настоящего пира, обошедшегося Билли в немалое количество сигарет), они поднялись в свой номер.
В комнате, оклеенной обоями в крупных хризантемах, напечатанных бронзовой красной, почти не было мебели; в мерцающем свете свечи Элинор разглядела лишь большую кровать, покрытую периной. Смущенная и немного испуганная, она отвела взгляд и осталась стоять посреди комнаты. Напряжение мешало ей говорить.
Билли улыбнулся своей молодой жене, откупорил вторую бутылку вина и начал расстегивать свой китель.
Запах мускуса, исходивший от Билли, и голубовато-зеленое пламя его глаз снова загипнотизировали Элинор. Она не сопротивлялась, когда Билли поднял ее на руки, донес до кровати и опустил на покрывавшее ее стеганое одеяло. Подняв юбку, он неторопливо снял с Элинор туфли, затем голубые атласные подвязки и, наконец, шелковые чулки, стянув их, словно кожу, с ее белых ног.
После этого он принялся целовать ее босые ступни, щекоча языком между пальцами, потом ноги, потом колени, поднимаясь все выше и выше.
Элинор лежала напрягшись, скованная смущением и неловкостью.
Билли распустил завязки ее панталон и начал потихоньку стягивать их, пока не обнажил белый живот Элинор, опушенный снизу треугольником светлых волос.
Задранная выше талии скомканная юбка не давала Элинор видеть собственную наготу, но она ощущала ее, и ей казалось, что все ее тело заливает краска жгучего стыда. Она крепко сжала веки. Билли действовал не спеша, но все-таки все происходило слишком уж быстро.
Осторожно, ласкающими движениями, Билли расстегнул на ней блузку, затем пояс и, наконец, снял юбку, затем нижнюю юбку и рубашку. Когда она оказалась совсем раздетой, он, не прикасаясь к ее груди, слегка ущипнул самые кончики сосков – ровно настолько, чтобы возбудить ее.
Элинор по-прежнему не открывала глаз, иначе она увидела бы, как Билли стремительно, словно восьмирукий индийский бог, раздевается, бросая одежду прямо на пол.
При этом Билли смотрел как зачарованный на Элинор, озаренную золотистым пламенем свечи, скользя взглядом по крепким грудям с темными сосками, стройной талии, животу, округлым бедрам.
В полутемной, освещенной лишь одной свечой комнате стояла абсолютная тишина. Даже дыхания не было слышно, потому что Элинор от напряжения почти перестала дышать.
Почувствовав это, Билли тихонько рассмеялся и прошептал:
– Ты прекрасная женщина, созданная для любви. Я постараюсь, чтобы ты поняла это и насладилась этим – прежде, чем кончится ночь.
Он снова стал неторопливо ласкать ее, не закрывая глаз, чтобы следить за ее реакцией: ему до мелочей были известны все тайны женской чувственности.
Элинор вжалась в постель, а мозг ее словно бы отгородился от того, что происходило с ее телом.
Покалывая живот Элинор усиками, Билли пощекотал языком ее пупок и стал медленно продвигаться выше, пока она не почувствовала на своих губах его дыхание, смешанное с запахом ее собственного тела, – и это показалось ей особенно неприличным.
Губы Билли, легко касаясь, скользили по губам Элинор, по ее векам, щекам, ушам, подбородку и снова по губам; он ласкал языком ее шею, грудь, опускаясь все ниже. Так, дюйм за дюймом, его руки и губы изучали тело Элинор, не оставляя неоткрытой ни одной из его тайн. Постепенно, не давая себе воли и во всем следуя за Элинор, Билли вводил ее в новый, захватывающий, но пугающий мир.
Она чувствовала, как его пальцы мягко прикасаются к ее телу, исследуя все его самые скрытые, самые интимные изгибы. Наконец, его рука проникла между ее бедер; под золотистым треугольником волос его указательный палец отыскал нежную, крошечную, не больше горошины, выпуклость и начал несильно, но ритмично нажимать на нее.
Элинор медленно расслаблялась. Ее тело не могло более сопротивляться: оно словно таяло под рунами Билли, словно стало жить какой-то своей, независимой от мозга и не контролируемой им жизнью. Оно изогнулось как лук, и Элинор почувствовала, что душа ее уносится в головокружительную высь.
Задыхающаяся, обезумевшая, она открыла глаза. Над ней, в свете свечи, плыло, улыбаясь, торжествующее лицо Билли.
– Это только начало, – сказал он. – А теперь дайка посмотреть на тебя. – Он склонился над ее животом, и его пальцы вновь скользнули между ее бедер. – Раздвинь ноги, – прошептал он.
Элинор застыла от неожиданности – настолько противоречила эта просьба полученному ею строгому воспитанию.
– Пожалуйста, – настойчиво повторил Билли.
Ей не оставалось ничего другого, как подчиниться, сняв с себя всю моральную ответственность. В конце концов, разве Билли не муж ей и разве не давала она обещания любить, почитать и слушаться его во всем?
Робко, медленно, с ощущением собственной вины и тяжелым сердцем, чувствуя себя невыносимо беззащитной, Элинор раздвинула ноги.
Интерес Билли к изучаемому предмету со стороны выглядел странно-объективным, когда, прищурив глаза, он разглядывал – так же, как знаток разглядывает редкостную тепличную орхидею, – другой экзотический цветок, окруженный бледно-розовыми лепестками плоти и золотистым пушком, похожим на уютное птичье гнездо.
Осторожно раздвинув эти лепестки, он продолжил свое исследование, после чего, наклонив голову, принялся ласкать их языком и делал это до тех пор, пока тело Элинор не освободилось вновь от власти мозга и наслаждение не возобладало над стыдом.
Подняв голову, Билли взглянул на нее:
– Это не так уж плохо, не правда ли? – А руна его уже снова лежала между ее бедер.
К моменту, когда она достигла своей цели, Элинор опять дрожала от страха. Пальцы Билли, погрузившись в ее теплую, влажную плоть, осторожно ощупывали ее, пока средний палец не обнаружил маленького отверстия и не начал бережно, стараясь не причинять боли, расширять его, продвигаясь вперед. Когда он дошел до конца, Элинор слабо вскрикнула.
Когда Билли вошел в нее, вначале ее охватила паника. Но Билли, лежа неподвижно, стал успокаивать ее нежными поцелуями, и в конце концов она расслабилась.
– Вот так, – прошептал он, и его руки, слегка сжав ее бедра, начали плавно вращать их.
Мало-помалу ее тело подчинилось этому вращению.
В полном молчании Билли направлял каждое их движение, каждый извив их тел, сплетенных в медленном горизонтальном танце. В течение ночи они не раз перемещались с одного края постели на другой, то лежа почти неподвижно, то торопливо дыша, не в силах насытиться друг другом, и если взаимное желание их ненадолго угасало, то лишь для того, чтобы вспыхнуть с новой силой.
Временами он был сверху, наклоняясь над ней, как огромный торжествующий зверь над распростертой перед ним добычей.
Весь окружающий мир виделся ей теперь неясным и размытым, словно бы двухмерным. Объемными и реальными, как в фокусе, были лишь гнездо из смятых подушек и простыней и сильное мужское тело, проникающее в ее тело. Она не воспринимала ничего другого, кроме этого слияния плоти на этой слабо освещенной постели, пропитанной запахом их тел.
Временами он был снизу, и ее груди лежали в его ладонях или вздрагивали у его губ, когда она задыхалась от наслаждения, а его руки крепко сжимали ее бедра, вращая их. Он контролировал каждое ее движение, заставляя двигаться не так, как хотелось ей, а тан, как хотел он.
Поначалу она стыдливо пыталась прикрыть грудь скрещенными руками, но потом забыла обо всем, и ее руки взметывались вверх, когда она подпрыгивала, как дельфин на волнах, пока не склонялась в полном изнеможении на влажную от пота грудь Билли.
Наутро кое-где на ее теле были синяки, как пятна на переспелой груше, и эти отметины говорили о ее принадлежности Билли столь же ясно, как хозяйское клеймо на теле животного.
Она была одурманена, очарована, влюблена без памяти. Билли, подобно вспышке молнии, одновременно возбуждал, пугал и притягивал ее.


