Читать онлайн Чертовски знаменита, автора - Коллинз Джоан, Раздел - ГЛАВА ПЕРВАЯ в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Чертовски знаменита - Коллинз Джоан бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 6.75 (Голосов: 8)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Чертовски знаменита - Коллинз Джоан - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Чертовски знаменита - Коллинз Джоан - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Коллинз Джоан

Чертовски знаменита

Читать онлайн

Аннотация

Героиня книги – известная голливудская актриса, сыгравшая крупную роль в телевизионном сериале и пользующаяся огромной популярностью у публики. Голливуд – фабрика грез и реальность без иллюзий, глазами очевидца, – таково содержание нового романа Джоан Коллинз.


Следующая страница

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ЛОС-АНДЖЕЛЕС, 1988
– Не нужен мне муж. Мне жена нужна, – заявила Катерин Беннет достаточно громко, чтобы расслышали репортеры, толпой бегущие за ней по пятам. Она торопливо шла по извилистым коридорам Верховного суда Санта-Моники. За ней неотступно следовал ее дорогостоящий экспансивный адвокат по бракоразводным процессам Барри Лефковиц, парирующий въедливые вопросы журналистов в своей обычной насмешливой манере.
Холодная натянутая улыбка Катерин не отражалась в ее бледно-зеленых глазах, но она будет достаточно убедительной на первых полосах газет и в телевизионных новостях.
Ей не хотелось выглядеть слишком счастливой после своего нашумевшего развода.
А то, что ее фотографии появятся в газетах, можно было не сомневаться, потому что последние три года они публиковались на первых полосах всех газет и обложках журналов, а также во всех отделах светской хроники от Нью-Йорка до Нью-Дели. Катерин Беннет была редким и эфемерным существом – телевизионной суперзвездой, настолько знаменитой, что все хотели знать о ней абсолютно все, некоторые даже хотели быть ею.
Туча газетных кровососов кружилась над своей жертвой, как мухи над обглоданным скелетом, тем самым скелетом, в который она едва не превратилась в здании суда: ее практически начисто лишил всех ее тяжелым трудом заработанных денег надутый индюк и шовинист – судья, заинтересованный главным образом в том, чтобы попасть в объектив телевизионных камер, хотя, впуская репортеров в зал суда, он изобразил притворное недовольство.
Спасибо Господу за Барри, подумала Катерин, взглянув на адвоката. Казалось, что густые серебряные волосы адвоката и его насмешливые темные глаза приобрели дополнительный блеск, пока он отбивался от газетчиков, прокладывая путь по ступенькам к выходу из здания суда и к прохладному убежищу ожидающего их лимузина. Катерин улыбнулась про себя.
До чего же Барри Лефковиц обожал паблисити. Колонки в газетах заменяли ему еду и питье. Его самыми счастливыми днями были те, когда он появлялся в программе Опры Уинфри или Фила Донахыо, рассуждая об обиженных женах, равных правах для меньшинств или свободе выбора для женщин. Но не возьмись он за дело о разводе Катерин за скромные пятьдесят тысяч, естественно плюс расходы да все то внимание прессы, которое привлек жадный до паблисити адвокат, защищающий одну из самых известных женщин в Америке, Катерин пришлось бы расстаться никак не меньше чем с четвертью миллиона. Это, да еще те деньги, которые ей пришлось бы отдать Джонни, напрочь лишили бы ее всех сбережений, по меркам мегазвезды довольно скромных. Хотя она была звездой уже три года, этого не хватало, чтобы действительно обрести финансовую стабильность.
– Каковы твои планы теперь, Катерин? – спросил ее карлик с микрофоном, тот самый, которому Катерин заявила, что ей нужна жена, а не муж.
– Буду работать, – ответила она настолько мило, насколько это было в человеческих возможностях, учитывая двадцать вспышек одновременно в нескольких дюймах от ее лица. – Пора оставить все это в прошлом.
Вспышки слепили ее, поэтому Китти надела темные очки.
– Ах, нет, Катерин, не делай этого, душечка. Мы хотим видеть твои прекрасные глаза.
– Вы любовались этими глазами все последние пять дней. Теперь им нужен отдых, джентльмены, так же как и мне, если вы не возражаете. – Она всячески старалась не терять чувства юмора, хотя сил совсем не осталось.
