Читать онлайн Чертовски знаменита, автора - Коллинз Джоан, Раздел - ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Чертовски знаменита - Коллинз Джоан бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 6.75 (Голосов: 8)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Чертовски знаменита - Коллинз Джоан - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Чертовски знаменита - Коллинз Джоан - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Коллинз Джоан

Чертовски знаменита

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Перед началом съемок сериала «Все, что блестит» они остановились в Палм-Бич. Катерин выбрали Гуманисткой года в благотворительном заведении, занимающемся людьми с болезнями сердца, отметив тем самым ее вклад. Отец Катерин умер от инфаркта, так что это дело было ей очень близко. Остановились они в гостинице «Брейкерс», классически элегантной и наиболее популярной в Палм-Бич.
– Все билеты проданы. – Бренда помогала Катерин облачиться в черное с серебром и стеклярусом вечернее платье, а местный парикмахер тем временем занимался ее прической. Гарри Уинстон прислал двух охранников с огромным подносом драгоценностей, чтобы Катерин могла выбрать, что надеть на вечер.
– Они обожают тебя, душечка! Все эти престарелые трясущиеся дамы с аристократическими манерами и древние вдовцы из знатных семей, а также вся эта публика, сделавшая все возможные в Палм-Бич подтяжки, будет там сегодня, – говорила Бренда. – Они станут очень внимательно к тебе присматриваться, так что ты должна выглядеть фантастически.
– Я пытаюсь. – Китти поморщилась, когда Бренда попыталась застегнуть молнию на платье. – Дьявол, я в этом платье, как в тисках.
– Чтобы быть красивой, приходится…
– Страдать, да, я знаю, – поддразнила ее Китти. – Но это платье прямо из времен испанской инквизиции.
– Ты действительно похудела даже больше, чем требовалось. Выглядишь потрясающе.
– А тебе не кажется, что я стала слишком уж плоскогрудой? Может, засунуть пару прокладок, чтобы выглядеть посисястее?
– Не мели ерунды. Это платье делает тебя элегантной, для этого сиськи не нужны. Ты же не Долли Партон. – Но, наблюдая, как Катерин поправляет вырез на платье, Бренда не выдержала. – Китти, не позволяй Жан-Клоду заставлять тебя комплексовать по поводу твоего тела. Ради Бога, перестань сомневаться в себе лишь потому, что какой-то лягушатник сказал, что ты плоскогрудая.
– Да, я все понимаю, но ведь ты знаешь Жан-Клода, ему подавай все идеальное, особенно для этой роли. Он хочет, чтобы я соответствовала на все сто процентов.
– Жаль только, что он сам далек от этих ста процентов. Слушай, лапочка, давай пошевеливаться. Перестань мучить себя из-за твоих сисек. Мне не терпится посмотреть, как эти старые кошелки во всем их великолепии будут пожирать тебя глазами. Ты – просто загляденье.
В вестибюле Жан-Клод грубо преградил дорогу фоторепортерам.
– Извините, ребятки, никаких фотографий.
– Да будет тебе, Жан-Клод, пожалуйста. Дай нам шанс. Вы же почти молодожены. Нам нужна ваша совместная фотография. Последнее время ваших фото не было видно. Ты должен дать публике то, чего ей хочется.
Жан-Клод лишь холодно улыбнулся.
– Мисс Беннет – звезда, дамы и господа. Сегодня она примадонна. Я – лишь оруженосец.
– Да перестань, дорогуша, не говори глупости. – Катерин услышала свой собственный голос, показавшийся ей незнакомым и жалобным, но Жан-Клод, не обратив на нее внимания, решительно направился к лимузину. Фотографы нацелили свои камеры на Китти.
– Улыбайся, – прошептала Бренда, – не позволяй ему тебя достать.
– Я и не позволяю. С меня в последнее время все как с гуся вода. – Катерин казалось, что губы у нее из гранита, но все же она заставила себя ослепительно улыбнуться. Наконец Бренда заявила, что хватит.
