Читать онлайн Дюжина черных роз, автора - Коллинз Нэнси, Раздел - Глава 11 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Дюжина черных роз - Коллинз Нэнси бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 4.75 (Голосов: 4)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Дюжина черных роз - Коллинз Нэнси - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Дюжина черных роз - Коллинз Нэнси - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Коллинз Нэнси

Дюжина черных роз

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 11

Когда она снова открыла глаза, первым впечатлением был не вид, а запах. Аромат сырой земли ошеломлял. Она все еще видела нечетко, но могла разглядеть окружающие стены из грубо тесанного камня. Снова в темнице у Эшера! Искра страха пробежала по телу, вызвав попытку сесть.
— Лежите спокойно. Вы в безопасности, — прошептал отец Эймон, твердо прижав ее рукой за плечо.
Неизвестная сощурилась, стараясь ввести лицо священника в фокус. Ему с виду было чуть за шестьдесят, и седые волосы висели ниже ворота рясы с донельзя засаленными рукавами. Крупный нос и подбородок, на щеках алкогольная пигментация. Но внимание ее привлекли глаза — такие синие, будто смотришь в чистое небо. Из-за них он казался моложе своих лет.
Она села, закусив губу от завопившей во всем теле боли.
— Где я? И кто вы?
— Я отец Эймон. А находитесь вы в подвале Сент-Эверхильда.
— Сент-Эверхильда? Церковь напротив Черной Ложи?
Священник кивнул и приложил мокрую материю ей ко лбу.
— Боюсь, что я не готов к приему гостей. Я соорудил вам постель из старых костюмов для хора, но среди них есть сильно заплесневелые.
— Переживу.
Отец Эймон глянул в направлении далеких взрывов, за которыми послышались хриплые выкрики. Он встал и стал всматриваться в забранное тяжелыми решетками окно подвала вровень с улицей. Когда он заговорил, голос его был странно спокоен, почти мечтателен.
— Сегодня я видел, как обрушился гнев Господень и сокрушил Город Мертвых. Время восстать и заставить грешников платить за грехи их. Сегодня я отбросил страх перед темнотой и впервые за двенадцать лет отпер двери церкви. — Он оглянулся на неизвестную на импровизированном ложе. — Когда я увидел вас на ступенях, я принял вас за блудницу Эшера — ту, с кольцами.
Неизвестная криво улыбнулась:
— Кажется, здесь это распространенная ошибка. Но вряд ли ошибутся еще многие — она мертва. Я ее убила.
Отец Эймон приподнял бровь, но лицо его осталось недвижным.
— Это вы мне исповедуетесь?
— Просто констатирую факт.
Священник отошел от окна, поглядел на нее встревоженно.
— Я многое вижу с колокольни. В частности, я видел вас. Сначала я подумал, что вы из них, потому что спите вдали от дневного света на чердаке. Потом я видел, как вы входили в Черную Ложу. Но сегодня утром, в свете дня, я увидел вас с мальчиком. И я понял, что неправедно судил вас — вы от Бога, а не от Сатаны.
— Я бы не делала таких далекоидущих выводов, святой отец, — выдохнула она хрипло. — Вы определили меня куда точнее, чем думаете. Видите, что я хочу сказать? — Она усмехнулась, показывая клыки.
Отец Эймон ахнул и отступил на шаг, стискивая четки.
— Этого не может быть! Вы коснулись моих четок! Вы просили убежища — я омыл ваши раны водой крещения! Я своими глазами видел, как вы шли при свете дня!
— Со Своими все не так просто, как вы думаете, святой отец. В своих интересах они держат людей в неведении своих истинных слабостей и способностей. Это мудро — держать врагов в неведении. Правда, что солнце их убивает, но почти любой Свой убоялся бы ваших четок не из-за их религиозного значения, а из-за того, что вы в это значение верите.
— Не могу в это поверить.
— Верьте во что хотите, это не изменит ни моей сути, ни того, что я здесь.
Отец Эймон с размаху ударил себя по правой щеке открытой ладонью.
— Я снова согрешил! Я привел в это священное место порождение дьявола! Нечестивый глупец!
Он снова ударил себя по лицу, потом еще раз и еще раз.
Неизвестная попыталась сесть.
— Святой отец! Перестаньте! — резко бросила она. — Вы никого не предали. Не сама Церковь делает это место проклятым для нежити — а вера тех, кто в это верит! Если здесь и есть какая-то белая магия, то лишь благодаря вам!
Очень долгую секунду Эймон смотрел на нее. Когда он заговорил, в его лице, голосе и поведении не было и следа того презрения к себе и той бури, которая оставила горящий след у него на щеке.
— Это ваша работа? — спросил он, показывая в сторону окна. — Я чувствую это у себя в костях — все это как-то связано с вами. Вот почему вы были приведены к Сент-Эверхильду! Вот что заставило меня вам помочь!
Неизвестная осторожно пригляделась к священнику. Может ли быть, что у старого отшельника есть какие-то зачатки сверхчувственного восприятия? А почему нет? Более всех восприимчивы к теневому пьяницы, сумасшедшие и поэты. Кажется, отец Эймон в две из трех категорий точно попадает.
Что-то замелькало в глазах отца Эймона, когда он заходил по подвалу, говоря больше с собой, чем с гостьей.
— Глубоко в недрах Ада обитает божественный монстр — создание дьявольское и ангельское одновременно. Он носит много имен, но более всего известен как Ангел Разрушения. Он — предвестник кары, отмщения, гнева, смерти и ярости. Хоть Ангел Разрушения — раб Сатаны, он служит Богу, и никогда не обрушивался на человечество удар Рока, в котором не был бы замешан Разрушающий. Когда он исполняет наказание мира, он орудует Мечом Божиим. Сегодня я видел, как Меч Божий ударил, расколов небо! Неизвестная рассмеялась и слегка качнула головой:
— Святой отец, я кто угодно, но уж точно не ангел!
Отец Эймон перестал бегать и нахмурился, потирая подбородок.
— Быть может. Но я знаю, что видел сегодня знак Божий. Знак, что мне пора делать что-то, кроме как прятаться в тени и напиваться каждую ночь до бесчувствия.
Очередь автомата снова привлекла его внимание к окну. Он выглянул на улицу и шагнул обратно, перекрестившись.
— Что там? — шепнула она.
— "Звездники". Десятки человек. Они идут по пять в шеренгу посреди улицы, направляясь к Черной Ложе.
Неизвестная смогла сесть, хотя голова у нее будто болталась на веревочке.
— Помогите мне, я хочу посмотреть.
— Вам нельзя двигаться...
— Я хочу видеть, что там происходит, — выдавила она сквозь стиснутые зубы, делая попытку встать.