– Пропустите даму, джентльмены, пожалуйста. – Ее телохранителю Берту помогали сдерживать толпу четыре громилы под два метра ростом и такие же почти по ширине. Их задача состояла в том, чтобы убрать с дороги представителей прессы, не применяя грубой силы. Как бы ни напирали на Катерин, им не разрешалось заниматься рукоприкладством, поскольку их могли привлечь к уголовной ответственности за нападение. Им вменялось в обязанность защищать их подопечных без особой силы, хотя некоторые папарацци
type="note" l:href="#n_1">[1]
явно нарывались на грубость.
Люди слабо представляют себе, насколько все это тяжко. Катерин десяток раз наступили на ноги, а дважды ей едва не заехали в лицо камерой, когда чересчур ретивый оператор повернулся, чтобы найти лучший ракурс. На шелковом жакете виднелись чернильные пятна, поскольку один из журналистов позволил себе беспечно провести ручкой по ее рукаву, и вообще она чувствовала себя прескверно. То был последний, наиболее драматичный голливудский развод, поэтому пресса ждала от Катерин какого-нибудь сенсационного высказывания, впрочем, за неимением такового она изобрела бы его сама. Ей уже пришлось прочитать два таких измышления про себя в газетах, что дух захватывало.
«Катерин Беннет, сорока трех лет, каждый день появлялась в здании суда в течение бракоразводного процесса в новом наряде от ведущих модельеров, – вопила одна газетенка. – Помимо ультрамодного и дорогого туалета она демонстрировала в равной степени вызывающую прическу, а краски на ней было столько, что вполне хватило бы на небольшой парфюмерный магазинчик».
Все было переврано с самого начала. Катерин всегда хорошо одевалась и ухаживала за собой. Даже маленьким ребенком она требовала, чтобы лента в волосах была завязана под определенным углом и белые носочки подтянуты. В суд она на самом деле надевала три из четырех имеющихся у нее скромных пиджаков – темно-серого, светло-серого и бежевого цветов, пару скромных юбок и туфли на высоком каблуке. Катерин всегда носила туфли на каблуках, даже с брюками. Ей хотелось свой рост в пять футов пять дюймов увеличить до пяти футов шести дюймов,
type="note" l:href="#n_2">[2]
так что если кто и считал, что она одевается по моде шестидесятых годов, почему это должно было ее волновать?
Катерин гордилась тем, что не похожа на других. Она не слишком интересовалась мнением людей о себе и всегда говорила то, что думала. Она носила то, что хотела, и с трудом терпела дураков. Порой упрямство и уверенность в себе придавали Катерин некоторую холодность и отстраненность, так что тем, кто видел в ней врага, она, по-видимому, казалась опасно похожей на ту злобную пройдошливую бабенку, которую она так успешно играла в телевизионном сериале.
– Значит, ты навсегда поставила крест на мужчинах, Китти? – ухмыльнулся тощий верзила из нью-йоркской газеты, которую ее мать читала от корки до корки каждый день.
– Никогда не зарекайся, друг мой, – улыбнулась Катерин, радуясь, что очки скрывают тоску в глазах. – Кто знает, а вдруг я подамся в сапфистки?
type="note" l:href="#n_3">[3]
– Что… что ты сказала? – Глаза репортера метнулись по лицам своих товарищей по перу, которые совершенно неправильно поняли выпад Катерин и поспешно записывали в своих блокнотах: «А вдруг я подамся в пацифистки?».
– Ради Бога, Катерин, – сказал Барри тихо. – Только не хватает тебе заявить этим парням, что ты лесбиянка, вот тогда уж точно полетят от тебя клочки по закоулочкам.
Впервые за несколько последних дней Катерин искренне рассмеялась.
– Это же шутка, Барри, согласна, не слишком удачная, но мне сегодня не дотянуться до уровня Робина Уилльямса.
Процесс показался ей адом. Пять дней, по семь часов ежедневно, она сидела на жесткой скамье на глазах всего зала суда, а за спиной грудились пара десятков разных ее наемников. Она сидела неподвижно и бесстрастно, как только могла, а сердце сжималось и в груди стоял комок величиной с арбуз. В какой-то момент, когда ее муж давал показания, она написала в своем желтом блокноте слова: «Он лжет. Все ложь, ложь, ложь!» — и передала Барри, и это стало третьей по важности новостью в шестичасовой передаче в тот вечер, о чем, естественно, узнала вся Америка.