– Все, ребятки, все, достаточно. Разрешите мисс Беннет добраться до места назначения, пожалуйста, джентльмены.
Сидящий на переднем сиденье Жан-Клод проигнорировал женщин и всю дорогу разговаривал с водителем о политике.
– Не обращай на него внимания, – посоветовала Бренда. – Сегодня твой вечер. Получай от него удовольствие.
– Разумеется, – улыбнулась Катерин, но на душе у нее было скверно. – Все будет чудесно.
Создавалось впечатление, что все население Палм-Бич собралось у театра, чтобы поглазеть и поприветствовать ее. Китти потребовались десять охранников, настолько напирала толпа.
Женщина, которой явно было уже далеко за восемьдесят, схватила Китти за руку высохшей рукой с ярко-красными ногтями.
– Я обожаю тебя, Джорджия, – прохрипела она карминно-красными губами. – Я сама так на тебя похожа, душечка. Ты такая же, как и я, маленькая ведьмочка. Полудьявол-полуангел.
Ее локтем оттеснила другая женщина.
– Моя дочь в точности такая же, как и ты, – поведала она, – но, разумеется, моложе. Она хочет стать тобой, когда вырастет. Великой актрисой. Она надеется поступить в актерскую школу…
Телохранитель потащил Катерин сквозь орущую и свистящую толпу по покрытым красным ковром ступенькам, через лес мащущих рук с многочисленными кольцами. Многим женщинам средних лет Катерин представлялась героиней: пример того, как можно добиться успеха после сорока. Некоторым образом они идентифицировали себя с ней, поэтому сегодня они аплодировали, смеялись и выкрикивали приветствия, когда смотрели отрывки из фильмов, как раз в нужных местах. Когда она выступила с речью, все приветствовали ее стоя. После, как почетную гостью, ее окружила толпа поклонников, жаждущих познакомиться с ней и пожать руку. Катерин улыбалась, позировала для фотографий, принимала поклонение. Именно в такие моменты она по-настоящему чувствовала себя звездой и получала от этого удовольствие.
Мужчина с лицом резиновой собачонки, в рыжем парике, напоминавшем дохлую кошку, сильно сжал ее руку, заставив ее поморщиться. Приблизив к ней лицо так близко, что она едва не грохнулась в обморок, он заорал:
– Я сценарий написал специально для тебя, дорогая. Он даст миру увидеть, какая ты на самом деле замечательная женщина, милочка.
– Чудесно. – Снова ей на помощь пришел телохранитель.
– Не хочешь узнать, как он называется? – прохрипел мужчина в парике.
Она кивнула и улыбнулась ему через плечо, а толпа сдавила ее так, что практически невозможно было дышать.
– «Моя еврейская мамочка»! – восторженно проорал он. – Ты там сыграешь потрясающе, милочка. Ты ведь еврейка, верно?
Катерин виновато покачала головой, но он не сдавался.
– Не страшно, милочка. Мы все равно считаем тебя одной из нас. У тебя есть сердце, вот что у тебя есть, милочка.
Но ей все уже начинало надоедать.
– Давай сбежим в дамскую комнату, – одними губами сказала она Бренде, вырываясь из цепляющихся рук. – Мне надо отойти от этого, я уже перебрала обожания.
Дамская комната могла бы служить памятником дурного вкуса нуворишей. По всем стенам – зеркала персикового цвета, украшенные изваяниями такого количества лепных голых баб, что Китти и Бренда с трудом могли различить свои лица. Пока Катерин пудрилась, поправляла макияж и взбивала волосы, две дамы в практически одинаковых шутовских туалетах и с тоннами косметики на лицах шептались у соседнего зеркала и пялились на нее.
Бренда гневно взглянула на них, но Катерин не стала обращать внимания. Она уже привыкла, что разговоры прекращались, когда она входила в комнату, или, что еще хуже, когда ее обсуждали в ее же присутствии.
– Кожа не ахти, – прошептала Клоун-1 Клоуну-2.