Проснувшись утром и не поняв в первый момент, где находится, Элинор сонно подняла голову с подушки, но тут же, припомнив минувшую ночь, снова зарылась лицом в простыни, чувствуя, как начинают гореть ее щеки при одной мысли о том, что делал с ней Билли и каким безвольным, словно бескостным, становилось ее тело под его ласками.
Внезапно она поняла, что лежит одна в обволакивающе-уютном тепле перины.
Она резко села в постели.
Билли – ее муж – стоял возле окна и, высунувшись, разглядывал что-то внизу. Он был совершенно обнажен. На мгновение, сквозь полуопущенные ресницы, Элинор охватила взглядом всего его: с восхищением смотрела она на его пышные белокурые волосы, крепкую шею, сильную спину, на его длинные стройные ноги (левая ступня была еще в бинтах), на его мускулистые ягодицы – все такое отличное от ее собственного, нежного и податливого, тела. Таким она и запомнила Билли. Это видение, четкое, как фотография, всегда вставало перед мысленным взором Элинор, заставляя ее таять и прощать Билли все.


Первые недели замужества были для Элинор постепенным, но невыразимо прекрасным открытием мира чувственности.
Что с самого начала привлекало Билли в Элинор, помимо ее красоты и кипучей, бьющей через край энергии, – это ее чистота, которую она столь ревностно оберегала и которой Билли противопоставил классическое мужское оружие: натиск.
Уничтожив эту чистоту, Билли теперь стремился воссоздать ее искусственно – ради удовольствия вновь разрушить ее. Вначале Элинор отказывалась разыгрывать невинность, уступающую натиску, – так, как это произошло в их первую ночь.
– Почему бы нам не раздеваться, как все, – до того, как лечь в постель? Не понимаю, зачем тебе нужно, чтобы я притворялась, – протестовала она. Однако мало-помалу это маленькое лицедейство начало доставлять удовольствие и ей.
Быстро и умело Билли полностью подчинил молодую жену прихотям своего собственного эротизма. Она не была более способна думать ни о чем другом. В глубине души она по-прежнему оставалась неопытной деревенской девчонкой, и в постели Билли сознательно поощрял ее природную чувственность, ее смущение, неловкость и невинное бесстыдство. Для юной, неискушенной жены Билли физическая страсть, которую она поначалу считала не более чем доказательством ее любви и преданности мужу, стала неожиданным и поразительным открытием. В объятиях Билли Элинор дрожала, задыхалась и стонала, пока накатывающая волна экстаза не подхватывала ее, чтобы, схлынув, оставить ее распростертой в блаженном беспамятстве, оглушенной, изнеможенной.
Всякий раз, как Билли прикасался к ней, у нее начинала кружиться голова, и она чувствовала, что стремительно проваливается в какую-то бездонную пустоту. Когда он открывал глаза и их яркий голубовато-зеленый свет ослеплял Элинор, у нее перехватывало дыхание. Когда, предваряя ласки, Билли заговаривал с ней, тембр его голоса становился глубоким, бархатистым, в нем слышались обещание и… угроза. Один лишь звук этого голоса был способен заставить Элинор трепетать. А когда голос, сладкий, словно темный мед, произносил ее имя, ей казалось, что губы Билли прикасаются к ее телу, и такое ощущение было настолько отчетливо, что она удивлялась, как другие стоящие рядом люди ничего не замечают. Особенно странным ей показалось это, когда Билли привез ее в свой дом, чтобы познакомить с семьей.
Элинор знала (хотя никто и не говорил ей об этом), что для нее секс сам по себе – это еще далеко не все. Помимо плотской страсти, ей необходимы были страсть сердца и абсолютная преданность души. Для нее такая полная и безграничная любовь была возможна лишь с одним мужчиной – с Билли. Он один знал, каким и когда он должен быть с ней. Ему одному она могла доверить свое тело. Интуиция говорила ей, что для нее никогда не будет никакого другого мужчины.


Когда горничная провела их в непривычно просторную спальню и вышла, оставив одних, Элинор обернулась к мужу и спросила с улыбкой:
– Почему ты ничего не говорил мне?
Билли обнял жену и, приподняв ее лицо за подбородок, нежно поцеловал.
– Не хотел, чтобы ты переживала попусту. Лучше, если ты сама посмотришь на мою семью.
– Но почему ты не сказал, что твои родные так богаты? – настаивала Элинор.
– Да потому, что они вовсе не богаты, – рассмеялся Билли. – Взгляни на этот вытертый ковер, на эти потрепанные занавески. А когда мы ляжем спать, ты почувствуешь и штопку на простынях. А уж когда ты попробуешь наш шерри…
– Почему же тогда они живут как богачи? А серебро? А прислуга?
– Мой отец потерял большую часть своего наследства, потому что вкладывал деньги не туда, куда надо; серебро осталось только столовое, а прислуги теперь намного меньше, чем было когда-то. Да и оставшейся платят совсем немного, а питаются они в основном тем, что выращивают здесь же, в имении.
Элинор покачала головой. Она действительно находилась в совсем иной стране, чем ее собственная. То, что она видела, противоречило всякой логике: разорившаяся семья жила в доме, полном прислуги, где на стол подавались изысканные блюда и на всех женщинах были жемчужные ожерелья. И тем не менее, по словам Билли, в доме не было даже почтовых марок – ничего, за что пришлось бы платить наличными.
– А почему тот человек в черном называет твою мать „миледи"? – спросила Элинор.
– Потому, что мой отец баронет.
– То есть лорд?
– Да нет, это совсем другое – намного меньше, чем лорд. Когда-нибудь, когда у меня будет время и силы, я объясню тебе нашу английскую табель о рангах. Но поверь, на самом деле для нас с тобой это вовсе не важно. Так что пока забудем об этом. А кроме того, мы не должны опаздывать на ужин. Этого моя мать никогда не простит.