Отец Эймон укоризненно поцокал языком, но обхватил ее левой рукой за плечи, помогая подняться на ноги. Она пошатнулась, закрыла глаза, потому что перед глазами мелькали черные точки, как на детской картинке, где их надо соединять линиями. Отец Эймон помог ей подойти к окну, и она уцепилась за подоконник дрожащими пальцами.
Улица перед Сент-Эверхильдом кишела «звездниками» вперемежку с членами анклава Эшера. Бандиты и вампиры шли со штурмовыми автоматами и армейскими пулеметами. Неизвестная видела, как «черные ложки» из ближайшего переулка открыли огонь по наступающему врагу. Два «звездника» упали, но их товарищи ответили на огонь. Перестрелка кончилась криками и выплесками крови. «Глоки» и «люгеры» «черных ложек» мало что могли против штурмовых винтовок и пулеметов «М-24».
Грохочущий рэп из промышленных колонок, с усиленными басами сообщил о приближении «бэтмобиля» в окружении двух рядов «звездников», бегущих рядом, как мотоциклисты президентского кортежа. Неизвестная скривилась, когда зубы у нее зарезонировали в такт тяжелому ритму.
— Похоже, что Эшер решил перенести войну к порогу Синьджона, — сказала она почти про себя. — Очевидно, правило «говори цветами» себя оправдало.
«Бэтмобиль» остановился точно напротив Черной Ложи. Один из телохранителей подскочил открыть дверцу, и из машины вышел Эшер. Поставив руки на бедра, повелитель вампиров оглядел театр военных действий. Перед входом в Черную Ложу громоздилась баррикада из старой мебели, разбитой каменной кладки и бревен, а сверху ее украшала путаница колючей проволоки, сверкающая елочной канителью в свете пожаров соседних домов. За барьером стояли «черные ложки» и потомки Синьджона с лицами, измазанными кровью и сажей.
Эшер махнул кому-то из своих подчиненных. Тот нырнул на переднее сиденье машины и извлек мегафон. Приложив его к губам, Эшер заревел:
— Синьджон! Я пришел затем, что принадлежит мне! Ты слышишь меня, Франкмасон?
Синьджон вышел на балкон третьего этажа и угрюмо оглядел собравшуюся у крыльца армию.
— Что все это значит, Эшер? Ты сошел с ума, как все отребье этого проклятого города? До рассвета меньше часа! Сперва на моих людей напали какие-то развалины с факелами и зажигательными бомбами, а теперь ты!
— Не строй из себя невинность, мерзавец! Ты отлично знаешь, зачем я здесь! Ведь это же ты бросил первый камень!
— Ты действительно сошел с ума.
— Отдай мою женщину! Отдай кокаин, который ты у меня украл! А главное — отдай предательницу, которую ты спрятал!
— Я понятия не имею, о чем ты кричишь, Эшер. Вернись на свою территорию, пока еще можешь.
— Значит, ты не оставляешь мне выбора!
Эшер отложил мегафон и сделал рубящий жест рукой.
«Звездники» открыли огонь по Черной Ложе — пули выбивали дыры в фасаде. Синьджон вздрогнул — фосфорная пуля просвистела у него мимо уха и отрикошетила от стены. Он быстро исчез с балкона, крича на своих подчиненных, чтобы отстреливались.
— Папочка, что там такое?
Вир, голый, если не считать виниловых плавок, дрожал на кровати, прижимая к груди пурпурные атласные простыни. Глаза его побелели от страха, и впервые за много месяцев он снова выглядел как тот перепуганный подросток, которого Синьджон подобрал на автобусной остановке в центре города.
— Этот колдун потерял рассудок! Он несет чушь, чтобы я отдал ему девушку и кокаин! И еще он настаивает, что отродье Моргана прячется у нас!
— Ты ему сказал, что ее здесь нет?
— Конечно, сказал, идиот! — завизжал Синьджон.
Раздался звон стекла, и влетевшая фаната со стуком приземлилась между мальчиком и Синьджоном. Повелитель вампиров уставился на нее — скорее ошеломленный, чем испуганный.
— У этого сукина сына гранатометы!
Стекла и каменные обломки вылетели от взрыва на третьем этаже, поливая «черных ложек» смертоносным дождем. Потомки Синьджона все как один подняли лица вверх, алые глаза сверкали паническим страхом, и руки взметнулись в мольбе.
— Отец! — взвыли они. — Отец, спаси нас!
Положение за баррикадой было отчаянное. Мертвые и умирающие «черные ложки» лежали в три слоя. Были потери и среди Своих — в основном от фосфорных пуль и гранат. Вампир по имени Тристан — тело его было оторвано ниже пояса — подполз на локтях и на брюхе и вцепился в разорванного бандита в надежде напиться крови в достаточном количестве, чтобы воскреснуть. Умирающий человек слабо отбивался, но не в силах был ему помешать. Его бывшие товарищи по оружию, отвечающие на беспощадный огонь «звездников», не реагировали на его крики.
Улица перед Черной Ложей текла ручьями крови, тротуары были завалены телами. Миньоны Эшера отступали под прикрытие мусорных баков и выбирали огневые точки в окнах немногих уцелевших окрестных домов, еще только ожидающих поджога. Сам Эшер сидел в бронированном «кадиллаке», с неестественным спокойствием глядя на бойню. В момент затишья в перестрелке он глянул на «ролекс», достал из-под сиденья переносную рацию и сказал в нее:
— Король Ада — Огненной Птице. Начинайте праздник, прием.
— Понял вас, Король Ада. Огненная Птица, конец связи.
Эшер сунул рацию под сиденье, откинулся на спинку, сложив руки на груди, и стал ждать начала спектакля.
Двое «звездников» с гранатометами перебежали улицу зигзагом, прикрытые огнем своих товарищей, и заняли позицию на ступенях церкви напротив Черной Ложи. Один из них словил пулю и упал, но товарищ его продолжал работать. Когда выстрелил первый гранатомет, «черные ложки» проводили взглядом летящую по дуге фанату, и лишь когда она взорвалась, они поняли, что это напалм.
Сгущенный бензин занялся немедленно, заплескивая огнем бойцов, спрятанных за баррикадой. Вампиры и люди визжали в страшной агонии, пожираемые языками пламени, обугливающими кожу и одежду. Юноша-вампир Этан перепрыгнул баррикаду, вопя и размахивая руками в тщетной попытке спрятаться от огня, и его скосили люди Эшера.
Ударил второй гранатомет, на этот раз неся огненный груз точно в окно второго этажа. Вслед за хором истерических воплей из окон повалил густой дым. Третий заряд рухнул на балкон третьего этажа, где секунду назад стоял Синьджон.
Из Черной Ложи повалил народ — и люди, и Свои. Кто-то горел, кто-то держал руки на затылке. Свои застряли на пороге, с опаской поглядывая на светлеющее небо, но огонь выгнал их наружу. Все это, впрочем, было не важно — сторонников Синьджона расстреливали, как только они появлялись из-за баррикад.