– Это все освещение, так я думаю. – Клоун-2 пыталась подойти поближе к Катерин.
– Что вы такое сказали? – Бренда пребывала в воинственном настроении. Она поставила руки на внушительные бедра, готовясь к бою, и заняла позицию между Катерин и двумя женщинами, напоминавшими пчелиные ульи.
– Мы большие поклонницы мисс Беннет, – высказалась Улей-1.
– Мы ее самые горячие поклонницы, мы ее обожаем, – заверещала Улей-2.
Катерин слабо им улыбнулась, что, к сожалению, обе женщины немедленно приняли за поощрение. Но на пути снова встала Бренда. Катерин требовались эти несколько минут, чтобы побыть одной, ей вовсе не хотелось, чтобы на нее глазели и шептались за спиной.
– Дамы, пора возвращаться в зал, – как могла сердечно произнесла Бренда, пытаясь вытеснить их из комнаты.
– Мы хотим поговорить с Джорджией, – заявила Улей-1. – Ведь это мы, фанаты, сделали ее, и у нас есть право.
– Без нас ее бы не было, – согласилась Улей-2. – Мы ей всегда преданы, несмотря на газеты.
– Ну, как бы оно там ни было, – сказала Бренда, – нам хотелось бы побыть одним, так что, до свидания, милые дамы.
– Нам лишь хотелось посмотреть, как она красится – заныла Клоун-1. – Почему вы не даете нам на нее посмотреть?
– Потому что здесь не зоопарк, – возмутилась Бренда. – Если желаете глазеть, делайте это в зале, но, ради всего святого, хоть здесь дайте ей капельку покоя.
– Ну что же, похоже, зря мы не верили газетам, – огрызнулась Улей-1, захлопывая свою украшенную камнями minaudiere в форме пуделя. Встряхнув волосами, щедро политыми лаком, она добавила: – Пошли, Дорис, мы зря стараемся высказать свое дружелюбие. Ее карьере скоро придет конец, если она будет так грубо вести себя с поклонницами.
Когда они возмущенно покидали комнату, Бренда услышала, как одна из них пробормотала:
– Она и в самом деле сука, и вовсе не так уж хороша при ближайшем рассмотрении.
Катерин рассмеялась.
– По сравнению с ними Элеонор просто мать Тереза.
– Вся беда в том, Китти, что ты чертовски знаменита и каждый хочет отхватить от тебя кусочек. Ладно, пора снова к поклонникам.
Вновь вокруг Катерин собралось столько кривляющихся фанатов, что снова пришлось вмешаться охранникам. Как обычно, в лимузин Катерин села первой, потом Жан-Клод и за ним Бренда. Катерин по привычке сначала села на заднее сиденье, а потом изящно закинула ноги. Не успел Жан-Клод забраться в машину, как она почувствовала, что он весь кипит от злости. Повернувшись к ней в бешенстве, он заорал:
– Ах ты проклятая дива, зазнавшаяся примадонна. Что ты из себя воображаешь?
– Ты пьян? – холодно спросила она.
– Нет, я не пьян, пока еще нет, но я должен бы быть, раз я твой муж. От тебя любого потянет к бутылке. Только потому, что каждый придурок с раскрытым ртом пытается до тебя дотронуться, ты вообразила себя королевой Англии, мать твою так.
Катерин ненавидела ругань, к тому же телохранитель и шофер навострили уши. Любой из них завтра может связаться с газетами. Она прикусила язык и закурила сигарету.
– Успокойся, Жан-Клод, перестань вести себя как ребенок.
Это разозлило его еще больше.
– Как тебе известно, я тоже был знаменитостью, – прошипел он. – Когда я был поп-звездой, был куда более знаменит, чем ты сейчас, Катерин Беннет, и поклонников у меня было больше, чем у тебя.
– Ты много раз об этом рассказывал, Жан-Клод, почему бы тебе не сменить пластинку? – Китти нажала кнопку, поднимая стекло, отгораживающее их от водителя.