В этот вечер, после ужина, донельзя смущенной Элинор пришлось позволить горничной помочь ей раздеться. Лежа на кровати с колонками по углам, пологом и занавесками из голубой парчи, она вглядывалась в гипнотическое мерцание огонька свечи, стоявшей рядом на столике, и в ожидании Билли перебирала в памяти события этого долгого дня.
Волнуясь, как всякая невестка перед первой встречей со свекровью, Элинор пребывала в напряжении все время, пока экипаж, запряженный пони, который встретил ее и Билли на станции, вез их и багаж по холмистой коричнево-зеленой местности. Внезапно в просвете между деревьями парка их глазам открылось нечто вроде греческого храма, сложенного из серого камня, и Билли сказал как-то совсем буднично:
– Это Ларквуд.
Еле живая от страха, Элинор вошла, вслед за дворецким, в слабо освещенную гостиную, в дальнем конце которой, вокруг камина, сидело несколько человек в твидовых костюмах. Все они смотрели на нее, и даже на расстоянии Элинор поняла, что ей предстоит нечто вроде экзамена. От волнения ей тогда так и не удалось как следует запомнить имена и степень родства, за исключением свекрови – увядшей копии Билли, которая, знакомясь с невесткой, едва коснулась губами ее щеки.
Позже, за ужином, было очень много разговоров на политические темы, в которых Элинор ничего не поняла. Сидя рядом с отцом Билли, она старательно следила за тем, какие из окружавших тарелку многочисленных серебряных предметов он выбирает для каждого блюда, и делала то же самое. Впервые в жизни ей довелось есть грушу при помощи вилки и ножа.
Теперь, лежа в постели, Элинор очень хотела, чтобы Билли поскорее пришел и утешил ее, подтвердил ей свою любовь, потому что его семья явно не испытывала к ней ничего подобного.
Где же он?
Выскользнув из постели и тихонько приоткрыв дверь, Элинор застыла, услышав свое имя.
Снаружи, от лестницы, до нее донесся раздраженный голос матери Билли – та говорила о своей новой невестке, и каждое ее слово больно ранило Элинор.
– Вполне, понятно, дорогой, почему ты женился на ней. Она весьма красивая девушка, и, к счастью, этот ее американский акцент довольно мил. Но, полагаю, тебе следовало бы сказать ей – по возможности тактично, разумеется, – что у нас не принято сидеть за столом и молчать: ей необходимо научиться поддерживать разговор, слушать, общаться.
– Она достаточно общительна, когда чувствует себя свободно, – возразил Билли. – Думаю, все вы могли бы проявить по отношению к ней немножко больше терпения и великодушия. Устраивает вас или нет, Элинор теперь является частью этой семьи.
– А, вот теперь-то я все поняла! Это нечто вроде наказания для меня, не так ли? Одному Богу известно, чем я заслужила это, – разве только тем, что не родила тебя первым. Тебе не кажется, Билли, что с твоей стороны было не совсем хорошо жениться на девушке, не принадлежащей к твоему классу?
– У меня нет ни денег, ни перспектив, мама; на фронте меня покалечило, и я вряд ли смогу найти работу. К какому же классу в итоге я принадлежу?
– Ты знаешь, что вы всегда можете жить здесь.
– Чтобы Марджори считала каждый проглоченный нами кусок и говорила, что мы проедаем наследство ее мужа? Нет уж, премного благодарен!
С этими словами Билли круто повернулся и направился в свою спальню. Войдя, он застал Элинор перед высоким, на ножках, зеркалом, разглядывающей свое отражение полными слез глазами.
– Мне так грустно, Билли… Я так мечтала понравиться твоей семье!
– Ну что ты, глупышка! Они все в восторге от тебя. Он подошел к ней сзади, притянул к себе, обнял и принялся поглаживать ее грудь сквозь тонкую ткань ночной рубашки.
Несмотря на слова Билли, Элинор знала, что она правильно поняла то, что невольно подслушала. Она чувствовала себя униженной, чужой и ненужной среди этих людей, которые без малейшего усилия со своей стороны давали понять ей их превосходство. Впервые за долгое время она ощутила, как же далеко ее родной дом.
Билли тихонько спустил с ее плеч ночную рубашку, но на этот раз Элинор не сразу ответила на его ласки: слишком уж сильно было ее возмущение. Она была американкой, она только что вернулась живой с войны, – она честно заработала свое место под солнцем. И не собиралась позволять этим надменным, словно живущим в ином столетии британцам, которые кичатся знатностью и положением, доставшимися им даром, так унижать ее. Они смотрят на нее сверху вниз только потому, что она вышла из простой, скромной семьи, зарабатывавшей на жизнь собственными руками. Ну, тан она им покажет!
Но она не подозревала, насколько глубокий след оставили в ней годы, проведенные рядом с отцом, и какое роковое влияние окажет все это на ее будущее и на ее способность „показать им".
Даже после того как они достаточно уютно устроились в собственной квартире, Билли продолжал навещать Ларквуд так часто, как только мог. Родные стены придавали ему уверенности в себе, служили убежищем от мира, предъявлявшего требования, с которыми он не был еще готов встретиться лицом к лицу. Дома он явно ощущал себя равным среди равных, и Элинор оставалось только мечтать о том, чтобы чувствовать себя так же свободно и уверенно при встречах с семьей О'Дэйр.
– Я ощущаю, что я другая, не такая, как они, – как-то призналась она Билли в очередной их приезд в Ларквуд, когда они уже были в постели. – Иногда мне начинает казаться, что они хотят, чтобы я чувствовала себя так.
– Да нет, что ты, детка, – успокоил ее Билли, гладя ее тело, словно приободряя. – Просто ты еще не привыкла к нашим английским манерам.
– Но я всегда чувствую себя с ними так, – растерянно сказала Элинор. – А вот в училище все совсем наоборот – там мне хорошо и спокойно. Там я такая, как все.
Элинор посещала теперь вечерние занятия в политехникуме, надеясь, что образование позволит ей хоть немного сократить дистанцию между собою и высокомерными родственниками Билли.
– Такая ты и есть, – прошептал Билли, лаская ее.
– Нет, ты не понимаешь, – вздохнула Элинор. – Ты-то умеешь быть самим собой где угодно.
Однако она ошибалась. Конечно, Билли был настоящим джентльменом с безукоризненными манерами и воспитанием; он был красив, в нем была чувственность и грация молодого, сильного животного. Он уже успел постичь всю полноту жизни и не собирался отказываться от этого и дальше, трезво оценивая свои природные и благоприобретенные качества. Единственным, чего он не сознавал или, во всяком случае, предпочитал не признавать, была его собственная страшная лень.
В самом деле, он выглядел человеком весьма искушенным, для которого в мире не осталось (или почти не осталось) тайн. Еще до войны он успел получить в лондонских гостиных и бальных салонах репутацию обаятельного молодого человека и блестящего собеседника.
Однако в мужском мире лондонских клубов Билли котировался совсем по-другому. Там считалось, что каждый из полов имеет свое собственное, четко отграниченное предназначение. Для мужчин это – спорт, опасность, игра, беседа и взаимная поддержка. Женщины же – источник плотских наслаждений, создательницы домашнего уюта и производительницы детей. В этих клубах к Билли относились иначе, чем к его отцу или старшему брату, которых там все тан уважали; его же считали человеком не очень надежным и не слишком разборчивым, едва ли не неджентльменом, но зато чересчур уж сведущим во всем, что касалось прекрасного пола. Особо ревнивые величали его „дамским угодником".
Билли, казалось, не придавал значения подобным отзывам. Он, по-видимому, почитал своим долгом и обязанностью очаровывать всех женщин, какие только встречались на его пути, – от совсем юных, лишь начинавших выезжать, до почтенных замужних дам. Его самоуверенность выглядела поистине несокрушимой.
В обитых плюшем борделях предвоенного Лондона беспечная щедрость Билли, его желание доставить удовольствие и своей партнерше, далеко не всегда встречающееся в мужчинах, его подвиги в постели, а также его склонность к изучению человеческой плоти, которая проявлялась порою деликатно, а порой и грубо, сделали его любимцем шикарных проституток. Для Билли сексуальное наслаждение состояло не только из вожделения, но также и из недозволенных игр и извращенного любопытства. Он был настолько же изобретателен, насколько нещепетилен, и настолько же безрассуден, насколько безнравствен. В постели он был практически неотразим.
Однако послевоенный Лондон был уже не тот, что прежде, особенно для женатого мужчины без единого пенни в кармане.
Поначалу будущее не слишком беспокоило Билли. Он увлеченно строил планы быстрого обогащения, один великолепнее другого, и говорил о них Элинор так уверенно, что она тоже уверовала в них – на некоторое время. Но мало-помалу она стала понимать, что ее живой и подвижный как ртуть Билли – человек опрометчивый, непрактичный, незрелый и в общем-то беспомощный, и сделан он совсем не из того теста, из которого делаются преуспевающие бизнесмены. В конце концов он начал искать работу, но безуспешно.
Тем не менее им все-таки нужно было как-то устраиваться, и Билли нашел на Эрлз-Корт-сквер дешевую, обшарпанную двухкомнатную квартирку с одной общей ванной. „Ладно, – сказал он, – на несколько недель сойдет". И Элинор со всем энтузиазмом молодой жены и хозяйки старалась превратить это безрадостное жилище в уютное семейное гнездо. Однако, несмотря на все ее усилия и поддержку, Билли все больше падал духом, и его былая уверенность в себе таяла на глазах.