Эшер улыбнулся, глядя, как падают пытающиеся спастись, кое-где в четыре-пять слоев, и снова взялся за рацию.
— Король Ада — командиру анклава. Прием.
— Командир анклава слушает, милорд. Прием.
— Дай сигнал для анклава залегать в землю. Прием.
— Понял вас, милорд. Но как же вы? Прием.
— Обо мне не беспокойся. Я такое зрелище ни за что не пропущу. Конец связи.
Свои из сторонников Эшера стали оттягиваться назад. Солнце всходило, и Эшер не хотел рисковать своими траллсами более необходимого. Он один остался снаружи, в защищенном от солнца «бэтмобиле», и наблюдал за падением своего врага. Языки пламени рванулись из каждого окна второго и третьего этажей Черной Ложи. Густой черный дым клубился библейскими тучами саранчи. Из этого ада выбежал Вир, голый, если не считать виниловых плавок, вплавившихся в кожу от сильного жара. Волосы его горели, пузырящаяся кожа свисала клочьями с лица, бедер и спины. Кровь струйкой текла из носа и ушей от перепада давления, вызванного взорвавшейся в будуаре гранатой. Вир размахивал руками в тщетной попытке сбежать от боли и кричал пронзительно и тонко, как младенец:
— Помогите! Спасите меня кто-нибудь! Я не хочу умирать! Папочка, спаси меня! Спаси меня-а-а!
Перекрестный огонь разорвал подростка на части в ту же секунду, завертев его волчком. Вир сделал еще пару шагов, шатаясь, с непонимающим обожженным лицом, потом рухнул на залитый запекшейся кровью тротуар.
— Боже милостивый! — ахнул шепотом отец Эймон и перекрестился. Опустив голову, он стал читать латинскую заупокойную молитву.
Неизвестная хотела ему сказать, что это лучший выход для этого мальчишки, но прикусила язык. Сейчас надо скрыть радость, которую доставляет ей эта бойня за окном. Все получалось лучше, чем она надеялась.
Когда она вновь посмотрела на горящие развалины, на обрушенном пороге Черной Ложи появился Синьджон. Костюм его обгорел, напудренный парик куда-то девался, оставив редкие волосы, сквозь которые влажно поблескивал череп.
Командир «звездников» поднес рацию к уху и тут же заорал на своих подчиненных:
— Прекратить огонь! Лорд Эшер велел прекратить огонь!
— Адский владыка... нет! — Синьджон перелез через баррикаду и пробрался к телу своего любимца. С горестным стоном он рухнул на колени. — О, мальчик мой ненаглядный, что они с тобой сделали! Посмотри только, что они с тобой сделали!
Он поднял изуродованный труп Вира на руки, держа как младенца, и стал укачивать.
Все его мальчики погибли — погибли окончательно. Вир. Тристан. Этан. Все. Его линия кончилась.
Эта потеря ощущалась как поворачиваемый в ране нож. Королевство, которое он строил и лелеял два века, погибало у него на глазах в пламени и безумии. Город Мертвых попал в руки узурпатора.
Тут он поднял глаза к небу и увидел, к ужасу своему, пальцы рассвета, протянувшиеся по небосводу.
— Эшер! — Синьджон с трудом поднялся на ноги, качаясь как пьяный. Он двинулся, шатаясь, по обломкам к «бэтмобилю», испускающему все тот же басовый рэп, как самец-аллигатор в брачный сезон. — Эшер, ты победил! Город Мертвых твой! Я сдаюсь! Я преклоняю перед тобой колено и признаю тебя своим сюзереном!
Он дрожащими пальцами скребся в тонированное стекло, озираясь в испуге на восходящее солнце. Голос его становился все отчаяннее от страха, пока не перешел во всхлипывания.
— Я принесу тебе вассальную присягу и с радостью восприму твою кровь как свою! Я стану подставкой под твоими ногами и никогда не подниму против тебя руку, пока не высохнут океаны! Я тебе обещаю все это, Эшер, — только не дай мне сгореть!
Кожа у Синьджона кололась и чесалась, будто по нему бегали муравьи. Потом она загорелась. Зашипев от ярости и боли, он попытался прикрыть глаза локтем — бесполезно. Он ударил кулаком по массивному черному стеклу «кадиллака», но оно не рассыпалось. Тогда он, шатаясь, двинулся к телу Вира, но, не сделав и пяти шагов, свалился.
Никогда за все века своей не-жизни он не знал такой муки. Лежа на земле, он тяжело дышал, глаза заливали слезы и кровь, а жидкости внутри начинали закипать. Инстинкты кричали ему найти укрытие, куда-нибудь в темноту и сырость от этих жгучих лучей, но было поздно — бежать некуда. Несколько секунд Синьджон отчаянно скреб землю под животом, будто хотел зарыться в нее, но ногти его встречали только неподатливый булыжник.
Кожа пузырилась, как бекон на сковородке. Он сам слышал запах своего горящего тела. Лопаясь волдырями, стала стекать воском кожа с лица. Глаза тускло побелели, закипая в орбитах. Несмотря на страшные раны и боль, Синьджон продолжал ползти вперед, слепо шаря руками со слезшей кожей. Осязания у него больше не было, но он знал, что уже близко. Он хотел сказать Виру, как ему жаль, что так вышло, но язык превратился в почерневший кожаный ремень. Он хотел поцеловать мальчика в последний раз, но у него не было губ.
Так много он еще хотел сделать. Хотел бы иметь возможность сделать. Должен был сделать. И теперь, после пяти веков, произошло то, что нельзя было себе представить.
У него.
Больше.
Не было.
Времени.
* * *
Эшер глядел, как растворяется Синьджон под лучами солнца, и улыбка змеилась на его губах. Утренний ветерок развеял пепел Синьджона, и можно было уже не сдерживаться. Эшер захохотал. И еще хохоча, дал водителю знак ехать.
— Пора домой, — сумел он выдавить между двумя пароксизмами хохота. — Здесь больше не на что смотреть.
Неизвестная смотрела вслед «бэтмобилю», подпрыгивающему на искореженных обгорелых телах. Его передние колеса перемололи в пыль облезлый череп Синьджона. «Звездники» брели за машиной своего хозяина, с виду такие же мертвые, как их противники. Они слишком вымотались, чтобы ликовать из-за своей победы, многие хромали. По оценке неизвестной, Эшер потерял больше половины своих людских служителей в уличных беспорядках и в битве с Синьджоном.
И это напомнило ей, что она тоже не в ах каком виде. Прилив адреналина, вызванный картиной джихада между повелителями вампиров, схлынул, и неизвестная вдруг почувствовала, насколько она иссушена. Подойдя к окну, она рухнула на колени, упираясь головой в холодный камень подоконника.
