Читать онлайн Окрась это в черное, автора - Коллинз Нэнси, Раздел - 13 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Окрась это в черное - Коллинз Нэнси бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9 (Голосов: 5)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Окрась это в черное - Коллинз Нэнси - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Окрась это в черное - Коллинз Нэнси - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Коллинз Нэнси

Окрась это в черное

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

13

Нью-Йорк
Два голоса в телефоне:
– Она здесь.
– Ты уверен, что это она?
– Абсолютно уверен. У меня нет никаких сомнений.
– Отлично. Я знал, что она приедет, получив вырезки. Но будь осторожен. Она смертоноснее всех, с кем тебе доводилось встречаться, мой мальчик.
– Знаю. Потому-то она меня так и манит.
* * *
В комнате кто-то есть.
Это даже не мысль, скорее чувство. Ощущение, полученное дремлющим сенсорным аппаратом и переданное в подсознание. Это на самом деле или только снится?
Да проснись ты, кретинка! -верещит Другая, решая указанный вопрос раз и навсегда. – Мы не одни!
Соня вскочила, выставив клыки, волосы встали дыбом, как шерсть на шее кота. Нет времени гадать, как ее нашли. Нет времени гадать, почему не сработали ловушки. Она припала в низкую стойку, предупреждающе зашипев на незваного гостя в кожаном мягком кресле.
– Совершенно лишние театральные эффекты, миледи, – вкрадчиво произнес Дзен. Страха не было в его глазах. Настороженность – да, была, но страха не было. – Я не замышляю вам вреда.
– Если так, что вы здесь делаете?
– Мои наниматели хотели знать, где у вас гнездо. Они мне сказали пустить за вами «хвост» – вы его, разумеется, помните. Однако меня бояться вам не надо. Я не скажу им, что знаю место вашего дневного отдыха.
– К чему ты клонишь, ренфилд?
Дзен оскорбление выпрямил спину, в глазах его мелькнуло возмущение.
– Я не ренфилд.
– Ты – человек, работающий на вампиров. По моему словарю такая штука называется «ренфилд». По-вампирскому, кстати, тоже.
От этого он еще сильнее вскинулся:
– Я сам себе хозяин, черт вас побери! Я работаю на Луксора и Нюи, поскольку это соответствует моим целям, а не потому, что они защелкнули рабский ошейник на моем разуме!
– Тем больше оснований вам не доверять. Ренфилды по крайней мере не властны над тем, что они делают. Вы же, скорее, – головной баран. Заманиваете своих собратьев-людей на благо напарников-вампиров и набиваете себе карманы!
Светло-синие глаза Дзена будто потемнели, когда он исподлобья глянул на Соню.
– Я не ренфилд и не головной баран. Я такой, как вы.
– Ты совсем не такой, как я!
– Может, да, может, нет. Но вы ошиблись, определяя мой вид. Я не человек – я дхампир.
Соня повернулась к нему и посмотрела пристальнее.
– Дхампир? Я что-тослышала об этом. Предположительный побочный продукт спаривания вампиров с людьми.
Дзен огладил заплетенные локоны – будто Медуза успокаивает своих змей.
– В мире очень мало представителей моей породы. Как я уже сообщил, я дхампир. Моя мать была человеком...
– А отец вампиром? Не может быть. Вампиры – мертвецы, у них сперма безжизненна. Пусть они способны на эрекцию, даже на эякуляцию, но к размножению они не способны.
– Мне хорошо известна прокреативная слабость живых мертвецов, – фыркнул Дзен. – Если вы позволите мне продолжить, я объясню. Мой биологический отец был вполне человеком, хотя я понятия не имею, кто он был, да это и не важно. Моя мать была проституткой – из Уайтчепеля. Очевидно, моим отцом оказался какой-то пьяница, у которого в штанах нашелся двухпенсовик и способный на эрекцию член. Когда я был зачат, моей матери было – обратите внимание – только четырнадцать лет. Но вскоре после начала беременности моя мать встретилась с неким джентльменом благородной наружности. Ноблем, как вы сами догадываетесь.