Однажды утром, через полгода после окончания войны, Элинор, еще в постели, украдкой наблюдала за бреющимся Билли. Ей еще не исполнилось двадцати, а она уже готовилась стать матерью, и ей было страшно и мучительно видеть, как некогда бесстрашный, бесшабашный и напористый молодой летчик, за которого она выходила замуж, с каждым днем становится все мрачнее, все больше замыкается в себе, в собственном озлоблении и апатии. Ей так хотелось помочь мужу выбраться из этой трясины отчаяния, успокоить его, заставить снова поверить в себя… Но ей не хватало смелости.
– Ты можешь обойтись без этих укоризненных взоров? – буркнул Билли, встретив взгляд Элинор в зеркальце для бритья.
– Милый, я просто немного беспокоюсь. Ты выглядишь таким усталым… – она уже научилась не говорить лишнего.
На самом деле ей хотелось сказать ему другое: „Мы выбрались живыми из этой мясорубки, и над нами уже не висит угроза в любой момент быть разорванными на куски. И мы не умрем с голоду, пока в Ларквуде есть чем кормить прислугу!" А главное – они вместе, и им хорошо вдвоем, они сумеют поддержать и ободрить друг друга в трудную минуту жизни. В конце концов, разве не для этого женятся люди? Поддерживать и оберегать свою половину любовью, вместе прорываться сквозь жизненные бури – это ведь гораздо важнее, чем быть рядом в безоблачные дни.
Элинор еще не успела понять, что Билли – некогда блестящий плейбой, потом боевой летчик, дерзкий и неустрашимый в воздушных схватках, – просто-напросто не подготовлен к реальной жизни, к ее негромкой повседневной борьбе. На поле этой битвы он не был сильным бойцом, чей дух лишь закаляют неудачи, и каждое новое поражение повергало его во все большее уныние.
Билли вгляделся – глаза в глаза – в свое отражение в зеркальце для бритья – том самом, где день за днем, год за годом видел себя, отмечая, как в некогда юношески свежем лице красивого парня все более проступают черты зрелого, уверенного в себе мужчины. Однако постепенно – уже после окончания войны, после его женитьбы на Элинор – это выражение надменной самоуверенности сменилось выражением тревоги, а вскоре и отчаяния, по мере того как Билли безуспешно пытался найти свое место в послевоенном мире. Неудача наполняла его душу стыдом, лишала самоуважения, мужской силы. Что, где, в какой момент разладилось в его жизни? Когда-то действительно блестящий представитель „золотой молодежи", он до сих пор не мог поверить, что боги отвернулись от него. Ведь они были так добры и снисходительны к нему, дав ему высокое происхождение, прекрасную внешность, сильное тело. Кто, если не они, охраняли его в воздухе? И ведь он не просто вернулся живым с войны – его называли героем.
Однако теперь боги, казалось, потеряли к нему всякий интерес и предоставили ему барахтаться самому в послевоенном чистилище, где герои шли по пенни за пару и где не было работы.
Сначала Билли пытался найти службу, связанную с авиацией, но то же самое делали и все остальные бывшие летчики, многие из которых обладали, в сравнении с ним, тем преимуществом, что не имели ранений. А рабочих мест было так мало, и это – ирония судьбы! – именно в авиации, отрасли, которая, по глубокому убеждению Билли, должна развиваться особенно быстро благодаря перспективам перевозки почты и, возможно, даже пассажиров.
Как бы то ни было, подходящей работы для Билли не находилось, и он чувствовал себя униженным. Ведь его лишали возможности выполнять основную обязанность мужчины – заботиться о своей жене и семье!
Глядя на угрюмое лицо Билли, с которого теперь не сходило выражение разочарования, Элинор подумала: как хорошо, что она знает, по крайней мере, один безотказный способ поддержать уверенность мужа в себе.
Эту уверенность Билли обретал только в постели. Лишь там – пусть ненадолго – он чувствовал себя сильным, способным противостоять всему свету и решать все проблемы: ощущение, которое он уже давно перестал испытывать в обычной жизни. Любовь делала его всемогущим, давала ему власть – то, к чему он так стремился.
Когда Билли, закончив править бритву, оглянулся, Элинор по-прежнему лежала, томно раскинувшись в постели. Она улыбнулась мужу:
– Все-таки я никогда не видела других таких глаз, как твои: они у тебя цвета морской воды над светлым песчаным дном, и в них полно тайн. Потому-то все наши сестры милосердия и были влюблены в тебя без памяти. Но повезло только мне.
Поймав в зеркальце взгляд Элинор, Билли усмехнулся. Он понял ее приглашение. Он стер со щек мыльную пену, повернулся и направился к постели.