— Вам нужно лечь, — тихо сказал отец Эймон и наклонился ей помочь.
— Теперь только один остался, — пробормотала она, когда с помощью священника добралась до своей постели.
— Синьджон был чудовищем, но Эшер — это сам дьявол, ставший плотью! — проговорил, кривясь, отец Эймон. — Теперь по сточным канавам Города Мертвых побежит кровь невинных жертв.
— Не стоит за это ручаться, — сказала она с трудом. — Я еще не вышла из игры. У вас есть бумага и карандаш, отец Эймон?
— Бумага и карандаш?
— Мне очень нужно, чтобы вы отнесли записку одному моему другу.
Отец Эймон пожал плечами и вышел. Через пару минут он вернулся с огрызком карандаша без резинки на конце и мятым бумажным пакетом.
— Это все, что я смог найти.
Она быстро нацарапала на пакете адрес и телефон.
— Отнесите это Клауди. Это старик, который живет в подвале сквоттеров в паре кварталов отсюда...
— Вы про этого хиппи?
— Вы один во всем Городе Мертвых не называете его «старый хиппи», — сказала она с сухим смешком, который вдруг прервался судорожным кашлем со сгустками крови.
— Я вас не могу бросить в таком виде! — возразил отец Эймон.
— Сделайте как я прошу! — сказала она, судорожно хватая ртом воздух и суя бумагу ему в руку. — Сделайте, иначе я так и так умру. Я чувствую, что у меня внутри сломалось. Святой отец, у меня обломок ребра в сердце, а правое легкое спалось полностью! Будь я человеком, я бы уже много часов назад концы отдала! Только одна вещь может мне помочь выздороветь, и эта вещь — кровь. Здесь адрес человека, который таким, как я, толкает плазму с черного рынка. Клауди должен с ним связаться и купить. Мне нужна кровь, очень нужна.
Отец Эймон хмуро уставился на мятую коричневую бумагу.
— Если я это сделаю, буду я при этом орудием Сатаны или служителем Бога?
— Вот уж чего не могу вам сказать, святой отец.
* * *
— Да. Чего вы хотите? — буркнул Клауди, подозрительно щурясь на неопрятного старика по ту сторону двери. Явно какой-то опустившийся тип, судя по немытому лицу и щетине на подбородке. Потом он заметил ворот священника.
— Мне... мне велели прийти к вам и дать вам вот это, — произнес отец Эймон, протягивая клочок бумаги. — Она сказала, что вы знаете, кто она такая.
Из глаз Клауди исчезло подозрение, но не тревога.
— Она вас послала? Она жива? — Он сдернул с двери цепочку и распахнул ее, затаскивая священника внутрь. — Извините, что не узнал вас, святой отец! Я просто не привык, чтобы ко мне ходили. Особенно после таких ночей! Почти всю ночь я этих чертовых мудаков — извините за выражение — гонял, чтобы дом не подожгли.
Отец Эймон стоял посреди прихожей, разглядывая окружающие его штабеля книг.
— Я смотрю, вы книжный человек, — сказал он не без удивления. — Никогда даже не думал найти столько книг в Городе Мертвых.
— Они помогают скоротать ночные часы, — ответил Клауди, пожимая плечами. — Так что там с ней? Как она? Ранена? В последний раз, когда я ее видел, эта сука Децима тащила ее через плечо, как мешок с мукой. Потом началась эта чертовщина, и у меня всю ночь были руки заняты.
— Она жива, но серьезно ранена. Я ее нашел почти мертвую на ступенях Сент-Эверхильда. Она попросила убежища, и я внес ее внутрь. Перевязал ей раны и попытался устроить поудобнее. Она утверждает, что сбежала из крепости Эшера, убив женщину по имени Децима.
Клауди мотнул головой от удивления:
— И ей, говорите, нужна моя помощь?
— Она... она сказала, что ей нужна кровь. — С очень большим трудом ему удалось это произнести. — Она говорит, что без нее погибнет. И дала мне этот адрес и телефон, чтобы я передал вам. Это ее контакт на черном рынке.
Клауди взял клочок бумаги и прочитал нацарапанное, сдвинув брови.
— Скажите ей, пусть не беспокоится, падре. Я этим займусь.
— Могу я... могу я вас спросить об одной вещи?
— Как нечего делать. Кстати, меня зовут Клауди.
— Эта женщина... она от дьявола?
Клауди моргнул, пораженный смятением и болью в голосе священника.
— Честно говоря, я сам не знаю, что она такое. Я вроде как думал, что это больше по вашей части, святой отец.
— Сатана — коварный враг. Его дьяволы одеваются в разные кожи. Иногда даже в кожи священников.
— Насчет этого ничего не могу сказать, святой отец. Могу только сказать то, что знаю сам. Признаюсь, что она меня пугает до судорог. Она дважды спасла мне жизнь — и оба раза не была обязана это делать. Она помогла этому малышу, Райану, вернуть его мамашу и проводила их, чтобы ничего с ними не случилось. И это она тоже не была обязана делать. Однако сделала. Я не знаю, ни кто она такая, ни что привело ее в Город Мертвых, но одно мне ясно: она не той породы, что Синьджон или Эшер — или кто-нибудь другой, кого я в нашей округе видал. Она не человек — но я не знаю, чем это плохо. А насчет того, нет ли в ней чего от дьявола, — так кто из нас Богу не грешен?
* * *
Отец Эймон пробирался по улицам Города Мертвых, разглядывая оставленные бунтом обломки. Кошмар, ставший плотью. Трупы усыпали тротуар, вонь от крови и дыма заполняла воздух. Почти все трупы были человеческими, и поразительно много было «звездников» и «черных ложек». Судя по останкам, их просто рвали на части. Мертвецы висели на уличных фонарях, а на одном перекрестке на телефонном столбе висела пара кроссовок — с ногами прежнего владельца внутри. Время от времени попадались голые скелеты с увеличенными клыками, подтверждая, что смерть приходит к отродьям дьявола, как и к сынам Адама.
Пожары, случайные или результат поджогов, уничтожили многие из древних домов, и в некоторых еще что-то дымилось посреди выгоревших коробок. Вспомнилась кинохроника битвы за Британию и падения Берлина, которую он видел в детстве. Улица-Без-Названия была лучшим символом катастрофы из всех возможных. «Дане макабр» казался почти нетронутым, а от бильярдной «Стикс» осталась лишь обгорелая выпотрошенная коробка. С екнувшим сердцем отец Эймон заметил, что винная лавка разграблена и сожжена, а с нею еще и несколько бодегас, где продавался крэк.
Куда ни глянь, всюду были одни только развалины. Он знал, что его долг священника — пройти среди мертвых, исполняя последний обряд, но эта работа просто пугала. Время от времени он замечал, как что-то движется среди обломков, но в основном всюду была только смерть. Впервые за все время от своего темного зачатия Город Мертвых оправдал свое имя, с мрачной иронией подумал отец Эймон.