Пару месяцев подряд она была его фавориткой, пока ее состояние не стало заметным. Такие вещи для вампиров – проклятие. Они навеки застыли в потоке времени, неизменные и недоступные изменению. Увядание и смерть их человеческих любовников – это одно дело (в конце концов энтропия – служанка вампиров), – но создание новой жизни! Да, это им напоминает, что они исключены из природной цепи. Они притворяются, что им отвратительно людское размножение, но втайне они завидуют и ревнуют до безумия.
Как я уже сообщил, любовник матери оставил ее, но было поздно. На меня уже подействовал яд, который он выпускал в нее при каждом сеансе питания. Когда я родился, мать поместила меня в дом подкидышей и отправилась на поиски аналогичных любовников. Я всегда был... странноват. Жизнь моя превратилась в ад между надзирателями и товарищами по заключению. Когда мне исполнилось восемь, мать вернулась и взяла меня к себе.
За эти годы она стала куртизанкой для Ноблей. Разбогатела, купила фешенебельный дом в Лондоне и превратила его в своего рода салон, где развлекала своих клиентов. Иногда у нее бывали любовники и не из вампиров – принц-варгр, дипломат-кицунэ, бизнесмен-огр. По сравнению с грубостью и безразличием детского приюта мне это казалось вполне приемлемым.
И только в двенадцать лет я стал сознавать, что сильно отличаюсь от человека. Пока я лежал, свернувшись, в чреве матери, отравленное семя ее любовника проникло в мой организм. Вряд ли я был вампиром, но я мог, разгуливая по улицам Лондона, видеть истинный облик Притворщиков. Еще у меня было обостренное чувство и интуиция, подсказывавшие, чего действительно хотят окружающие. В мгновение ока я оказался у матери сводником, разыскивая по улицам и переулкам охочих клиентов.
Но самым главным даром моего суррогатного отца оказалось долгожительство. Как вы думаете, сколько мне лет?
– Не знаю, – пожала плечами Соня. – Сорок или сорок пять.
– В июне мне исполнится сто двадцать семь лет! – надтреснуто засмеялся Дзен, хлопнув в ладоши. – Ручаюсь, вы бы никогда не догадались, миледи!
– Ваша правда. Но это все равно не отвечает на вопрос, зачем вы здесь и почему мне не убить вас прямо на месте.
Дзен поднял руку, взывая к ее терпению.
– Мои работодатели – именно работодатели. Они мне не сюзерены. Я вырос на самой груди чудовищности, если можно так сказать. У меня нет родственных чувств к людям – но я и не считаю себя вампиром. Я – вид из одного экземпляра. Единственный представитель целой расы. Я служу своим хозяевам – и все же я никому не раб. Здесь я не для того, чтобы заниматься мелкой вендеттой Луксора. Я здесь от имени того, кто вам известен, того, кто считает себя более другом, нежели врагом.
– Панглосс.
Дзен хмыкнул и встал с кресла.
– Весьма проницательно. Он послал меня вместо кого-нибудь из личных слуг, зная о вашем пристрастии убивать вампиров на месте. Я должен отвести вас к нему.
Соня покачала головой и скрестила руки на груди.
– У меня нет ни интереса, ни желания снова встречаться с Панглоссом. Его интеллектуальные игры и фокусы мне без надобности. Можете сказать ему то же, что я сказала Луксору: если он хочет смерти Моргана – его дело. Я не нанимаюсь.
– Вы неправильно поняли – Панглоссу на Моргана в высшей степени наплевать. По крайней мере сейчас это так. Он хочет видеть вас по другим и более личным причинам.
– Каким же?
– Он умирает.
* * *
Логово Панглосса находилось на верхних трех этажах фешенебельного жилого дома в Грамерси-парке. При виде Сони, вошедшей первой, швейцар скорчил зверскую рожу, но тут появился Дзен. Глаза швейцара остекленели, лицо обессмыслилось.
– Панглосс его запрограммировал, – театральным шепотом сообщил Дзен по дороге к лифтам. – Когда он видит меня или кого-нибудь из слуг, он впадает в прострацию и не помнит, кто и когда входил. А незваному гостю мимо него не проскочить.
Лифт поднялся в пентхауз. Соню и Дзена встретил ренфилд в светло-зеленом хирургическом халате и стерильной бумажной шапочке.
– Слава богу, вы ее привели! Мы уже боялись, что вы не успеете. Ему все хуже и хуже!
– Старый хрен умудрился продержаться полторы тысячи лет, – осклабился Дзен. – И пару часов еще протянет.