Бренда презрительно посмотрела на Жан-Клода.
– Почему бы тебе не отвязаться от Китти, ради всего святого? Остынь.
Жан-Клод повернулся к ней с лицом, перекошенным от злости.
– Если ты немедленно не заткнешься и не перестанешь совать нос в чужие дела, Мисс Пятидесятые, я вышвырну твою толстую задницу из машины, ясно?
Лицо Бренды покраснело. Как смеет он так себя с ней вести? Более того, почему Катерин это терпит?
– Жан-Клод, мы же не соревнуемся, кто из нас более знаменит. – Катерин старалась сохранить спокойствие, хотя рука с сигаретой дрожала. – Это должен был быть мой вечер, в мою честь, так что, пожалуйста, скажи мне, дражайший мой муженек, почему ты ведешь себя как последний ревнивый идиот?
– Не смей называть меня идиотом. Ты еще об этом пожалеешь, Катерин. В машину лезешь первой, мне даже места не оставляешь. Рассаживаешься там с этой идиотской улыбкой на лице, как будто весь мир тебе принадлежит. Самовлюбленная сука.
– Мы так всегда поступаем. Мы никогда не заваливаемся в машину все вместе. Тут же все запланировано, как военная операция, иначе будет хаос. Разве ты не понимаешь? Давай получим удовольствие от остатка вечера. Нам ведь завтра уезжать.
– Ладно, ладно, пчела-царица, пусть будет по-твоему. Так ведь всегда и бывает. – С театральным вздохом Жан-Клод отвернулся и уставился на мерцающее отражение огней в воде. Установилась тяжелая тишина, продолжавшаяся до гостиницы, где Жан-Клод немедленно отправился спать. Китти с Брендой задержались, чтобы выпить по рюмочке.
– Что на него нашло, черт побери? – Катерин налила себе приличную порцию коньяка. Понять не могу, в чем дело.
– Я не знаю, золотце. Мне бы самой хотелось понять, в чем дело, тем более что чем дальше, тем хуже.
На моего Франка иногда находило, но потом он несколько месяцев бывал нормальным. Такое впечатление, что Жан-Клод – два разных человека.
– Мне уже кажется, что я его совсем не знаю. Стоило нам пожениться, как он абсолютно изменился. Он таким раньше никогда не был.
– А как насчет того случая, когда он слинял в Вегас?
– Да, верно, как глупо, я совсем забыла. Наверное, мне уже тогда следовало понять, каким он может быть жестоким. Но я решила, что это исключительный случай, потому что он меня любит и хочет на мне жениться – ха! – Она допила коньяк.
– Брось его, – без лишних церемоний посоветовала Бренда.
– Бросить его? Как я могу? Мы всего три месяца женаты. Может, тут все же я виновата, очень уж командую. А может, я вообще не гожусь для брака.
– Это не брак тебе не подходит, а мужик, – заявила Бренда. – Выставь его за дверь, Катерин. Ну, ошиблась, с кем не бывает. Тот, кто боится ошибиться, Китти, боится жить. Я это уразумела еще на маминых коленях.
– А моя мать учила меня – не удалось в первый раз, пытайся снова, и снова, и снова, – сказала Катерин. – Я пока не собираюсь сдаваться, Бренда. Во всяком случае, пока не снимем фильм. – Она прикурила новую сигарету. – А потом, клянусь тебе, если Жан-Клод не перестанет вести себя как чудовище в припадке шизофрении, я покончу с этим браком. – Она налила им еще по рюмке коньяка. – После того, как закончу картину.
– Ловлю тебя на слове. – Бренда подняла рюмку и задумчиво отпила. – Я пью за это.
Но и на следующий день в самолете Жан-Клод продолжал корить Катерин за ее поведение.
– Ты совсем зазналась, – говорил он. – Тебе наплевать на всех, кроме себя. На меня, на сына, на все, кроме твоей карьеры.