С каждым новым месяцем беременности Элинор Билли становился все более раздражительным. Она, разумеется, считала виноватой себя, поскольку теперь не могла доставлять мужу столь же полное удовлетворение в постели, как раньше. Однако на самом деле она никогда не могла дать ему того, в чем он действительно нуждался: самоуважения.
Если первое время Билли просто ходил мрачный, то чем дальше, тем чаще у него стали возникать резкие смены настроения; он срывался сам и срывал зло на Элинор, вполне сознательно стараясь задеть ее как своим тоном, так и словами. А Элинор от этого все больше терялась, и голова у нее шла кругом. Что стало с этим человеком, который сумел сделать для нее любовь такой реальной, почти осязаемой? А теперь, казалось, он вовсе не любил ее, и это настолько мучило и угнетало Элинор, что ей стоило огромного труда заставлять себя делать какую-то работу. Еще год назад она ни за что и никому не позволила бы обращаться с собой подобным образом, но теперь ей и в голову не приходило взбунтоваться – Билли и беременность заполнили собой все, не оставляя места даже мысли о сопротивлении. И понемногу былая живость и энергия Элинор исчезали, уступая место отчаянию.
Билли, поглощенный – почти по-детски – исключительно собой и собственными делами, стал для Элинор хозяином и господином. Если он хотел, чтобы она сделала что-либо, она знала, что должна немедленно бросить все, чем бы ни была занята в тот момент, и кинуться выполнять желание Билли; в противном случае он становился злым и угрюмым. Кроме того, Билли, мучимый неуверенностью в себе, все время должен был самоутверждаться и делал это, напоминая жене о том, что он, мужчина, обладает жизненным опытом и знаниями, которых она, женщина, не имеет. Он издевался над ее скромным происхождением и однажды, знакомя Элинор с каким-то своим другом, сказал: „А это моя американская деревенщина". Билли прямо-таки наслаждался ее беззащитностью и неспособностью сразиться с ним его же оружием – метким, легким, рассчитанно жестоким словом.
Элинор только и оставалось, что терпеливо, молча наблюдать, как сражается Билли со своими демонами, все чаще находя утешение в выпивке. Напившись, бывший неотразимый плейбой становился плаксивым и агрессивным, принимался оскорблять жену – по счастью, только словесно. Однако на другой день с по-детски искренним раскаянием молил ее о прощении – и всегда выглядел удивленным и обиженным, если Элинор не прощала его сразу.
Сокрушенный вид мужа трогал Элинор, а его мальчишеские ухватки смешили; и вот этими двумя средствами Билли всегда добивался от жены того, чего хотел. Когда же (что случалось весьма редко) они не срабатывали, Билли напускал на себя угрюмость, и Элинор тут же буквально съеживалась под его суровым взглядом. Иногда ее робость раздражала Билли, иногда возбуждала, но в любом случае подобные эпизоды заканчивались одинаково – в постели. Там Билли всегда получал прощение.
Однако, несмотря ни на что, не было средства, способного заставить его перестать чувствовать себя неудачником и вновь поверить в свои силы.
За пределами дома Билли ощущал себя никчемным и беспомощным и компенсировал это, становясь диктатором в его стенах. Подобно тому как, когда начальник кричит на секретаршу, а секретарша срывает зло на мальчишке-рассыльном, тот, не имея других жертв, дает пинка ни в чем не повинной кошке, Билли изливал свою злость и отчаяние на единственного человека, готового сносить его выходки, – на свою жену. И презирал ее за то, что она позволяет ему это.
Элинор же еще от матери, безропотно переносившей тиранию мужа, усвоила, что мужчина наделен властью изначально – просто в силу своей мужской природы, и поняла, хотя и не вполне отчетливо, что если бородатый Бог – это высшая вселенская власть, перед которой склоняется все и вся, то в масштабе дома такой властью является муж. От матери усвоила Элинор и то, что каждой женщине нужен мужчина и что лучше иметь рядом деспота и хама, чем не иметь никого. В конце концов, утешала она себя, Билли никогда не поднимал на нее руку, как делал в свое время ее отец; во всяком случае, теперь жизнь ее гораздо менее ужасна, чем в детстве и ранней юности.
Однажды Билли опоздал к воскресному обеду – главному семейному событию за неделю – и пришел уже под вечер, когда закрылись все пивные. Элинор, вынув из духовки баранью ногу, пересушившуюся от долгого ожидания, подала ее на стол.
– Это я есть не собираюсь, – проговорил Билли, делая упор на слове „это". Он подхватил баранью ногу и швырнул ее об стену.
Молча, широко раскрытыми глазами смотрела Элинор на жирные темные пятна на обоях и на струйки соуса, стекающие по стене. И вдруг она вспомнила, что такое уже случалось в ее жизни.
Был День благодарения, и одиннадцатилетняя Нелл помогала матери готовить праздничный обед. Заметив, что младший братишка собирается сунуть палец в миску с клюквенным соусом, она шлепнула его по руке, и Пол заорал так, что прибежал из амбара отец.
Увидев ревущего сына, Мариус бросился к Нелл и залепил ей пару пощечин. Когда он повернулся к Полу, чтобы успокоить его, Нелл хотела незаметно выбраться из кухни, но Мариус рванул ее за плечо.
– Куда это ты собралась?! – рявкнул он. Сняв свой кожаный ремень, он сел, бросил Нелл к себе на колено и грубо содрал с нее панталоны.
– Она не виновата! – закричала мать. – Не надо! Сегодня ведь День благодарения!
Однако отец, не обратив никакого внимания на ее слова, вытянул Нелл ремнем. Девочка вскрикнула от боли – отец всегда порол ее основательно. Мать, расплакавшись, выбежала из кухни.
– Смотри, дрянь, что ты наделала! – крикнул Мариус дочери. – Ты испортила нам весь День благодарения! – И, схватив со стола блюдо с индейкой, швырнул его об шкаф. Дрожа от страха, смотрела Нелл, как жир и соус, медленно стекая, образуют лужицу на полу…
И вот теперь тот же страх сотрясал тело Элинор, когда она смотрела, как струйками стекает по стене соус. Она услышала, как за Билли хлопнула входная дверь. Она все еще отказывалась поверить, что, как и мать, связала свою жизнь с деспотом и хамом, но выходки Билли повергали ее в такой же ужас и ту же безнадежность, что и – в свое время – выходки отца. Она панически боялась неодобрения Билли, его всевозрастающей холодности и презрительного отношения, его жестоко ранящего сарказма. И чем больше был ее страх, тем более, казалось, чувствовал Билли свое превосходство над ней.
В общем, Элинор пришлось заново учиться быть стоиком. Как когда-то в детстве, в особенно тяжелые для нее минуты она старалась стать как можно более незаметной, буквально сжимаясь в комок, чтобы лишний раз не привлечь к себе внимание мужа, силясь не принимать близко к сердцу его издевательства, как много лет назад издевательства отца. Это привычное боязливое непротивление делало ее легкой жертвой.
Так постепенно былая робость и забитость, дремавшие в глубине души Элинор все годы войны, которая потребовала от нее совсем иных качеств – мужества и решительности, – снова выплыли на поверхность.
Все детство и юность Элинор прошли под знаком грубой, жестокой и абсолютной власти отца. Теперь все повторялось чего бы ни потребовал от нее Билли, она почти всегда беспрекословно выполняла его волю.
Особенно наслаждался Билли своей полной и абсолютной властью над Элинор в постели. Для него секс, кроме всего прочего, был средством держать жену в повиновении, подавлять ее волю, карать и вознаграждать и при этом никогда не давать ей уверенности в себе. Ибо Билли хорошо знал, что женщина, неуверенная в себе, всегда покорна, а уверенной не очень-то покомандуешь. После рождения сына изобретательность Билли подсказала ему новую тактику: ему стала доставлять особое удовольствие его способность по своему желанию – быстро или, наоборот, мучительно медленно – доводить Элинор до оргазма. Ему придавало уверенности ощущение своего мужского всемогущества, сознание того, что в любой момент его преднамеренная жестокость или неожиданная нежность могут превратить Элинор в трепещущий, обезумевший комок плоти.
Между тем Элинор, хотя и бессознательно, была даже рада тому, что муж, отстраняя ее от принятия каких бы то ни было решений и обрекая, в общем-то, на роль слепой исполнительницы его желаний, тем самым освобождал ее от всякой ответственности – как в сексуальном, так и во всех других отношениях. Для нее Билли был неким всемогущим и всеподавляющим высшим существом, несшим в себе какую-то скрытую угрозу, возбуждавшую ее подобно тому, как возбуждает опасность, исходящая от пусть и укрощенного, но так и не ставшего ручным зверя. Эту угрозу она ощущала в каждом слове, каждом движении Билли, и особенно когда они были в постели. Это абсолютное сексуальное господство Билли над Элинор не поколебалось даже тогда, когда финансовое положение семьи начало понемногу улучшаться.
После долгих мытарств, уже в 1921 году, благодаря содействию одного из влиятельных друзей семейства О'Дэйр, Билли получил место в отделе светской хроники лондонской газеты „Дейли глоб". Любивший, как всякий ирландец, поговорить, он был прямо-таки создан для этой работы, поскольку умел болтать с кем угодно и о чем угодно; он легко сходился с людьми, а его обаяние плюс столь важное для журналиста умение выслушивать собеседника сочувственно и заинтересованно помогали ему преодолевать любые социальные барьеры. И тем не менее имелось одно „но": присутствуя на всех светских приемах и раутах, Билли – так же как и другие – знал, что между ним и всеми остальными лежит некая граница, которую нельзя переступить: они были гостями, он – служащим, которому платили за его работу.
Разумеется, Билли никогда не брал с собой Элинор, да, честно говоря, она и сама никогда не испытывала желания сопровождать его: то был его мир, где она ощущала бы себя чужой. Единственное, что ей не нравилось в его работе, это то, что каждый вечер, кроме воскресений, она оставалась дома одна. Кроме того, „в силу профессиональных обязанностей" Билли теперь приходилось постоянно выпивать, со всеми вытекающими отсюда последствиями; однако Элинор все равно считала, что новое положение лучше для Билли, не понимая, насколько тяжело ему чувствовать себя чужаком в том мире, к которому он принадлежал по рождению. Она испытывала облегчение при мысли о том, что муж наконец пристроен и что больше нет нужды брать взаймы деньги у его старого приятеля Джо Гранта, служившего ныне клерком в одной из адвокатских контор Лондона.
Элинор подозревала, что Билли, никогда без крайней надобности не набросавший более одного-двух абзацев, да и то весьма легкомысленного толка, вполне способен, если захочет, писать серьезные статьи. Один из коллег Билли также сказал ей как-то, что у ее мужа явные задатки хорошего театрального критика; но Билли никогда не давал себе труда, смотря спектакль, сосредоточиться на нем настолько, чтобы потом написать рецензию. Он не любил работать по-настоящему: театр для него был только развлечением, так же как и следовавшие за премьерами ужины в ресторане, шикарные обеды или недавно появившиеся и потому особенно притягательные ночные клубы.
В свое время Билли считался молодым человеком с большими амбициями и большим будущим, и таким его знали, казалось, все; теперь же, хотя сам он был знаком со всеми, друзей у него, в общем-то, не было. Он отчетливо сознавал, что его путь – это дорога в никуда и что в жизни ему ничто не светит. Поэтому его обаяние и улыбки предназначались, как правило, только тем людям, с кем он встречался в городе; дома же на лицо его неизменно ложилось, словно привычная маска, подавленное и мрачное выражение, сквозь которое лишь изредка проглядывало что-то сердечное и доброе.
Однако, несмотря ни на что, Элинор каким-то образом умудрялась чувствовать себя счастливой. Ей нравилось жить в большом городе, и она быстро оценила все преимущества лондонской жизни. Она вела хозяйство, убирала, стирала, готовила, нянчила маленького Эдварда, а в свободные минуты зачитывалась романами, взятыми за небольшую плату в местной библиотеке. Эти книги (героини которых никогда не носили платьев, купленных в магазине подержанных вещей, а герои были настолько добры и деликатны, насколько хороши собой) дарили ей драгоценную возможность хоть ненадолго отвлечься от проблем и тяжелых мыслей, когда она ждала ребенка, а Билли не мог найти работы. Теперь она читала эти романтические истории вечерами, в ожидании Билли, поскольку не могла заснуть, пока мужа не было рядом.
Однажды он явился домой в четыре часа утра, громко хлопнув дверью.
– Тише, тише! – зашептала Элинор. – Ты разбудишь ребенка! Где ты был так долго?
– Кончай зудеть, – зевнув, оборвал ее Билли и принялся вынимать запонки из манжет рубашки.
– Что значит „зудеть"? – возмущенно прошептала Элинор.
– Это значит, что мне надоело твое постоянное ворчание, твои косые взгляды и твои идиотские претензии, – ответил Билли, стягивая носки. – Этот носок нужно заштопать, – по его голосу и движениям чувствовалось, что он изрядно выпил.
Это было уже слишком. Хоть раз Элинор должна была высказать мужу все, что думала. Соскочив с кровати, она, сердито подбоченясь, стала перед ним, в тонкой, персикового цвета ночной рубашке и кимоно, едва скрывавших очертания ее тела.
– Тебе не кажется, что ты перегибаешь палку? – сдерживаясь, чтобы говорить тихо, спросила она. – Разве тебя не интересовало бы, где бываю я, если каждый вечер я бы оставляла тебя одного дома?
Обернувшись, Билли пристально посмотрел на жену. Его взгляд задержался на ее груди, лишь слегка прикрытой персиковым шифоном. Билли глянул на часы, усмехнулся и шагнул к Элинор.
Едва лишь его рука скользнула под тонкую ткань, Элинор почувствовала, что ее соски твердеют; тело, как всегда, предало ее. Гнев ее мгновенно растаял. Губы Билли ласкали ее ухо, ее шею. У Элинор закружилась голова, все смешалось перед глазами. Ссора была забыта.
– У тебя там все как надо? – шепотом спросил Билли.
Вскоре после рождения Эдварда он заставил Элинор сходить в Холлоуэй, магазин, где доктор Мэри Стоупс давала женщинам бесплатные советы и дешевые противозачаточные средства.
– Да, – еле слышно ответила Элинор. Значит, она ждала его с надеждой.
Одной рукой сбрасывая с постели свою одежду, другой он притянул к себе Элинор. Ее кимоно соскользнуло на пол; всем телом Элинор ощутила сильное, горячее тело мужа.
Когда Билли опустил ее на постель, Элинор хотела стянуть с плеч тонкие бретели ночной рубашки.
– Не надо, не снимай, – шепнул Билли, щекоча ей грудь кончиком языка.
Его правая рука гладила ее бедра под розовым шифоном, потом проникла под него. Билли нашел крошечный клитор и ощутил, как он твердеет под его пальцами.
– Ложись на меня, – приказал он жене. – А теперь раздвинь ноги – как можно шире.
На этот раз Элинор достигла оргазма намного скорее, чем обычно.