Глаза ренфилда стали колючими, и было видно, что ему хочется что-то сказать Дзену или даже сделать, но он поостерегся. Если Панглосс действительно умирает, скоро его ренфилдам понадобится зелье – и защита.
Дзен посмотрел, как бурно уходит возмущенный слуга, и шепнул, прикрываясь рукой:
– Ох уж эти ренфилды! Такая страсть к театральным эффектам!
Соню провели в просторную и уютно обставленную гостиную. Скользящая стеклянная дверь вела в патио, откуда открывался панорамный вид на город. «Крайслер-Билдинг» горел в ночи светящейся иглой. Перед большим телеэкраном сидел в инвалидном кресле старик и смотрел передачу, отключив звук. Он повернул голову к вошедшим и улыбнулся, показав почернелые десны и клыки цвета старой слоновой кости.
– Здравствуй, дитя мое. Как хорошо, что ты пришла.
Беспомощность Панглосса потрясла Соню. В последний раз, когда она его видела, три года тому назад, он выглядел точно так же, как и в 1975 году при их первой встрече. У него был облик здорового, бодрого и энергичного мужчины чуть старше пятидесяти, с тронутыми сединой висками. Создание, сидящее в кресле, больше напоминало позднего Говарда Хьюза, нежели классического Гэри Гранта.
Панглосс резко облысел, и жалкие остатки волос цвета грязной простыни свисали почти до середины спины. Он сильно сгорбился, конечности его скрючило, заметно было постоянное дрожание паркинсонизма. Руки и ноги сморщились и стали похожи на лапы стервятника. Старик был завернут в белый махровый халат и подгузник для взрослых. Да, когда Луксор назвал Панглосса «стариком», Соня удивилась такому выбору выражений. Сейчас она поняла.
– Так проходит слава мирская, не правда ли? – выдохнул старый вампир. – Чтобы заметить ваше удивление, мне не нужна телепатия.
– Дзен сказал, что вы умираете, но я ему не слишком поверила.
Соня подошла ближе, обходя сидящее в кресле создание, пытаясь найти дефекты маскировки, выдающие обман. И не нашла.
Панглосс осклабился и кивнул – Соня не поняла, то ли это был знак понимания, то ли тремор.
– Дзен – ужасный лжец. Но он всегда говорит правду. С вашей стороны будет мудро это запомнить, дорогая моя. – Он пристально посмотрел на дхампира, и на краткий миг вернулось что-то от прежнего уверенного в себе Панглосса. – Ты сделал, мальчик, что тебя просили. Мои ренфилды уже приготовили для тебя чек. Теперь иди, я буду говорить со своей внучкой наедине.
Дзен вышел небрежной походкой, остановившись по дороге подмигнуть Соне, и закрыл за собой дверь.
– Извините мальчика, – с сильной одышкой произнес Панглосс. – Мать его слишком избаловала – из чувства вины за то, что отдала его в начале жизни чужим людям. Он воображает, что он дхампир. По этому поводу он несколько безумен, и даже не несколько, но лучше контролирует это безумие, чем ренфилды. И он сдает себя не только вампирам, но и людям, он вам этого не говорил? У него невероятно высокий болевой порог, и он выдерживает сильнейшие побои без всяких побочных эффектов. Поэтому он предоставляет себя в пользование людям, получающим удовольствие от чужой боли.
– Я там была, – произнесла про себя Соня.
– Но хватит о моем побочном полусыне, – скривился Панглосс. – Да, это я – причина его состояния. Он вам не говорил? Между вами существует родственная связь, как считается это у нас. Но я думаю, вы хотели бы знать, зачем я посылал вам те газетные вырезки.
– Это понятно. Вы хотели дать мне знать, где Морган, чтобы я его убила, а вам досталась слава и уважение ваших приятелей по кровососанию.
Смех Панглосса прозвучал средне между скрипом и хрипением, и старик согнулся пополам. На секунду Соня испугалась, что он сейчас выкашляет легкие. Овладев собой, Панглосс сказал:
– Дитя мое, у вас есть все основания быть со мной подозрительной – я ничего не сделал в прошлом, что могло бы завоевать ваше доверие. Но я стал другим человеком – или другим вампиром? Тот Панглосс, которого вы видите, изменился внутренне не меньше, чем внешне.
Неверной рукой он показал на окно.