Он зудел и зудел, многозначительным шепотом перечисляя ее «грехи»: себялюбие, самомнение, нарциссизм, ханжество, эгоизм. Наконец Китти не выдержала и закричала:
– Слушай, ты, сумасшедший ублюдок, мы женаты всего три месяца, но, если и дальше так пойдет, я с этим покончу как только мы прилетим во Францию. Понял? С'est la fin de l'histoire, как ты однажды выразился, и я говорю это серьезно, мы покончим с этим фарсом под видом брака как можно скорее.
Он не ответил, но сердито уставился в иллюминатор в густую темноту над Атлантическим океаном. Китти вернулась в бизнес-класс и провела остаток ночи, напиваясь с Брендой.
Улыбающийся управляющий «Ритц» с поклонами удалился из номера герцога Виндзорского. Еще одно преимущество звезды – возможность всегда получить лучший номер, лучший столик в ресторане в самую последнюю минуту. Как только за ним закрылась дверь, Жан-Клод повернулся к стоящей с ледяным лицом жене и прерывающимся от волнения голосом сказал:
– Ты можешь меня простить, cherie? Я виноват, я ужасно виноват в том, что наговорил и сделал. Я вел себя как imbecile,
type="note" l:href="#n_35">[35]
я сам это понимаю.
Катерин просматривала карточки, присланные вместе с великолепными букетами, расставленными по люксу. Большинство поступило из лучшего цветочного магазина на Вандомской площади. Цветы стояли повсюду – на инкрустированных с позолотой столах, на комодах в стиле Людовика XVII, – издавая сильный, чувственный запах. Она холодно взглянула на мужа.
– Не понимаю, почему ты после вечеринки ведешь себя со мной по-свински. Ты при всех поставил меня в неловкое положение, не говоря уж о том, что ты наболтал мне наедине. Ты меня оскорбил, унизил, а теперь ты печально улыбаешься, включаешь на полную катушку свой мальчишеский шарм и говоришь, что ты виноват. Ты что, рассчитываешь, я все забуду?
– Но мне действительно очень жаль. – Его яркие зеленые глаза блестели. – До глубины души. Я иногда не могу собой владеть, на меня находит. Ты должна меня простить. Пожалуйста, Китти, не заставляй меня умолять, я ведь человек гордый. Ты лучше других знаешь, что гордость у меня порой берет верх над разумом.
– Вот тут ты прав. – Китти опустилась на обтянутый Дамаском диван, прошитый серебряной нитью и вышитый васильками, и принялась разглядывать ногти. – Но я больше не понимаю эти твои неожиданные перепады в настроении. Я тебя люблю, или любила, я вышла за тебя замуж, но я совершенно определенно тебя не понимаю.
– Иногда я и сам себя не понимаю. Сам себя не понимаю, дорогая моя Китти.
Он достал из битком набитого мини-бара миниатюрную бутылочку бренди и предложил ей. Она отрицательно покачала головой.
– Я хочу знать, что с тобой происходит, Жан-Клод. Эти последние три дня были сущим адом не только для меня, но и для Бренды. Она обеспокоена даже больше, чем я.
– Разумеется, я понимаю. – Он выпил бренди, рухнул в кресло, опустил белокурую голову на руки и тяжело вздохнул. Он выглядел таким убитым и несчастным, что Китти пришлось бороться с желанием утешить его. Но она понимала, что это будет большой ошибкой. Какие бы злые демоны ни водились в психике Жан-Клода, она знала, что должна помочь ему их победить, или их браку конец.
– Я не могу оставаться твоей женой, если ты будешь продолжать так себя вести. – Катерин уставилась в окно на идеально синее парижское небо. – Я не могу думать… Я не могу сосредоточиться на фильме… Я ни на чем не могу сосредоточиться.
– Никто не понимает этого лучше, чем я, cherie, и я в ужасе. Честно, мне невероятно стыдно. Я просто не понимаю, что на меня иногда находит. – Он прошел по роскошному персидскому ковру к окну и невидящими глазами уставился на туристов на Вандомской площади. – Хотя, по правде говоря, я знаю, в чем дело, – мрачно добавил он.