Продолжая озирать разрушения, он перенесся мыслями к тому созданию, что лежало сейчас в подземелье Сент-Эверхильда. Каким-то образом эта женщина вызвала разрушение Города Мертвых. И хотя опустошение, окружавшее его, внушало ужас — исходило ли оно от зла? Хотел бы он знать. Эта женщина — слуга Сатаны или Ангел Разрушения? Сама она, кажется, не знает или не хочет говорить. То, что рассказал Клауди, еще больше сбивало с толку. Может ли быть душа у монстра или у ангела, приносящего страдания невинным? И что значит, что именно к нему, к самому жалкому и падшему из грешников, приползла она к порогу?
* * *
Вернувшись в Сент-Эверхильд, он нашел ее так же, как и оставил, — она лежала, свернувшись клубочком. Кожа ее была холодной и сухой на ощупь, как у змеи, и она, кажется, не дышала. Сперва он испугался, что она мертва, но, когда он до нее дотронулся, она чуть пошевелилась, и веко у нее затрепетало, приоткрылось, показав налитый кровью белок. Увидев, что ничего больше не может для нее сделать, отец Эймон направился наверх.
Преклонив колени у алтаря, он заметил, что руки у него дрожат. Закрыв глаза и еще ниже склонив голову, он молился о прощении и укреплении. Впервые за много лет он с утра ничего не выпил. Винной лавки больше не было — ее скудный запас дешевого пива, вина и крепкого разграблен и сожжен. Отец Эймон проклинал себя за слабость, за страх, за пьянство в попытке спрятаться от себя, если не от своего Бога. Тело его тряслось, язык пересох и стал как наждак. Святые глядели на него из ниш, штукатурные лица выражали немой укор.
— Что мне делать? — вопрошал он Деву Марию. — Чего хочет от меня Господь? Я был свидетелем Его суда — но я в смятении. Должен я помочь этому созданию или уничтожить его? Как мне узнать волю Его? Святая Мария, Матерь Божия, Невеста Небесная — дай мне знак! Утри слезы, потеки кровью — сделай что-нибудь! Что угодно!
Фреска безмятежно улыбалась ему, как было каждый день двенадцать лет подряд, и ничего не говорила, как и в каждый из этих долгих дней.
* * *
— Отец Эймон?
Он обернулся на голос незнакомки, и сведенные мышцы взвыли от резкого движения. Очнувшись, он выглянул в цветной витраж окна — уже наступали сумерки. Он повернулся к гостье, пытаясь не кривиться от боли. Мышцы шеи и плеч закаменели так, что буквально было слышно, как они скрипят.
Неизвестная стояла у ближайшей не перевернутой скамьи, тяжело опершись на нее. Хотя женщина изначально была бледна, что-то ему сказало, что она даже для нежити выглядит нездоровой.
— Вам нехорошо, святой отец?
— Нет, ничего. Простите. Я забылся в молитве. Но вам не следует ходить!
— Трудно было бы с вами не согласиться, — хмыкнула она, отодвигаясь от скамьи. — Но терпеть не могу находиться в клетке. Чувствую себя от этого беспомощной.
Отец Эймон поднялся на ноги, скривившись от боли, когда стало восстанавливаться кровообращение в ногах. Будто на его конечности напала армия бесенят с булавками.
— Я видел вашего друга. Он велел вам не тревожиться — он все сделает.
— Клауди — отличный мужик. Надеюсь только, он не напорется на горилл Эшера. Этот гад уже знает, что в Черной Ложе меня не было. Иначе Синьджон вышвырнул бы меня после первой же гранаты. А Эшер не забывает и не прощает. Я убила его юницу и похитила его невесту. Он моей крови хочет даже больше, чем крови Синьджона.
— Откуда вы все это знаете?
— Назовем это внутренним голосом, — сухо засмеялась она, стукнув себя кулаком в грудь. — Ко мне взывает его кровь, и не откликнуться на зов, не пойти в его твердыню — это забирает те немногие силы, что у меня остались.
— Вам необходимо лечь — вы выглядите как разогретый труп.
Она засмеялась и поправила пальцем очки на переносице. На удивление человеческим жестом.
— Вы умеете сказать девушке комплимент, святой отец. Нет, я лучше побуду с вами — если вы не возражаете. — Она оглянулась, замечая треснувшие витражи, перевернутые скамьи, слои пыли. — Уютно у вас тут. Давно вы здесь?
— Двенадцать лет.
Она кивнула про себя, будто отвечая на собственный вопрос.
— Гм... вы только не поймите меня неправильно, святой отец, — но вы настоящий священник?
Эймон сам удивился собственному смеху.
— Нет, я не обижаюсь — я понимаю, почему вы спрашиваете. Но я действительно священник. Окончил семинарию в 1959 году. — Он поднял глаза на распятие, потом посмотрел на гостью. — Простите, если вопрос слишком личный, но вы были религиозны, когда... ну, до того, как...
— До того, как стала тем, что я есть? — Она задумалась на долгую секунду, потом покачала головой. — Кажется, нет. В том смысле, что ее семья была религиозна, как любой средний американец — то есть не слишком сильно.
— Ее? Это была не ваша семья?
— Это сложная история, святой отец. Видите ли, в 1969 году вампир по имени Морган заманил и изнасиловал семнадцатилетнюю девушку. Сделав свое дело, он выбросил ее из машины на полном ходу голую на улицы Лондона. Ее нашли и доставили в больницу, где она не умерла, а впала в кому. Очнувшись через девять месяцев, она заметила, что переменилась. Она уже не была человеком, но, поскольку ей так и не пришлось умереть, нежитью она тоже не стала. Она оказалась единственной в своем роде: могла ходить при свете дня, могла питаться отрицательными эмоциями окружающих и управлять, ими. Однако эти чудесные способности не дали ей счастья: ей, понимаете ли, не нравилось быть чудовищем. Она изо всех сил старалась не поддаваться поселившейся в ней жестокости и кровожадности. Даже пыталась создать себе семью — своего рода. Только время от времени она срывалась. И потому она посвятила свое существование охоте на того вампира, который лишил ее человеческой сущности, чтобы заставить его заплатить за это.
— И... и она его нашла?
— Нашла, нашла. — Смех ее прозвучал шорохом сухой листвы. — И открыла для себя, что ее любимая пища — кровь вампиров.
— И чем это кончилось?
Незнакомка пожала плечами и криво улыбнулась:
— Пока еще не кончилось, я надеюсь. Ладно, хватит обо мне. Кто такой этот святой Эверхильд?