– Дорогая моя, не сделаете ли вы мне одолжение – подвезти меня к окну? Я хотел бы последний раз увидеть ночь.
Соня взялась за ручки кресла и повезла Панглосса к стеклянной двери. Ее поразило, как мало он весит.
– Я знаю, что это звучит глупо, – сказала она, – но как вы можете умирать? Ведь вы же и так мертвы?
– Хороший вопрос. И не такой уж дурацкий, как кажется. Многие считают вампиров – то есть нас, известных ранее как энкиду, -бессмертными. По человеческим меркам оно так и есть. Существуют вампиры, насчитывающие тысячи лет. Я ходил по этой земле с пятого века нашей эры, еще до того, как Хлодвиг принял христианского Бога. Но всякой вещи приходит свой срок – даже живому мертвецу.
Да, мертвого можно уничтожить, и вы это хорошо знаете. Нас можно убить, повредив мозг или перебив позвоночник, нас можно сжечь, или отрубить голову, или убить прикосновением солнца или серебра. Но мы невосприимчивы к массе болезней, от которых редеет человеческое стадо, старение не трогает нас после воскрешения. Да, мы иммунны ко всем болезням, кроме одной – Ennui.
– Вы хотите сказать, что умираете от скуки?
Отвратительно, правда? Но такая судьба ждет всех вампиров, как только они накопят достаточно силы и знаний, чтобы подняться над еженощными заботами о пропитании. Что такое войны родов, как не шахматы, где играют живыми фигурами? Зачем мы вмешиваемся в дела людей, если не в поисках, чем бы себя занять? Когда аппетит удовлетворен, что нам остается? Мы столько уже потратили времени и энергии на поддержание подобия жизни, что нам претит признать истину: за всем этим нет ничего, кроме врожденной потребности продолжать существование.
И для каждого вампира наступает момент, когда бесконечные интриги, заговоры и манипуляции перестают привлекать. Когда это случается, мы начинаем исследовать свои мотивы, начинаем сомневаться, действительно ли так важны наши нужды, как мы воображали. Вот здесь нами овладевает Ennui, и мы начинаем умирать. Это случилось и со мной. Я могу проследить начало своего падения до Рима, где вы отметили меня своим ножом. Нанесенная вами рана так никогда и не зажила.
Он распахнул халат и показал на длинный неровный шрам посреди груди. Были еще десятки, если не сотни, бледных, почти незаметных шрамов на его теле – призрачные памятки прошедших боев. Соня знала, что рана, которую показывает Панглосс, нанесена почти двадцать лет назад, но она казалась свежей. И это было единственное, что выглядело неподдельно живым на теле Панглосса.
– В своей жизни мне пришлось перенести множество куда более серьезных ран. Но эта, в отличие от них, отказалась уходить. Когда я гляжу на нее, мне вспоминается, как близок я был к смерти от вашей руки – а ради чего? И я ловил себя на мыслях о смертности и о том, что я сделал за пятнадцать сотен лет на этой планете – и сделал ли хоть что-нибудь?
Я знал великих людей, людей власти и искусства. Я был при дворе Карла Великого и видел распад его империи после его смерти. Я был советником пап, епископов и кардиналов всех мастей. Я видел чуму, опустошавшую города Европы. Три раза я видел, как горел Лондон. На моих глазах рождались религии, возникали государства, падали монархи. Леонардо да Винчи, Боттичелли, Босх, Вольтер, Дефо, Мольер – все они знали меня в разных обличьях. Но все же не было по-настоящему моего влияния ни в чем, что происходило. Иногда, правда, удавалось мне расстроить брак или уничтожить дружбу. Никогда я не играл роль творца – только паразита, питающегося от жил человеческого общества.
У Панглосса так тряслась голова, что Соня всерьез опасалась, как бы она не оторвалась и не упала к нему на колени.
– Они со мной не считаются – другие Нобли. Никогда не считались. Потому что я никогда не принимал титула «барона», или «графа», или «герцога». Я называл себя «доктор». У меня хватало ума не претендовать на благородство крови. Как только ты выскажешь такую претензию, они набрасываются на тебя, как пиявки, стараясь тебя повергнуть. Не на слепой удаче удалось мне продержаться полторы тысячи лет. Еще они считают меня дураком за то, что я не питаюсь от сильных эмоций – предпочитаю мелкую ревность и интриги в артистической среде порывам ужаса концентрационных лагерей и центров перевоспитания.