Сейчас, когда эскорт все еще стрелял вопросами и щелкал камерами, открытая дверца черного лимузина казалась дверью в рай. Она уселась на заднее сиденье осторожно, как обычно делают женщин в слишком коротких юбках. Сначала задом на сиденье, ноги плотно сжаты, затем быстрое движение обеими ногами, пока никто из своры не успел сфотографировать.
Но сегодня она проделала это недостаточно быстро. Один из наиболее пронырливых фотографов установил на камере таймер и расположил ее на мостовой таким стратегически хитрым образом, что, когда Катерин взмахнула ногами, камера успела дважды щелкнуть, запечатлев вид под юбкой.
– Чертов сукин сын! – Берт лягнул настырную камеру, и она свалилась в канаву.
– Чтоб ты сдох, зараза, – завизжал краснолицый папараццо, бросившись за камерой. – Я еще привлеку тебя за нападение с тяжкими последствиями, гад ты ползучий!
Берт не ответил. Он сделал жест, приказав охране захлопнуть дверцу со стороны Катерин, потом вскочил на переднее сиденье рядом с шофером и рявкнул:
– Пошел!
– О Господи, скорее бы отсюда убраться. – Катерин откинулась на сцинку сиденья и, чувствуя себя в безопасности за затененными окнами лимузина, сняла очки и глубоко вздохнула.
– Прекрасно справилась, душечка. – Барри похлопал ее по плечу. – Мы выиграли! Ты выиграла! Ты наконец-то свободная женщина, Китти. Как вспомнишь, что этот сукин сын от тебя хотел и что получил, то невольно решишь, что тебе крупно повезло.
Она устало кивнула. Да, она свободна. Свободна от Джонни, его пьянства, вранья, наркотиков, свободна от этого ужасного зала суда и толпы с разинутыми ртами. Но по-настоящему ли свободна? В своей жизни? Как бы не так.
В качестве замужней женщины и телевизионной негодяйки, которую вся Америка обожала ненавидя, она обладала некоторой долей иммунитета против полускандальных сплетен, всегда окружающих незамужних знаменитостей. Теперь же, когда она наконец перерезала пуповину, связывавшую ее с Джонни, сможет ли она жить нормальной жизнью?
Лимузин высадил Барри у его офиса в Беверли-Хиллз, и Катерин прикрыла глаза, пока Сэм вез ее по петляющему каньону Бенедикт к ее дому. Дом представлял собой огромное белое бетонное сооружение, похожее на большой кусок цемента, которое Джонни уговорил ее купить два года назад, когда она начала прилично зарабатывать на съемках «Семьи Скеффингтонов». Построенный в тридцатых годах каким-то давно забытым голливудским воротилой, он был известен среди наиболее остроумных друзей Катерин как бункер Гитлера.
Она попросила садовников прикрыть убогость фасада английским плющом, но растение отказывалась цепляться за эти голые белые стены, так что только несколько зеленых островков свидетельствовали о приложенных усилиях. Сэм нажал кнопку дистанционного управления, и ворота открылись. Порядочно заржавевшие, хотя их красили в прошлом году. Катерин снова вздохнула. Уход за этим особняком требовался постоянный, не говоря уже о том, что приходилось платить человеку, присматривающему за бассейном, работнику, ухаживающему за прудом, садовнику, девушке, заботящейся о растениях в доме, дворецкому, экономке, секретарше экономки, прачке, приходящей дважды в неделю, и тренеру, тоже посещавшему ее дважды в неделю, и все это не считая Сэма-шофера, Уорика Кингсли, ее очаровательного, но очень дорогого агента по рекламе, и Бретта Гудмана, ее импресарио, который, она не сомневалась, здорово ее обкрадывал. Удивительно, что у нее вообще еще что-то оставалось. Кроме того, еще была Бренда Корлью, ее верная подруга и секретарь, а также наставница ее сына Томми.