Невыносимым мучением для Элинор было видеть, что муж недоволен ею. Однажды воскресным вечером, когда Билли упрекнул ее за недостаточно хорошо, по его мнению, выглаженные рубашки, она тут же бросилась готовить его любимое блюдо. А потом, после обеда, нежно провела пальцем по его щеке – таким образом обычно она деликатно давала ему понять, что хочет близости.
Но Билли, нахмурившись, резко отдернул голову. В первый момент Элинор по привычке подумала, что, вероятно, она в чем-то провинилась, во второй – а, собственно, в чем? Ответа она, разумеется, не нашла, но чувство вины и стыда за свое слишком откровенное приглашение осталось.
Билли усмехнулся про себя. Он знал, что любое выражение его неодобрения приводило Элинор в панику, а вследствие этого – в полное повиновение.
Спустя несколько дней, поразмыслив над происшедшим, Элинор решила повести себя с Билли подобным же образом. Когда муж положил руку ей на грудь, она слегка отстранилась – ей хотелось видеть его реакцию.
Билли рассмеялся. Подхватив жену на руки, он отнес ее в постель, положил и молча, сосредоточенно, расстегивая пуговицу за пуговицей, раздел.
Элинор, твердо решившая не поддаваться, лежала неподвижно, изо всех сил стараясь не реагировать на его прикосновения.
Склонившись над Элинор, Билли коленом раздвинул ей ноги и ощутил ее трепет и влажное тепло.
– Вот видишь, ты напрасно стараешься, – сказал он. – Я всегда знаю, когда ты хочешь меня.
В этот раз он обошелся с ней особенно грубо. И когда, задыхаясь и рыдая в экстазе, она открыла глаза, его лицо, плывшее где-то над ней, улыбалось.
– Тебе придется запомнить, кто из нас хозяин, – мягко сказал Билли, при этом больнее обычного ущипнув ее соски.