Этот идиот Луксор даже имел наглость оскорбить меня при последней нашей встрече! Наверняка хотел меня спровоцировать на объявление войны родов! Трус этот Луксор, и Нюи не лучше! Соня, я так устал от этого всего – зачем мне продолжать, если остаток своих ночей придется мне возиться с обезьянами вроде Луксора? Я так устал... устал невыносимо.
– Я все равно не поняла: если вы, как говорите, потеряли интерес к этой игре – зачем вы послали за мной?
У Панглосса задрожали губы, и Соню потрясло, как он стал в эту минуту похож на Джейкоба Торна.
– Потому что я боюсь, Соня. Боюсь умирать в одиночестве. И я хочу, чтобы в этот момент вы были со мной.
* * *
Соня сама не знала, почему согласилась сопроводить Панглосса в некрополь.
В великих городах есть несколько некрополей, как и в некоторых городах, когда-то бывших великими. Все это – священная территория для Притворщиков, какой бы породы они ни были. Соня знала, что в Нью-Йорке такое место есть, хотя понятия не имела где.
– К нему можно попасть только по туннелям, смежным с туннелями подземки, – объяснил Панглосс. – Есть один вход в цоколе этого здания, и от него мы можем отправиться.
По поведению слуг Панглосса было ясно, как им не нравится мысль, что хозяин отправляется на кладбище слонов. Они возбужденно переговаривались, настороженно разглядывая Соню. Она никогда не любила ренфилдов. У них было свое назначение, но Соня не понимала, зачем вампирам окружать себя слугами, которые по сути – просто наркоманы. У ренфилдов было привыкание к вампирам и невозможный дар выслеживать нежить – это не говоря уже об их стремлении к самоуничтожению. Почти все они были сенситивами того или иного рода и находились в тяжелой зависимости от хозяев в том, что поддерживало в них жизнь, будь то наркотики, секс, боль или подобие здравого рассудка.
Но сейчас, когда они суетились возле умирающего хозяина, как мотыльки над гаснущим пламенем, Соня начала понимать. Вампиры все свое существование только берут у других – будь то кровь или парапсихическая энергия живых. Им были нужны другие, а ренфилды давали им возможность ощущать, каково это – быть нужным.
– Умоляю вас, хозяин, пересмотрите свое решение, – шептал ренфилд, который встречал Соню и Дзена у лифта, и голос его был полон слез.
– Нечего откладывать, – ответил Панглосс, с трудом вставая из кресла. – Я слишком далеко уже зашел, чтобы возвращаться.
Он попытался шагнуть вперед и чуть не упал. Соня протянула руку и поддержала его за локоть.
– Хозяин, но что будет с нами? Как будем мы без вас?
– Вы будете жить в этом мире по своему усмотрению, так же свободно, как и прежде, – вздохнул Панглосс. – Соня, нам пора.
В здании находились два подвала. В первом было чисто и светло, стояли мусорные баки и платные стиральные машины для жильцов. Во втором – темно и сыро, воняло застарелой плесенью и крысиной мочой. Спуститься туда можно было только на специальном лифте из пентхауза.
Соня придерживала Панглосса за локоть, помогая идти среди груд плесневеющих газет и паровых труб прошлого столетия. Он показал на узкую и низкую железную дверь. Странные руны были вырезаны на ней, головоломным шрифтом языка Притворщиков. Из кармана халата Панглосс вынул ключ и протянул Соне.
Она вставила его в скважину и повернула. Дверь отворилась со скрипом, и сброшенной паутины хватило бы на снасти приличной шхуны. Пахнуло слежавшейся землей и стоячей водой; вдали слышался рокот подземки. Длинные неухоженные ногти Панглосса вонзились Соне в кожу, но она ничего не сказала.
Туннель выводил из подвала дома Панглосса в лабиринты городских коммуникаций. Этот очень древний туннель был укреплен сгнившими бревнами и облицован огромными глыбами природного камня. Соня вспомнила о том, как закладывался фундамент Бруклинского моста – в сотнях футов под водой, в примитивных кессонах. Тем, кто прокладывал эти туннели, такие условия показались бы райскими.