– Ты не задумывался, что тебе стоит сходить к психотерапевту? Тебе нужна помощь, Жан-Клод, и я готова тебе помочь. У меня нет другого выхода, иначе у нашего брака нет будущего.
Он выудил из бара еще одну бутылочку и снова вернулся к окну. Затем заговорил медленно и тихо.
– Мне не нужен психотерапевт, cherie. Я знаю, что мне нужно, и я нашел это в тебе. Мне нужна любящая женщина, способная понять мою боль и принимать меня таким, каков я есть. Без всяких условий. Понимать, что иногда я испытываю такие мучения, что не могу с собой справиться. Это как… – Он помолчал, внезапно побледнев. – Это как будто происходит не со мной, а с кем-то другим.
– Продолжай, – попросила она, но без особого сочувствия.
– Все началось много лет назад. Не знаю, веришь ли ты всей этой психиатрической и психологической муре, но если веришь, то тогда ты могла бы сказать, что таким сделало меня мое детство.
– Что ты имеешь в виду? – спросила Катерин, подозревающая, что он собирается обвести ее вокруг пальца.
– Мать моя была на редкость странной женщиной. Отец тоже довольно странным. – Жан-Клод пальцами пригладил волосы и переступил с ноги на ногу, все еще глядя на улицу. Цвет неба сгустился, появились летние облака, и в номере стало темнее.
– Пожалуйста, продолжай, – сказала Катерин на этот раз более мягко. Впервые при ней Жан-Клод вспомнил про свое детство. Разумеется, он часто упоминал о своей короткой карьере поп-певца, но никогда не упоминал о семье, а ей не хотелось на него давить.
– Любимчиком в семье был мой брат Диди, – с горечью продолжал Жан-Клод. – Всегда. Стоило ему появиться, все, что бы я ни делал, я делал не так. Я был старше на два года, но моя мать и отец критиковали и унижали меня постоянно.
– С тобой не обращались… грубо?
– Если понимать под этим, что родители старались сделать жизнь ребенка адом, то да, со мной обращались грубо, cherie. Но, я думаю, ты имеешь в виду другое, нечто сексуальное, так что ответ будет отрицательным. В долине Луары тридцать лет назад было не принято насиловать детей. – Он сделал паузу, чтобы прикурить очередную сигарету от окурка предыдущей. – Диди был моложе, но уже в три года значительно крупнее. Похоже, я оказался последышем в помете. Так что мне всегда приходилось донашивать его одежки. Мы были довольно бедны, понимаешь ли, и могли позволить себе лишь одну пару обуви в год, и она всегда доставалась Диди. В школе я учился посредственно. Тут сомнений нет: чтение, правописание и математика не давались мне, так что к семи годам я еще, по сути, не научился читать. Ты понимаешь, что это значит для школьника-француза?
– Не очень, но, видимо, здорово неприятно.
– Чертовски верно. Разумеется, Диди был привлекательным мальчиком. Еще светлее меня, если такое можно представить, с голубыми глазами, высокий, крупный и необыкновенно умный. Мои родители обожали его и ненавидели меня.
– Ненавидели тебя? – Разве смогла бы она ненавидеть своего собственного сына? – Что же конкретно они делали?
– Били, постоянно. – Голос стал резким. – Я был в семье козлом отпущения. Не стоит и говорить, брата они и пальцем не трогали.
– А ты не мог кому-нибудь пожаловаться? Тете или бабушке?
– Как ты можешь жаловаться, если тебе всего семь лет? Что ты можешь сказать? «Послушай, мама завела себе любимчика. Она любит брата больше, чем меня». Я всегда верил, что, если брат исчезнет, моя жизнь снова станет сносной. – Его лицо потемнело. – Видишь ли, в конце концов я его убил.
– Убил его? – поразилась Катерин.