— Не уверен, что таковой еще существует. Его вычеркнули из святцев где-то в период Второй мировой. Был он ранним английским мучеником, которого викинги разрубили на куски и скормили стаду диких кабанов. Считается, что эти кабаны en masse побросались с обрыва в Северное море. Кажется, он был покровителем свинопасов. Может быть, его выбрали за сходство его мученичества с рассказом о том, как Иисус изгнал беса по имени Легион.
— А что за история у этой церкви? Зачем ее построили на территории Своих?
— Этого я не знаю. История прихода скрыта завесой тайны. Документов о строительстве и освящении церкви нигде нет, но слухи и мифы о ней ходят уже больше ста лет. Говорят среди прочего, что ее воздвигли как вызов силам зла. У этого прихода та репутация, что назначенные сюда священники и монахини постоянно исчезали. Иногда предполагается, что Святой Надзор нарочно посылал сюда самых неудобных, еретически настроенных клириков. Единственное, что я точно знаю, — церковь была оставлена где-то в годы Великой Депрессии.
— Так что же здесь делаете вы?
Отец Эймон моргнул и нервным движением вытер губы. Ему уже всерьез хотелось выпить. Он глянул на статую Девы, потом снова на неизвестную. Глубоко, со стоном вздохнув, он опустился на скамью рядом с ней.
— Это долгая история.
— Время у нас есть.
Глядя в зеркальные очки неизвестной, он видел двойное отражение того, чем он сегодня стал. Наверное, пришло время, после всех этих лет, рассказать все как было.
— Родителей своих я не знал. Моя мать умерла очень молодой от ревматизма. Мне тогда было три месяца. Отец погиб в уличной аварии, когда мне было четыре года. Тетка и дядя мои были хорошие люди, я полагаю, но были стары и бездетны. Они не знали, ни как ко мне отнестись, ни что со мной делать — кроме как пристроить к работе у себя на ферме.
Они меня не били, не обижали — во всяком случае, не больше, чем в те годы считалось нормальным. Но они не были людьми эмоций — даже со мной, даже друг с другом. Как я уже говорил, они хорошо со мной обращались, но я так и оставался дальним родственником. Подросши, я оказался хорошим учеником — способным и усердным. Но мне было трудно с кем-нибудь сойтись. Мои тетя и дядя не танцевали, не слушали музыку, никак не развлекались. Но они ходили к мессе. И там я встретил отца Раймонда.
Отец Раймонд посмотрел на меня и увидел одинокого мальчика, у которого нет отца, а потому взял меня под свое крыло. В конце концов, это и есть роль приходского священника — быть отцом для всех детей. Это он развивал мои схоластические способности, это он устроил меня на курсы в университет Лойолы. И это он проследил, чтобы меня приняли в семинарию. Я не видел от него ничего, кроме доброты и поддержки, и решил про себя, что именно таким священником я хочу стать.
Я уже говорил, что окончил семинарию в 1959 году. Мне было двадцать четыре года, меня переполняли идеализм и энергия наивности. Через год Америка избрала своего первого президента-католика, и я не сомневался, что грядут великие события. Я хотел помогать сиротам обрести себя, как помог мне отец Раймонд. Первые несколько лет своего священства я провел, учительствуя в разных приходских школах бедных приходов. Потом, в 1969 году, меня послали в приют Сент-Иво для мальчиков.
Приют Сент-Иво не принадлежал к хорошо финансируемым учреждениям, и в обязанности его настоятеля входил прежде всего поиск средств, так что священники и братья, пекущиеся непосредственно о детях, не находились под постоянным пристальным надзором. Я не слишком об этом задумывался, пока не обратил внимание на одного из воспитателей — брата Мартина. Поначалу это были мелочи — например, как у него руки замедляют движения, когда он касается кого-нибудь из младших мальчиков. Что-то было просто болезненное в том внимании, которое он уделял белью всех мальчиков, проверяя, чтобы на нем не было следов «самоосквернения». У меня возникли подозрения, но не уверенность. Заговорить об этом с настоятелем я не решался, боясь скандала, который повредит и без того шаткому экономическому положению приюта.
Потом одного из любимцев брата Мартина, шестилетнего мальчика с лицом херувима, навестил давно забытый дальний родственник. Очевидно, мальчик что-то рассказал, потому что родственники сообщили в полицию. Настоятель обратился к епископу, который сумел уладить дело и с опекунами мальчика, и с полицией. Брат Мартин был удален из приюта и, как я полагал, лишен сана. Было это в 1971 году.
Я оставался в приюте Сент-Иво еще два года, потом меня перевели в приют Сент-Левана. Можете себе представить мое потрясение и возмущение, когда я обнаружил там брата Мартина! Я был в ужасе от подобной мерзости. Но, когда я обратился к настоятелю и сообщил ему о наклонностях брата Мартина, он не стал меня слушать и назвал склочником. Мне пришлось работать с братом Мартином больше года. Конечно, я старался изо всех сил присматривать за детьми, чтобы с ними ничего не случилось, но в конце концов потерпел неудачу. Это был мальчик не старше четырех лет, и звали его Кристофер.
Отец Эймон замолчал, вздохнул глубоко и прерывисто и поднял лицо к своду. Глаза его быстро моргали, пока он пытался снова овладеть собственным голосом.
— Он был очень красивым ребенком. Безупречно красивым. Огромные матовые глаза — как у лани. На него смотреть — просто сердце щемило. Я бы посвятил свою жизнь служению такому ребенку. Я...
Голос отца Эймона задрожал и начал садиться. Слишком сильно накатили воспоминания. Хоть столько лет прошло, боль не притупилась, рана не зажила. Он закрыл глаза, но не мог отогнать образ, только теперь не было виски, чтобы притупить остроту и залить ожог. Трясущейся рукой Эймон вытер слезы.
— Я его нашел в платяном шкафу. Трусы были заткнуты ему в глотку так глубоко, что он задохнулся. Я знал, чья это работа, и обезумел от гнева. Я бросился искать Мартина и нашел его в подвале — он собирался сжечь в печи собственное белье. А на нем была кровь и еще другие следы. Я его обвинил в изнасиловании и убийстве бедняжки Кристофера. Этот мерзавец налетел на меня с угольной лопатой. Для маленьких детей он был ужасом, но взрослому мужчине не противник. Я вырвал у него лопату...
Глаза отца Эймона сощурились, лицо сжалось, как у человека, превозмогающего боль при операции без анестезии.
— Какой-то миг я просто стоял, зная, что и это тоже замажут и скроют, как было в приюте Сент-Иво. Я знал, что брат Мартин ни за что не окажется в тюрьме. В лучшем случае его лишат сана, в худшем — переведут в новый приход, начать заново. В любом случае дети будут в опасности. Такие дети, как Кристофер — бедный невинный Кристофер.
Я ему проломил голову той же лопатой.