Туннель вдруг затрясся, обрушивая на головы водопады земли и извести. Насколько поняла Соня, сейчас они проходили под шестой линией подземки. Панглосс показал на каменные ступени, истертые несметным числом ног, – ступени уводили вверх. Лестница была такой узкой и тесной, что Соне пришлось поставить Панглосса впереди себя и придерживать его руками за спину и бедра, страхуя от падения. Подъем был медленный и мучительный, но наконец показалась еще одна старинная железная дверь. Панглосс ее открыл, и два вампира оказались в вестибюле станции Гранд-Сентрал.
Никто и не заметил, как они вышли из запертой двери технического чулана. Панглосс, шаркая, шел по вестибюлю, опираясь на руку Сони. За то время, что они вышли из его логова, он еще сильнее постарел. Спина полностью согнулась, голова торчала из плеч вперед, как у черепахи. Соня не сомневалась, что их сейчас заметят – по крайней мере кто-нибудь из смотрителей предложит кресло на колесах для столь старого и больного человека. Но тут она заметила, что, хотя люди смотрят прямо на них, никто их не видит – они идут в мертвой зоне людской восприимчивости. Сам того не осознавая, Панглосс прикрыл их обоих чарами. Пусть тело старого вампира уже распадалось, но парапсихические возможности были не слабее обычного – если не сильнее.
Спускаясь на одну из нижних платформ, Панглосс вдруг покачнулся и упал на колено. Никто вроде бы не заметил. Соня помогла Панглоссу встать, но было понятно, что коленная чашечка у него распалась.
– Боюсь, – просипел Панглосс, – что отсюда вам придется меня нести. Я хотел прийти к смерти на своих ногах, но, кажется, слишком долго откладывал...
Соня подхватила его на руки – он весил не больше охапки сухих листьев. Она даже боялась его сдавить слишком сильно, чтобы он не раскрошился, как мел.
Панглосс показал в туннель, и Соня сошла с платформы на рельсы. Туннель был освещен редкими лампочками, спрятанными в нишах для рабочих. Кирпичный свод потемнел за десятки лет от сажи, стены усеяли граффити. Сзади загрохотал поезд, и Соня отступила в нишу, пропуская грохочущие освещенные окна. Какая-то старуха в очках-катафотах ахнула, глянула на них на долю мгновения – и исчезла.
Еще через несколько ярдов открылся служебный тоннель, и Панглосс показал Соне – туда. Пол был усыпан использованными презервативами, сломанными шприцами и битым стеклом пустых бутылок. Панглосс протянул руку и нажал на кирпич в стене. Послышался скрежет камня о камень, и стена отъехала в сторону.
– Поторопитесь, – шепнул Панглосс. – В этих туннелях множество бездомных и прочих отбросов общества. Они не должны видеть этот вход – или не должны после этого жить.
Соня прошмыгнула в проем, и стена встала на место. Впереди снова показались древние ступени, штопором уходящие в землю. На площадке не было света, не было даже признаков, что он здесь может бывать. И все же в этой чернильной тьме глаза Сони видели превосходно. Она невозмутимо пошла вниз.
Панглосс желтыми кривыми когтями вцеплялся в свой халат, голос его был тонок и непрочен, как паутина.
– Я... я говорил вам, как я его любил?
– Кого?
– Моргана.
При имени своего создателя Соня напряглась, мышцы на руках вздулись.
– Я помню, что вы говорили об этом при нашей последней встрече.
– Я очень, очень его любил – больше, чем любого другого. Десятки любил я до него и сотни после – но лишь его я любил как равного. Единственного его любил я настолько, что сделал равным себе. Чтобы мы всегда были вместе. Но он кончил тем, что предал меня. Бросил меня, чтобы идти своей дорогой. Он сказал, что я для него недостаточно честолюбивый партнер. А планы у него были величественные. Он мечтал вырастить армию вампиров, преданную только ему, чтобы он первым из нашего рода смог выйти из тени и править царством Человека. – Панглосс хихикнул, и тело его задрожало от усилия. – Что ж, мы знаем, куда привели его эти «великие планы», правда ведь, дорогая моя? Вот к чему его привела попытка поставить науку себе на службу! Наука – это человеческая штучка. Если ее пытаемся использовать мы, Притворщики, она оборачивается у нас в руках против нас, как разозленная змея. Мы стоим вне природы, вне причин и следствий – вот почему она чует, что мы не ее настоящие хозяева.