Что бы она делала без Бренды? Если подумать, что бы делал Томми без Бренды? Эта пожилая дама с железной волей и мягким как воск сердцем стала ему второй матерью. Поскольку Катерин большую часть времени проводила на студии, иногда задерживаясь даже до полунота, Бренда несколько часов работала, но всегда умудрялась быть дома к приходу Томми из школы. Она сама познала все тяготы и страдания, выпадающие на долю телевизионной звезды, поскольку когда-то была ею еще в пятидесятых годах в качестве второго шута при обожаемой публикой Куки Казанова. По рейтингу они в свое время уступали только Люсиль Болл и Вивьен Вэнс. Почти такие же забавные, почти такие же популярные, но отнюдь не такие же жизнестойкие, так что, когда Куки ушла на покой, уединившись в своем особняке в Кентукки, она сделала это за счет не только своих значительных накоплений, но и оставшегося имущества программы, которое они выкупили у труппы за жалкие пять тысяч долларов на брата.
Катерин и Бренда встретились на прослушивании вне Бродвея лет десять назад. Китти удивилась, увидев такую знаменитую актрису там, где собиралось «стадо», но Бренда заметила:
– Три премии Эмми, однажды – любимица публики, две номинации на премию Тони; и вот уже десять лет я, как и все, рыщу в поисках работы. Шоу-бизнес – ха! Верно, засасывает? Но ведь как же нам нравится!
С карьерой у Бренды не клеилось, так что, когда Катерин получила роль Джорджии Скеффингтон, она предложила Бренде поехать в Голливуд и помогать ей. Китти иногда казалось, что это был самый мудрый ее поступок в жизни. Она всегда могла положиться на Бренду, та же благотворно влияла на Томми, который при ней меньше злился и задирался. За острым язычком Бренды и малопристойными выражениями, столь ею любимыми, скрывались мудрость и теплота, которые Катерин скоро научилась ценить.
Машина остановилась у главного входа, Сэм выскочил и открыл ей дверцу.
– Вы мне сегодня больше не понадобитесь, Сэм, спасибо. – Катерин так устала, что с трудом выбралась из машины. Несмотря на то что она несколько дней почти ничего не ела, тело казалось тяжелым, будто налитым свинцом.
– Слушаюсь, миссис Беннет. Приятного вам вечера. Я искренне рад, что все сегодня закончилось для вас благополучно.
– Спасибо, Сэм. Нам повезло.
Педро открыл ей черную парадную дверь, с которой, как заметила Катерин, уже начала облезать краска. Когда они переехали сюда два года назад, дверь была покрыта таким толстым слоем лака, что, казалось, его хватит навечно. Вот вам и климат в Лос-Анджелесе.
– Томми? – позвала она, проходя через широкий, отделанный мрамором холл и входя в сияющую белизной гостиную. – Томми, ты дома, милый?
– Томми отправиться на баскетбол с Бренда, мисс Беннет.
Одним из наиболее ценных качеств Бренды было то, что она обожала баскетбол.
Появилась верная Мария, экономка, вытирая натруженные руки о фартук.
– Они сказать, что после игры где-нибудь перекусить, так что не стоит вам их ждать.
Катерин кивнула. Оглядела комнату. От ледяной белизны толстого ковра, шелкового Дамаска стен и бархатной обшивки дивана и кресел почти что резало глаза. Ничего общего с уютом; скорее стерильный снежный дворец, созданный специально для Катерин в ее модных туалетах; оформление для бесконечных фотографий, появляющихся на глянцевых обложках журналов.
Лучи заходящего солнца бликами отражались от ее золотых с бриллиантами часов. Всего шесть вечера.
– Когда подать, вам ужин, senora!– спросила Мария.
– Да я что-то не голодна сегодня. Сварите мне яйцо и поджарьте тост к семи часам, пожалуйста.
Мария исчезла в кухне, откуда слышались взрывы смеха. Там работал телевизор, и звуки, доносившиеся оттуда, напоминали семейный дом. Катерин пожалела, что не может пойти туда и посидеть за чисто надраенным столом из сосновых досок – с Педро, Марией и Сюзи, ее хорошенькой дочерью-подростком, помогавшей Катерин с ее одеждой и при надобности упаковывающей ей вещи. С ними наверняка болтают оба садовника, а Сэм, потягивая пиво «Будвайзер» из банки, рассказывает о событиях дня. Да, в доме Катерин шла нормальная жизнь, но ее собственное существование представляло собой большой остров пустоты.