Хотя в их эротической жизни по-прежнему господствовала страсть, некоторые требования Билли немало смущали и приводили Элинор в растерянность. Он предпочитал, чтобы в постели его партнерша была полураздета, а не совсем обнажена, и вдобавок заставлял жену надевать толстые, черные, как у школьницы, чулки, а не тонкие шелковые – самые ее любимые и нарядные.
Как-то летним вечером Билли вернулся домой с подарком для Элинор. Открыв коробку, она обнаружила белый, почти детский халатик и такой же детский фартучек.
– О Билли! – В ее возгласе слились разочарование и смущение. – Неужели ты хочешь, чтобы я надела это? Такие вещи я носила, когда была девочкой и ходила с косичками.
– Ну, так заплети себе косички, – спокойно ответил Билли.
– Но…
– Хватит! Если хочешь доставить мне удовольствие – заплети себе косички.
– Нет.
– Ладно. Тогда я пойду к той, которая это сделает, – и Билли вышел, насвистывая.
Он вернулся на следующий день, в шесть утра. Ступал он не слишком твердо, язык его заплетался, от одежды разило крепкой смесью висни и табака. Когда он разделся, Элинор ощутила сильный запах духов. В глазах ее отразились ужас и боль, и, уловив это выражение, Билли рассмеялся:
– Ты ведь не захотела быть со мной.
Весь день Элинор проплакала от стыда и горя, крепко прижимая к себе сынишку.
Целый месяц Билли не прикасался к ней.
Этот месяц был настоящим адом для Элинор. Все ее тело тосковало по Билли, жаждало его: ее соски болели, бедра начинали вздрагивать при одном воспоминании о том, как его рука, слегка поцарапав ногтями живот, привычным движением пробирается между ними. Ночами, одинокая в опустевшей супружеской постели, она ворочалась, не в силах уснуть, металась и била кулаками в подушки, представляя, как Билли проделывает с другой то, что делал с ней в минуты близости.
На исходе четвертой недели ее вынужденного монашества, воскресным вечером, Элинор несмело вошла в комнату, где сидел Билли, и остановилась перед ним. На ней был белый халатик, передник и толстые черные чулки, волосы заплетены в косички.
– Так тебе нравится? – смущенно спросила она. Она долго вспоминала свое удивление при виде того, каким мощным стимулом для страсти Билли оказался этот детский антураж.
Совращение невинности – или хотя бы игра в него – доставляло Билли, пожалуй, наибольшее сенсуальное удовольствие и разжигало его как ничто другое. Мало-помалу отношения их перестали быть отношениями мужчины и женщины, превратившись в отношения опытного соблазнителя и доверчивого ребенка, поскольку теперь и на людях Элинор приходилось вести себя так, как будто она все еще совсем юная, неопытная, скромная до робости невеста, которая не смеет поднять глаз. Билли нравилось видеть ее такой – мягкой и покорной, однако оба они знали, какой огонь страсти пылает под ее опущенными ресницами.
Еще только однажды Элинор сделала попытку возразить против своего детского одеяния. Уже облаченная для ночных утех – на ней был только белый, весь в оборочках, передник и длинные черные чулки, – она вдруг остановилась на полпути к кровати и проговорила не слишком уверенно:
– Билли, я не против того, чтобы надевать это иногда, но ведь не все время же!
– А почему бы и нет?
Он лежал на спине, заложив руки за голову. На его груди и под мышками курчавились светлые волосы, нижняя часть тела была скрыта смятыми простынями.
– Потому… потому что… я чувствую, что ты ведешь себя со мной, как строгий отец с маленькой дочкой… а это ведь нехорошо, ведь правда, Билли?
– Да, пожалуй, это похоже на кровосмесительство. – Билли потянулся и зевнул. – Но, в конце концов, какая разница – чуточку больше разврата, только и всего.
– Разврата? – выговорила Элинор, холодея.
– Конечно. Плотские удовольствия, которые ты так любишь, в свете считаются не чем иным, как развратом. Спроси любую приличную женщину.
– Что ты хочешь сказать? Разве то, что мы делаем, не естественно между мужчиной и женщиной?
– Естественно? Ты прекрасно знаешь, Элинор, что для настоящей леди половой акт – это всего лишь неприятная обязанность. То, что мы с тобой тут выделываем, считается в высшей степени непристойным и шокировало бы всякую приличную женщину, – он рассмеялся. – Ни одна уважающая себя леди не может получать наслаждения от полового акта – только проститутка.
– Но… но… ты же сам научил меня всему этому!
– Потому что тебе это пришлось явно по вкусу. Тебе всегда самой хотелось того, что я предлагал. Я никогда ничего не делал против твоей воли. У тебя душа проститутки, дорогая моя. Ты получаешь удовольствие от любого извращения, которое я тебе предлагаю. Ты прямо-таки дрожишь всякий раз, когда я прикасаюсь к тебе. Ты любишь все это.
– Но… о каких извращениях ты говоришь? Медленно, четко, как по писаному, Билли перечислил те эротические развлечения, в которые вовлекал жену. Явно наслаждаясь ее смущением, он снова улыбнулся:
– Не волнуйся, Элинор. Лично мне нравится твоя развращенность. Но это будет нашей тайной, хорошо?
– Развращенность? – заикаясь, пробормотала Элинор.
Билли засмеялся:
– Я думаю, ты гораздо развратнее меня, дорогая. Но если ты не согласна со мной, давай спросим у других.
Испуг Элинор оказал на него настолько возбуждающее воздействие, что он снова, слово в слово, повторил весь список перечисленных им непристойностей. И, видя виноватое, пылающее от стыда лицо жены, понял, что отныне ему не составит труда склонить или вынудить ее к чему угодно при помощи одного лишь намека на ее недостойное поведение.
Элинор была попросту неспособна противостоять соблазнам, предлагаемым Билли. И уж, конечно, не смела сопротивляться ему, хотя ее мучил горький стыд от того, что она не может превозмочь физических желаний своего тела и так охотно капитулирует перед мужем. Единственным, что как-то спасало ее самолюбие, было выдуманное самооправдание: я не хотела этого, но Билли заставил меня; он мой муж, и мой долг – подчиняться ему.
Разрываясь между наслаждением и стыдом, Элинор чувствовала себя все более виноватой. И все больше подпадала под власть Билли.
А Билли пользовался этим. В душе его по-прежнему сидел маленький мальчик, который ради собственного удовольствия отрывает крылышки у бабочек. А еще глубже – деспот, наслаждающийся своей властью над другим существом.
Иногда, на прогулке, он спрашивал Элинор, заметила ли она красивые глаза или длинные ноги какой-нибудь проходящей мимо девушки, и рассуждал о том, как неплохо было бы встретиться с ней наедине, наслаждаясь явной ревностью жены, которая, невзирая на все усилия, не могла скрыть ее.
А позже, дома, Билли проделывал с Элинор все то, о чем он говорил в отношении незнакомой девушки, по ходу дела нашептывая ей дальнейшие эротические подробности. Он говорил жене, что подобным фантазиям имеют обыкновение предаваться и мужчины, и женщины. „Перестань быть деревенской девочкой, пора тебе стать более искушенной в этих делах", – требовал он.
И Элинор покорилась. Постепенно эротические фантазии Билли против ее воли захватили ее. В конце концов она стала охотно участвовать в этой игре и уже заранее сама предвкушала собственные дальнейшие ощущения, подобно тому как пьяница знает, что он будет испытывать после первых выпитых глотков.
Билли продолжал вести весьма вольный образ жизни, даже не стараясь скрывать от жены свои измены; и чем больше он себе позволял, тем более покорной становилась Элинор. Неуверенная в себе, да и в чем бы то ни было, она жила в постоянном кошмаре от мысли, что может потерять его. Во всех несчастьях Билли виновата была она; одна она отвечала за все последствия и за то, чтобы загладить их. Билли так подмял ее под себя, что она целиком и полностью зависела от него, от его любви.
Кроме того, ее постоянно мучила ревность. С одной стороны, Элинор предпочла бы ничего не знать о любовных похождениях мужа, с другой – испытывала какую-то нездоровую потребность знать все, до мельчайших подробностей. А сам Билли никогда не упускал случая рассказать ей о них, тем самым причиняя боль и одновременно удовлетворяя ее собственное стремление все знать. Он всегда заставлял ее просить об этом. И в конце концов она всегда просила.
Это превратилось в их очередную игру, которой Билли явно наслаждался. Он спрашивал жену: как ты думаешь, что было между мной и такой-то дамой? И, когда она описывала те или иные подробности, он, прерывая ее ревнивые видения, шептал ей на ухо: „Значит, ты подозреваешь, что я сделал вот тан?" – и делал с самой Элинор то, о чем она только что говорила.
Постепенно игра перешла для Элинор в страсть, страсть – в навязчивую идею. Но глубоко внутри таился у нее страх перед возможностью того, что в один прекрасный день одна из уличных знакомых Билли, школьных подруг или тех светских красавиц, с которыми он постоянно общался, вдруг приобретет над ним такую же беспредельную власть, какую он сам имел над Элинор.
На самом деле случайные связи Билли продолжались недолго и так же скоро забывались, но он старался, чтобы Элинор не знала этого. Так, медленно, шаг за шагом, он строил в ее сознании собственный образ – хозяина, мужчины, неотразимо привлекательного, сильного и всемогущего.
Теперь он очень редко говорил жене, что любит ее. Ему нравилось постоянно держать ее в состоянии тревоги и ревности, потому что таким образом было весьма несложно заставить ее исполнить любое его желание. Элинор тосковала по нежным словам, которые почти перестала слышать. А ведь для нее самым главным было знать, что Билли любит ее. И, разумеется, такое же значение имела ее собственная любовь к Билли – единственное, что смягчало ее чувство вины за то наслаждение, которое она получала от секса.
Страх потерять Билли был связан еще и с тем, что Элинор, как многие женщины ее поколения, чувствовала себя беспомощной перед лицом жизни, неспособной справиться с невзгодами, не имея рядом мужчины – каким бы он ни был. У нее не было собственных денег, а устроиться на работу, хотя бы в качестве домашней прислуги, имея на рунах маленького ребенка, было практически невозможно. Так же как и большинство других женщин, она находилась в полной зависимости от своего мужа и потому никогда не позволяла себе отвечать гневом на его выходки, как бы больно они ни ранили ее.
Но как-то утром, моя посуду после завтрака, Элинор вдруг поймала себя на том, что трясет в ярости кружку Билли. Накануне тот, пьяный, ввалился в дом далеко за полночь. Раздеваясь, он задел и свалил на пол стоявшую на тумбочке рамку с фотографией матери Элинор, а потом еще и наступил на нее. Стекло разбилось, а снимок – единственная память Элинор о матери – был безнадежно испорчен.
И тут, вымещая свой гнев на кружке, Элинор внезапно с холодным ужасом поняла, что после выходок Билли ощущает себя точно такой же никчемной и незначительной, уничтоженной и раздавленной, как в свое время после порок, задаваемых отцом.
Но ведь Билли – не тот, неотвратимый в своей жестокости тиран, который искорежил ее детство! Билли – ее муж, ее избранник, ее любимый… разве не так?
Потрясенная этим взрывом собственных эмоций, Элинор приготовила себе чашку чаю и присела за кухонный стол. Почти час она просидела так – неподвижно, перед остывающим чаем. Впервые она задумалась об отношении и ней Билли как таковом, не пытаясь найти ему какого бы то ни было рационального объяснения. На сей раз она не стала закрывать глаза на ту жестокую игру, которую муж вел с ней, подобно кошке, играющей с мышью, и вспоминать, каким милым и обаятельным он был, когда ухаживал за ней. Впервые она задала себе вопрос, почему и отец, и Билли заставляли ее чувствовать себя такой несчастной.
И тут ей пришлось наконец признаться в том, что она давно уже подспудно понимала: так же как и мать, она связала свою жизнь с деспотом и хамом, который всегда будет отравлять ее существование. Ее спаситель превратился в ее мучителя. Слезы хлынули из ее глаз, вся душа изнывала от боли. Уронив голову на чисто выскобленный деревянный стол, Элинор рыдала до тех пор, пока ей не стало трудно дышать и глаза не опухли так, что она почти ничего не видела.
Наконец она подняла голову и постаралась взять себя в руки. Выбора у нее нет: Билли ее муж, Эдвард ее сын, и это ее жизнь. Надо продолжать жить дальше.
Она отринула действительность, ставшую для нее невыносимой, и снова вызвала в памяти романтический образ того Билли, которого полюбила когда-то. Пьяная скотина, буянившая здесь ночью, не была тем Билли, за которого она выходила замуж. Настоящий Билли был тот, другой, – красивый, обаятельный, отважный, который глядел на нее с фотографии, стоящей на тумбочке. Просто у него сейчас трудный момент – он вынужден заниматься работой, недостаточно хорошей для него. Естественно, он переживает. Она, Элинор, выбросит из головы все дурные мысли и будет думать только о том, как помочь Билли. Со временем все непременно станет на свои места. Обязательно.