Полиция назвала это самообороной. Архиепископ очистил меня от подозрений в преступлении. В конце концов, церкви нужен был «священник-герой» в противовес убийце-педофилу. Я сам себе говорил, что совершил справедливость, что послужил орудием гнева Господня. Но это была ложь. Когда я стоял над Мартином и слушал его лепет о пощаде, ничего другого я не чувствовал, кроме ненависти! Священник должен ненавидеть грех, но любить грешника, а я ненавидел именно его. Ненавидел за то, что он сделал с несчастным ребенком! Ненавидел себя — за то, что не оказался на месте, когда был нужен Кристоферу! Ничего не было во мне от Бога, когда я опустил угольную лопату ему на череп, и я это знал. Вскоре после этого я начал пить. В 1982 году перенес нервный срыв. Архиепископ послал меня в санаторий, через полгода я оттуда сбежал. Предъявил права на небольшое наследство, которое осталось от моих тети и дяди, и на это с тех пор и живу.
Еще студентом в семинарии я слышал рассказы о «приходе проклятых». Год мне пришлось странствовать в его поисках — но я нашел наконец Город Мертвых. Забавно, как людям открывается сюда путь, когда прочие улицы жизни для них закрываются. Здесь я живу уже двенадцать лет, напиваюсь до забвения каждую ночь и прошу от Господа знака, что я прощен. Но молюсь я напрасно — потому что нет во мне истинного раскаяния в моем грехе. Не могу я ощутить сожаления за сделанное. Моя душа запятнана чужой кровью — но не кровью брата Мартина.
— Вы не можете себе простить гибель мальчика.
— Я не спас его. Я пообещал, что ничего с ним не случится, — и солгал. Уже двенадцать лет не проходит ни одной ночи, чтобы я, закрыв глаза, не увидел его, холодного и мертвого. Иногда я просыпаюсь, задыхаясь, как задыхался он в эти последние страшные мгновения.
— Святой отец, это не ваша вина. Вы терзаете себя ни за что.
— Так и врачи говорили в санатории. Но они ошибались, и вы тоже ошибаетесь. В этот день умерло все, что делало меня священником. Я стал одним из проклятых, вот почему я искал Город Мертвых. Мне место здесь. — Он с усилием встал со скамьи, пытаясь сдержать дрожь в руках. — Мне... мне надо подышать воздухом. Прошу извинить меня. Если я вам буду нужен, я на колокольне.
* * *
Клауди оглядел переулок, переложив кулер из правой руки в левую. Улицы были необычно пусты даже для Города Мертвых. И все же пешая прогулка не была самым безопасным предприятием в эти ночные часы. Но у Клауди не было выбора. Поиск торговца кровью с черного рынка занял почти весь день. Когда покупка была сделана и Клауди возвращался в Город Мертвых, солнце уже садилось. Он обещал доставить покупку и собирался свое слово сдержать. Судя по словам священника, ей не выдержать ночь без вливания. Сейчас надо только добраться до Сент-Эверхильда, не попавшись громилам Эшера...
Он шагнул из переулка — и тут же перед ним из темноты вырос здоровенный «звездник», заступив дорогу.
— Эй, парни, смотри-ка, что я нашел!
Второй такой же массивный «звездник» появился из темноты за спиной Клауди.
— Так-так, похоже, нарушитель комендантского часа. Ты чего, старик, не знаешь, что у нас чрезвычайное положение?
Клауди сжался, стараясь держать в поле зрения обоих.
— Чрезвычайное положение? А кто его ввел?
— Ты чё, совсем офонарел? Лично Король Ада — лорд Эшер, царь всего этого блядского Города Мертвых! — осклабился первый и ткнул толстым пальцем в кулер в руках у Клауди. — А чего у тебя тут, мудило? Нам положено обыскивать и допрашивать всех, кто выйдет на улицу после заката.
— Да ничего для вас интересного. Давайте вы меня отпустите, ладно?
Второй «звездник» наклонился поближе, зловеще хмурясь.
— Слышь, батя, он тебя спросил, что у тебя в кулере. Давай-ка посмотрим.
Клауди полоснул первого ножом, чуть не отхватив ему большой палец. Бандит схватился за свою руку, пораженный скорее удивлением, чем болью.
— Ах ты блядь!
Клауди бросился бежать мимо загородившего дорогу угловика, но второй был слишком близко сзади. Клауди ощутил, как воздух с шумом вырывается из легких, когда его бросило на землю с такой силой, что кости задрожали. Хрустнула сломанная лопатка, и Клауди вскрикнул.
Первый, все еще держа себя за палец, поддал ему ногой так, что подбросил в воздух.
— Этот гад меня полоснул! — завизжал он. — Я его убью на хрен!
Из темноты бегом появился третий, привлеченный криками и шумом борьбы.
— Что у вас тут?
— Этот гад меня полоснул, вот что у нас! — зарычал раненый «звездник», еще раз поддавая Клауди сапогом в живот.
— Что в кулере?
— Да хрен его знает, — пожал плечами второй «звездник». — Старый хрыч не хотел показывать. Может, выпивка. Никого здесь не осталось, кроме полных алкашей и нарков.
— Так чего не посмотреть, что у него там за пойло? — Третий «звездник» осклабился, глядя на лежащего почти без сознания Клауди с окровавленной бородой. — Пакет «одд стерно» ты сюда засунул, пенс?
Ухмылка его исчезла, когда он вытащил из кулера пластиковый пакет с человеческой плазмой.
— К лорду Эшеру его! Быстро!
* * *
Эшер восседал на помосте на своем троне, положив подбородок на сложенные кулаки, и смотрел в никуда. Он ожидал лучшего. После долгих лет интриг он наконец-то стал безраздельным владыкой Города Мертвых. Вся подпольная торговля наркотиками и оружием на Восточном побережье теперь в его руках и больше ни в чьих. Десятилетия ожидания, и вот он наконец стал одним из самых влиятельных — если не самым влиятельным — принцем в Америке. Но вместо радости и удовлетворения от втаптывания врага в пыль он ощущал только пустоту.
Что толку в победе над Синьджоном, когда нет Никола и Децимы, чтобы разделить с ними успех? И еще сильнее омрачало ситуацию, что неизвестная сумела ускользнуть. Эшер не любил, когда его оставляли в дураках. Эта стерва с зеркальными глазами ему заплатит за все — и дорого заплатит.
— Лорд Эшер!
Он повернулся и нахмурился, увидев «звездника» с пластиковым кулером в руках.
— В чем дело? Ты разве не видишь, что я занят?
— Мы тут поймали одного, милорд, и подумали, что надо его вам показать. — Он махнул рукой своим спутникам, и они втащили в зал аудиенций избитого и окровавленного Клауди. — Вот этот говнюк нарушил комендантский час. И напал на нас, когда мы захотели посмотреть, что у него в кулере.
— Дай взглянуть, — резко бросил Эшер. Вытащив охлажденные пакеты плазмы, он внимательно рассмотрел наклейки, как знаток рассматривает вино, потом бросил их обратно в кулер. — Подведите его ближе.