Она прошла по покрытым белым ковром ступенькам в главную спальню. Развод с Джонни дался ей нелегко. Хотя пьянство и наркотики его сильно изменили, ей было неприятно слушать, как в суде говорили о нем как о патологическом лгуне и жалкой развалине. Ей необходимо было покончить с этим браком в целях самосохранения. Джонни постоянно ставил ее в неловкое положение – падал пьяный в ресторанах или на вечеринках в Голливуде, сочинял про нее нелепые истории, попадающие на страницы прессы. Но хуже всего было смотреть на страдающее лицо Томми, наблюдающего за тем, как отец превращается в пьяницу-шута. Джонни когда-то был вполне приличным актером, но потом совершенно спился, и все эти собрания анонимных алкоголиков и клиники не помогли ни на йоту.
Именно Джонни пришла в голову идея устроить из их развода спектакль. Его пройдоха-адвокат, известный своей удачной защитой насильников и других завзятых преступников, просто истязал Катерин в суде, тогда как Джонни едва на нее смотрел. Только некоторая шаткость походки во время каждодневных перерывов показывала, что он все еще не отрывается от бутылки, да и от наркоты тоже.
Ну что же, теперь все позади. Двадцать лет брака и двадцать пять лет взаимоотношений разрушены сначала алкоголем и наркотиками, а затем неделей ненависти в зале суда. Теперь Катерин следовало собраться для завтрашней работы, хотя она все еще не пришла в себя от этого тяжелого испытания.
– Спать хочу, – прошептала она. – Если бы я могла как следует выспаться.
Она открыла дверь в спальню и еще раз подумала, что ее дом олицетворяет все, что ей ненавистно в Голливуде. Давящий, претенциозный, в стиле, любимом нуворишами. В спальне вполне мог разместиться небольшой реактивный самолет, да еще нашлось бы место для парочки вертолетов. Как и остальные комнаты в доме, она была белой. Травленое стекло и зеркальные панели чередовались с белыми стенами, обтянутыми тафтой, по обе стороны огромной круглой кровати – толстые ковры из медвежьих шкур, кровать покрыта шелковым атласным покрывалом с их инициалами – Д. и К. От этого надо будет избавиться, подумала Катерин и скорчила гримасу, глядя в зеркальный потолок над кроватью.
По поводу этого потолка она яростно сражалась с Джонни и их декоратором. Джонни настаивал на возможности похотливо ухмыляться в зеркало во время их нечастых занятий любовью, и именно это переполнило чашу ее терпения. Она не могла сказать, что тому виной – алкоголь или наркотики, но ее душевный, умный муж превратился в бесчувственного развратника, получавшего сексуальное удовлетворение от дешевых извращений. Как многие другие женщины, Катерин относилась к извращением холодно. Она догадывалась, что некоторые женщины соглашаются на все, чтобы угодить мужчине, она тоже, вероятно, могла бы притворяться, не будь Джонни постоянно в таком улете. Катерин просила, умоляла, даже угрожала, пытаясь заставить Джонни бросить пить и употреблять наркотики, но он не хотел или не мог.
В свое время они, оба умеренно преуспевающие нью-йоркские артисты, находились в одной и той же лодке, умудряясь существовать вполне безбедно, играя в спектаклях вне Бродвея, озвучивая радиорекламу и изредка появляясь в маленьких ролях на телевидении. Затем, когда Катерин совершенно неожиданно – как гром среди ясного неба – получила роль Джорджии в сериале «Семья Скеффингтонов», их жизнь перевернулась.
«Семья Скеффингтонов» – мыльная опера, передаваемая в самое удобное время по каналу Эй-би-эн. В ней рассказывалось о богатой, но безалаберной семье, живущей в Лос-Анджелесе и владеющей половиной виноградников и спиртоводочных заводов в Южной Калифорнии. Три главных героя – Чарльз Скеффингтон, суровый, много раз женатый патриарх и отец многочисленных потрясающих детей, Кандайс Скеффингтон, третья жена Чарльза и самая святая из телевизионных героинь после Донны Рид, и Джорджия, бесцеремонная вторая жена Чарльза и архизлыдня.
Джорджия была второстепенной ролью по сравнению с Чарльзом Скеффингтоном, которого играл Альберт Эмори, и Кандайс в исполнении Элеонор Норман, но за три с половиной года Катерин в этой роли стала одной из самых популярных и любимых актрис на телевидении; ее называли женщиной, которую публика обожала ненавидя. В течение года имя Катерин было на слуху у всех, а Джонни за это же время окончательно спился, и она ничего не могла поделать, разве что чувствовать себя виноватой. Таков мир шоу-бизнеса. Она – классический случай появления новой звезды, он – типичный вариант неудавшейся карьеры.