загрузка...

Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману -



Отлично
- Кэтти
30.09.2009, 17.51





отличная книга
- оксана
8.01.2010, 19.50





Очень интересная и жизненная книга. Очень понравилось.
- Natali
30.01.2010, 8.55





Цікаво,яку ви книжку читали, якщо її немає???
- Іра
28.08.2010, 18.37





класно
- Анастасия
30.09.2010, 22.13





мне очень нравится книги Тани Хайтман я люблю их перечитывать снова и снова и эта книга не исключение
- Дашка
5.11.2010, 19.42





Замечательная книга
- Галина
3.07.2011, 21.23





эти книги самые замечательные, стефани майер самый классный писатель. Суперрр читала на одном дыхании...это шедевр.
- олеся галиуллина
5.07.2011, 20.23





зачитываюсь романами Бертрис Смолл..
- Оксана
25.09.2011, 17.55





what?
- Jastin Biber
20.06.2012, 20.15





Люблю Вильмонт, очень легкие книги, для души
- Зинулик
31.07.2012, 18.11





Прочла на одном дыхании, несколько раз даже прослезилась
- Ольга
24.08.2012, 12.30





Мне было очень плохо, так как у меня на глазах рушилось все, что мы с таким трудом собирали с моим любимым. Он меня разлюбил, а я нет, поэтому я начала спрашивать совета в интернете: как его вернуть, даже форум возглавила. Советы были разные, но ему я воспользовалась только одним, какая-то девушка писала о Фатиме Евглевской и дала ссылку на ее сайт: http://ais-kurs.narod.ru. Я написала Фатиме письмо, попросив о помощи, и она не отказалась. Всего через месяц мы с любимым уже восстановили наши отношения, а первый результат я увидела уже на второй недели, он мне позвонил, и сказал, что скучает. У меня появился стимул, захотелось что-то делать, здорово! Потом мы с ним встретились, поговорили, он сказал, что был не прав, тогда я сразу же пошла и положила деньги на счёт Фатимы. Сейчас мы с ним не расстаемся.
- рая4
24.09.2012, 17.14





мне очень нравится екатерина вильмон очень интересные романы пишет а этот мне нравится больше всего
- карина
6.10.2012, 18.41





I LIKED WHEN WIFE FUCKED WITH ANOTHER MAN
- briii
10.10.2012, 20.08





очень понравилась книга,особенно финал))Екатерина Вильмонт замечательная писательница)Её романы просто завораживают))
- Олька
9.11.2012, 12.35





Мне очень понравился расказ , но очень не понравилось то что Лиля с Ортемам так друг друга любили , а потом бац и всё.
- Катя
10.11.2012, 19.38





очень интересная книга
- ольга
13.01.2013, 18.40





очень понравилось- жду продолжения
- Зоя
31.01.2013, 22.49





класс!!!
- ната
27.05.2013, 11.41





гарний твир
- діана
17.10.2013, 15.30





Отличная книга! Хорошие впечатления! Прочитала на одном дыхании за пару часов.
- Александра
19.04.2014, 1.59





с книгой что-то не то, какие тообрезки не связанные, перепутанные вдобавок, исправьте
- Лека
1.05.2014, 16.38





Мне все произведения Екатерины Вильмонт Очень нравятся,стараюсь не пропускать ни одной новой книги!!!
- Елена
7.06.2014, 18.43





Очень понравился. Короткий, захватывающий, совсем нет "воды", а любовь - это ведь всегда прекрасно, да еще, если она взаимна.Понравилась Лиля, особенно Ринат, и даже ее верная подружка Милка. С удовольствием читаю Вильмонт, самый любимый роман "Курица в полете"!!!
- ЖУРАВЛЕВА, г.Тихорецк
18.10.2014, 21.54





Очень понравился,как и все другие романы Екатерины Вильмонт. 18.05.15.
- Нина Мурманск
17.05.2015, 15.52








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100