«Звездники» подтащили вяло отбивающегося хиппи к трону и бросили на колени перед повелителем вампиров.
— Я тебя узнал, — сказал Эшер. — Ты тот, кто пытался спасти мальчишку. Тот, кого я велел ей уничтожить. Скажи мне, где она, старик, и я оставлю тебе жизнь.
— Хрен тебе, крысеныш! — сплюнул Клауди. — Ни черта я тебе не скажу.
Улыбка Эшера была тоньше бритвы и так же остра.
— Я бы на твоем месте не говорил так уверенно.
* * *
Незнакомка сидела на церковной скамье, глядя на тени, отбрасываемые дрожащим светом молельных свечек. С каждым следующим ударом сердце у нее билось все тише и неуверенней. Странное ощущение — когда чувствуешь, как умираешь клетка за клеткой. Она подумала, сколько еще пройдет времени, пока замутится сознание. Может быть, этого и не будет. Может быть, таково проклятие нежити — умирать и оставаться в полном сознании, ощущать, как гниешь, и не иметь возможности это прекратить. М-да, жизнерадостная мысль.
Громко стукнула внезапно распахнувшаяся дверь на колокольню, и в церковь вбежал отец Эймон. Он шумно и тяжело дышал, лицо его было краснее свеклы.
— Его схватили! — выдохнул он.
— Кого схватили? — Она попыталась встать, но это напряжение было ей уже не по силам.
— Клауди! Я видел с колокольни! Они его схватили!
Неизвестная еще сильнее обмякла на скамье:
— Что ж, значит, так.
— Вы думаете, он скажет Эшеру, где вы?
— Это совершенно уже не важно. Без этой крови я все равно уже мертвая. — Она заставила себя встать на дрожащие ноги, скривившись от непосильного напряжения. — Ладно, нет смысла оттягивать неизбежное...
Отец Эймон встал у нее на дороге:
— Куда вы?
— Я должна помочь Клауди.
— Но вы же сами сказали, что у вас без этой крови нет ни одного шанса?
— Святой отец, я не могу сидеть сложа руки, пока он умирает! Он рисковал жизнью, пытаясь помочь мне, — и я должна вытащить его из этой дыры. А теперь, пожалуйста, отойдите с моей дороги. Дайте мне сделать то, что я должна.
Она протиснулась мимо отца Эймона и шагнула, шатаясь, в проход. Сгорбившись от боли, она сделала еще один шаг — и свалилась.
Отец Эймон встал на колени рядом с ней, перевернул обмякшее тело, взяв на руки. Он бережно снял темные очки, вздрогнув при виде налитых кровью глаз с щелью зрачков, как у ящерицы.
— Вы умираете.
— Да, я заметила, — шепнула она.
— Вам нужна кровь. — Он посмотрел на Деву Марию, на распятие над разрушенным алтарем. Не было чудесных слез, не кровоточили стигматы, но ему уже не нужны были такие грубые дорожные указатели, чтобы выбрать свой путь. Спокойной рукой он снял воротник священника. — Возьмите мою.
Глаза неизвестной расширились, показав белки, налитые кровью еще сильнее.
— Святой отец, вы не понимаете, что говорите...
— Напротив. Впервые за много лет я точно понимаю, что говорю. Мне неизвестно, кто послал вас — Ад или Небеса, — но происхождение Эшера не вызывает у меня сомнений. Я мало что знаю и понимаю еще меньше, но в одном я уверен: все то, что было со мной в жизни, должно было привести меня сюда, чтобы именно я оказался сейчас рядом с вами на коленях. Никто не может принести этой жертвы, кроме меня.
Он притянул ее ближе, положив ее голову себе на плечо, как головку спящего младенца. Она закрыла глаза, пытаясь не видеть пульсирующих на шее жил. Она чуяла запах его крови под этой кожей. Она слышала, как бежит кровь по артериям в такт ударам сердца. Клыки ныли, требуя, чтобы их вонзили в обнаженное горло.
— Святой отец — нет! Не делайте этого. Не заставляйте меня быть вашей убийцей, — шептала она, стараясь высвободиться из объятий.
— Об этом не волнуйтесь, я уже много лет как мертв. Я был убит вместе с Кристофером.
Она облизала губы, тронула языком кожу его горла. Вкус пота, грязи и человека. Задрожав, она ощутила, как ее решимость уступает непобедимому голоду. Она шире открыла рот, и показались клыки.
— Давай же! — зашипела Другая у нее в ухе. — Если ему так хочется принять мученический венец, так пусть примет! Мы обе умрем, если ты этого не сделаешь, и где мы тогда будем? На Небесах? В Аду? Или снова начнем оттуда, откуда начинали столько лет назад?
Отец Эймон дернулся от первого укола клыков, потом расслабился, когда естественный анестетик ее слюны начал действовать. Он чувствовал, как уходит из него кровь, но это было совершенно безболезненно — даже приятно. Куда лучше, чем выпивка из бутылки. Не было ни страха, ни гнева, ни ненависти — только сонная отстраненность, возникающая в ту долю секунды, когда осознаешь, что засыпаешь.
Он повернулся к фреске Девы, увидел следы молока и крови на ее потрескавшихся и облезлых щеках. Что-то затрепетало у него в груди, как бумажка на колючей проволоке, и он услышал вроде как приглушенное хлопанье крыльев. Подняв глаза к балкам крыши, отец Эймон увидел сидящего в их переплетении Кристофера, окруженного стаей белых голубей. Он сидел и болтал ногами, а потом улыбнулся и помахал отцу Эймону.
Голова отца Эймона безжизненно повисла на шее, и неизвестная слизнула с губ кровь. Ей трудно было припомнить, чтобы жертва умирала так безмятежно. Бледное лицо казалось умиротворенным, почти блаженным в мигающем свете молельных свечей.
Тело ее восстанавливалось, сила возвращалась. Естественно, она была еще не в лучшей форме, но тут уж ничем не поможешь. Во всяком случае, она достаточно уже здорова, чтобы выдать Эшеру все, что может. Неизвестная встала, без усилий подняв на руках тело отца Эймона.
Положив священника на алтарь, она сложила ему руки на груди. Четки она обмотала ему вокруг шеи, а молельные свечки поставила так, чтобы они образовывали крест. Вытащив пружинный нож, она вырезала на дереве алтаря эпитафию:
ЗДЕСЬ ЛЕЖИТ СВЯТОЙ ЭЙМОН —
ПОКРОВИТЕЛЬ ПРОКЛЯТЫХ




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Дюжина черных роз - Коллинз Нэнси



ничего так...только слишком запутанно и быстро закончилось..это не роман(
Дюжина черных роз - Коллинз Нэнсистелла
2.03.2012, 14.19








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100