– Да. – Жан-Клод посмотрел на нее со страдальческим выражением лица. – Пришло время рассказать тебе все. Тогда ты решишь, нужен ли я тебе.
– О Господи! – воскликнула Катерин, закуривая сигарету.
– Это случилось непосредственно перед днем его рождения, ему исполнялось пять лет. Началась гроза, какие бывают в тех краях часто в летнее время. Она пришла внезапно, тучи просто громоздились друг на друга. Затем засверкали молнии. Гром оглушал и пугал нас, и брат начал плакать, – тихо продолжал Жан-Клод. – Я велел ему заткнуться, но он принялся визжать, требуя мать.
– А где она была?
– Где она была. На кухне, но не готовила или пекла, а возилась с новой шляпкой или шила себе новую блузку. Как ни бедны мы были, Maman имела гардероб на зависть Кристиану Диору. Я велел Диди перестать визжать, но он вылез из постели и остановился на верхней ступеньке лестницы, держась за перила и свесив голову вниз. Я потряс его за плечи, закричал на него, приказывая прекратить вой. Затем я тоже принялся звать Maman.
– И что потом?
– Потом… – Жан-Клод пожал плечами. – Брат поскользнулся и слетел с лестницы, которую моя мать, благовоспитанная французская bourgeoise, всегда натирала так, что та была скользкой, как каток.
Катерин боялась услышать ответ, но все же спросила:
– И что?
– Он сломал себе шею, – прошептал Жан-Клод. – Шея ангельского ребенка сломалась как прутик. Maman и Papa безусловно решили, что это моих рук дело, что я столкнул его, но я не толкал, Богом клянусь, не толкал. После этого я миллион раз думал, не мог ли я спасти его, ухватив еще на верхней ступеньке.
Катерин присоединилась к нему у окна. Она ласково погладила его руку.
– Я могу точно представить себе, как это произошло. Ты ничем не мог ему помочь. Но что случилось позже?
– Затем нам пришлось пережить пору слез, истерик Maman и всеобщей печали. Мои родители относились ко мне так, будто меня не было на свете. Они полностью отрешились от меня, почти не разговаривали, а если и говорили, то всегда со злостью. Четыре года назад моя мать умерла от рака, я даже на похороны не поехал. А год спустя умер и отец.
– И тебе не с кем было даже поделиться?
– Потом появился Квентин. Он услышал, как я пою. Я пел в церковном хоре в Ниме, куда мы переехали после смерти брата. Мне тогда было пятнадцать. Он убедил меня, что с моей внешностью и голосом я могу стать вторым Джонни Холидеем. Я уехал из Нима, не сказав ни слова родителям, просто упаковал рюкзак и двинул в Париж. Квентин стал моим импресарио. Я никогда не сообщал родителям о себе, но, полагаю, они меня и не искали.
– Жаль, что ты не рассказал мне этого раньше, Жан-Клод. – Катерин крепко обняла его. – Теперь я все понимаю.
Они вместе смотрели на небо. Начинался дождь, туристы разбежались, и вдалеке слышались раскаты грома. Она взглянула на Жан-Клода, чтобы проверить, как действует на него гроза, но он улыбнулся и еще крепче обнял ее.
– Не волнуйся, cherie, с того самого дня гром и молния меня не тревожат. – Затем, заглянув ей в глаза, он сказал: – Китти, ты единственная женщина, которую я действительно люблю. Одна-единственная, кого я вообще могу любить. Если я иногда бываю не в себе… – Он замолчал. – Пожалуй, «не в себе» не точные слова. Лучше будет сказать, что я становлюсь невыносимым. Китти, пожалуйста, постарайся понять и простить меня, дорогая. Пожалуйста, любовь моя!
Она кивнула; сердце ее наполнилось надеждой.
– Да, мой дорогой, я тебя прощаю. И обещаю, что постараюсь понять.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Чертовски знаменита - Коллинз Джоан


Комментарии к роману "Чертовски знаменита - Коллинз Джоан" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100