– Наука сама по себе не сила, как погода или магия, – возразила Соня. – Она просто... просто наука.
– Это вы так думаете, и вы ошибаетесь. И не вы одна, и не только в этом. – Голос Панглосса стал ворчлив, как у выжившего из ума старика. – Я вам говорил, что любил его? Любил так, как никого другого?
– Да, вы говорили.
– Я его прощаю. Прощаю, что он меня покинул. Прощаю, что он меня предал. Долго, долго я его ненавидел – гораздо дольше, чем любил. Не меньше пяти столетий – никого и никогда не приходилось мне ненавидеть так долго. Но я его прощаю теперь. Прощать легче, чем ненавидеть. Не требует столько энергии. Извлеките из этого урок, дитя мое.
– Я не из тех, кто прощает.
– Зачем же тогда вы меня несете? – Туман исчез из глаз Панглосса, они стали ясными и острыми. Он ждал ответа. Но тут же они снова помутнели, в голос вернулась старческая дрожь: – А что случилось с этим вашим симпатичным Палмером? Вы все еще вместе?
– Нет, мы разошлись.
– Ах, какая жалость. Вы так хорошо смотрелись...
Наконец нескончаемый спуск привел к последней ступени.
Во все стороны уходил огромный подземный лабиринт, вырубленный прямо в скальной толще земли. У входа в некрополь стояли мощные чугунные ворота, и охраняла их пара огров с бледной кожей, как у родившихся под землей ящериц. Соня шагнула вперед, и тот, что был побольше – почти двенадцать футов, повернул в ее сторону огромную плоскую башку. Глаза у него были слепыми пятнами овсяного цвета, но слух и обоняние явно ему не изменили.
– Кто идет? – загрохотал он.
– Я – Панглосс из энкиду.Пришел умирать.
Огр понюхал воздух:
– Ты не один. Кто женщина?
– Соня Блу, тоже из энкиду. Она сопровождает меня.
Огр посовещался с напарником – коротышкой семи футов роста – и отпер ворота, распахнув их легко, как циновку.
– Хорошо. Доброго пути, энкиду.
– Спасибо на добром слове, друг мой огр, – ответил Панглосс.
Интерьер некрополя напомнил Соне катакомбы Рима с узкими каменными коридорами и погребальными нишами. Но в этом лабиринте были и такие ниши, где разместился бы великан, а в другие еле поместился бы ребенок. Все ближайшие к входу ниши были заняты. Проходя по лабиринту, Соня смотрела на мертвых огров, нагов, кицунэ, ларвов и Притворщиков прочих видов.
Панглосс жестом попросил Соню остановиться, когда они проходили мимо трупа, женского, одетого в сгнившие остатки убранства эпохи Эдуарда. Лицо распеленатой мумии, волосы рассыпались в пыль давным-давно. Долго смотрел Панглосс на мертвую вампиршу и долго молчал, а потом заговорил голосом сухим и шелестящим:
– Я всегда думал, что с ней сталось. И в голову не приходило, что она мертва.
– Вы ее знали?
– Да, в те времена.
Проблуждав по лабиринту, как показалось Соне, сутки, они нашли наконец пустую нишу. Соня бережно положила Панглосса на последнее его ложе, не совсем понимая, что делать дальше. Престарелый вампир растянулся на каменной полке, вздохнул и улыбнулся, будто это была мягчайшая в мире постель.
– Вот тут будет хорошо, – сказал он.
– Вы уверены, что вам удобно? – спросила Соня.
– Мне – да. А вам, кажется, нет.
– Я, наверное, просто не привыкла к понятию «естественная смерть». Не только для вампиров, вообще. Я этого просто не видала.
– И вас она пугает?
– На самом деле нет, мне просто – неловко, что ли. А что это значит для вас? Вам больно?
– Боль, конечно, присутствует. Но я знавал боль куда сильнее. Нет, это не физическое ощущение, это откуда-то вне тела. Я одновременно и пуст, и готов взорваться. Как будто я, столетие за столетием высасывая силы жизни из других и ничего не отдавая взамен, наполнился до краев. Тут очень забавная вещь – тело растворяется от Ennui, а вот психической энергии еще только предстоит ослабнуть. Но мне просто не интересно ею пользоваться. Будто я питаюсь собой, как когда-то питался другими.
Панглосс с трудом взял Соню за руку. Кожа у него была очень сухой и чешуйчатой, как у линяющей змеи, а в глазах застыл страх – и печаль.
– Я боюсь того, как это будет, Соня. Боюсь того, что за этим пределом. Я знаю, каково быть мертвым. Но что лежит за пределами не-жизни? Что бывает, когда умирает мертвец? Я знаю, что у людей вроде бы есть различные варианты того, что будет Потом – а у нас? Отправляемся мы на небо – или в ад? Или вообще никуда?
– Панглосс, я не знаю. Честно не знаю.
Панглосс сжал руку и жестом попросил Соню придвинуться.
– Ты сослужила мне великую службу, Соня. Куда большую, чем я заслуживаю. И в уплату за нее я скажу тебе нечто очень ценное. – Панглосс улыбнулся Соне, глаза его закатились так далеко под лоб, что видны стали лишь обескровленные сосуды. – Он тебя любит – ты это знаешь? Любит, как мотылек любит пламя свечи, как мангуст обожает кобру. Он... – Голос Панглосса задрожал и надломился. – Как жаль, Соня, как жаль! Все это ничего не стоило. Страдания, смерть, интриги – все это ничего не значит.
К изумлению Сони, из глаз Панглосса показались настоящие слезы. Старый вампир поднял руку и недоуменно тронул влажное лицо.
– Что... что это такое?
– Это слезы, – шепнула Соня. – Ты плачешь, Панглосс. Ты плачешь по-настоящему.
– Наконец, – прошелестел Панглосс и умер.
Тело его почти сразу провалилось внутрь себя, будто выпустили воздух из шарика. Вспышка цвета электрической искры полыхнула из ниши, чуть не задев Сонино ухо и припалив волосы. Соня была так поражена, что отшатнулась назад, споткнулась и плюхнулась. Огонь св. Эльма заметался между стенами лабиринта, как обезумевший шарик пинбола, а потом с резким треском бросился вверх и исчез.
Не сразу Соня сообразила, что все еще держит за руку Панглосса, и рука оторвана у запястья. Не успела Соня шевельнуться, как рука рассыпалась в пыль.
* * *
Из подземки Соня вынырнула в Сентрал-Парке. Над небоскребами полз рассвет. У Сони было такое чувство, будто ее протащили ногами вперед через узкую дыру. И по-прежнему она не могла взять в толк, как это все понимать. Шагая через парк, она увидела бездомного. Он рылся в мусорных баках в поисках недоеденных кусков и алюминиевых банок. С виду бродяга ничем не отличался от ему подобных: грязные лохмотья, набранные на помойках, набитые газетами ботинки, засаленная вязаная шапка натянута на волосы, уже месяцы не видевшие воды и мыла. И все же Соня подошла поближе. Помоечник поднял на нее золотистые глаза без зрачков. Серафим.
Соня остановилась и посмотрела на него в ответ. Что-то было знакомое в этом экземпляре, хотя она и не могла сказать что. Дело было не во внешности – они все похожи друг на друга. Нет, на каком-то неназываемом уровне было это чувство узнавания. И тут Соня заметила, что голова серафима покачивается вверх-вниз, как шарик на ниточке.
Панглосс.
Ну конечно же!
Так вот откуда они берутся! Сама могла сообразить, когда вмешательство Моргана в цикл воспроизводства вампиров породило младенца-серафима вместо детеныша кровососа!
После веков паразитирования на несчастьях других вампиры, не могущие больше заставлять себя питаться от живых, становились серафимами. Некоторое равновесие, если подумать.
В конце концов, что есть ангел, как не демон, еще не падший?



загрузка...

Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Окрась это в черное - Коллинз Нэнси

Разделы:
Прелюдия

Часть I

12345678910

Часть II

1112131415161718

Часть III

19

Ваши комментарии
к роману Окрась это в черное - Коллинз Нэнси



еле дочитала, отвратительно. описывается жестокие издевательства над людьми как в бдсм. любовным отдает за тридевять земель
Окрась это в черное - Коллинз Нэнсиюля
7.07.2012, 22.24








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа
Прелюдия

Часть I

12345678910

Часть II

1112131415161718

Часть III

19

Rambler's Top100