В порядке компенсации она позволила ему купить эту груду мрамора и малахита, чего они не могли себе позволить, и Джонни проводил время, любовно все переделывая и переставляя, вместе с их декоратором Трайси, бутылкой виски и один Бог знает каким количеством белого порошка. Вскоре к ежедневной бутылке присоединилась вторая, и, в то время как дом близился к завершению, их брак окончательно распадался.
Катерин сбросила пиджак и туфли и принялась вышагивать по громадной комнате, яростно затягиваясь сигаретой. Все, с ним покончено. Навсегда.
До последнего времени им было хорошо вместе. Разумеется, наблюдались взлеты и падения, но разве без этого обходится брак? Но они хорошо относились друг к другу, и еще они оба любили Томми. Катерин поежилась, хотя в комнате было жарко. Она предпочла бы, чтобы Джонни все еще был с ней. Только тот, старый Джонни, а не чурбан, в которого он превратился.
Ей также хотелось, чтобы Томми был дома. Несмотря на его подростковые проблемы, она души в нем не чаяла. Она знала, что он огорчен разводом, и последнее время он довольно грубо с ней обходился. Но, хотя теперь его больше тянуло к Бренде и ему, казалось, не нравилось даже находиться в одной комнате с матерью, Катерин любила его всем сердцем.
Она загасила сигарету, прошла в гардеробную и нажала кнопку на автоответчике. Только две записи. Одна от матери из Нью-Йорка: Вера Гриббенс приехала в Штаты из Англии, будучи невестой военнослужащего, рано овдовела и теперь делила свое время между поеданием шоколада и телевизором. Никто не выразил большего восторга по поводу успеха Катерин, чем Вера, но никто и не критиковал ее так усердно. Катерин научилась терпеть доброжелательные, но порой весьма ядовитые замечания, от которых ее мать не могла удержаться. В особое расстройство та пришла, прочитав в «Стар» о грядущем разводе дочери.
– Как ты можешь с ним развестись, Кит-Кэт? – Она всегда называла свою единственную дочь так, потому что та в детстве обожала эту еду. – Он такой mensch.
type="note" l:href="#n_4">[4]
– Подружившись с семейством Гольдштейнов, владеющим продовольственным магазином рядом с ее домом, Вера завела привычку пересыпать свою речь еврейскими выражениями.
Катерин устало рассказала все про поведение Джонни, но, поскольку Вера об этом не читала, она на слова дочери внимания не обратила. Теперь она говорила:
– Юбка слишком длинная. У тебя великолепные ноги, Китти. Тебе надо их показывать. И мне ужасно не понравился цвет твоей помады, дорогая. Такую выбрала бы себе Шер. Перезвони мне, Кит-Кэт.
Следующее послание было от Стивена Лея, сценариста «Семьи Скеффингтонов», ставшего одним из самых близких друзей Катерин, с которым она делилась всем.
В эти последние недели Стивен оказывал ей огромную поддержку. Он понимал проблемы Катерин и давал ей дельные советы.
– Привет, Китти. Видел новости. Говорил же, что ты выиграешь, мы ужасно за тебя рады. Давай отпразднуем. Ты не могла бы пойти к «Мортону» в понедельник вечером? Самое время показать этому городу свое личико. И я обещаю тебе две вещи: я угощу тебя редкостным бифштексом с кровью и правдой, встречающейся еще реже…
Катерин улыбнулась. Стивен верен себе, всегда можно положиться на то, что он найдет подходящую цитату.
– Готов поспорить, ты не знаешь, откуда это. Перезвони, если догадаешься.
Катерин задумалась. Никогда нельзя сказать, что происходит за закрытыми дверями чужого брака, но, на взгляд постороннего, брак Стивена и Мэнди Леев казался нерушимым. Никто не знал никаких подробностей о Мэнди, которая по большей части сидела дома, возясь с детьми, тогда как Стивен по пятнадцать часов торчал в студии, но создавалось впечатление, что она полностью удовлетворена работой по дому, готовкой, стиркой и уходом за их двумя дочерьми.
Катерин расстроилась, что на автоответчике обнаружились лишь два послания. Она избегала тех непостоянных отношений со знакомыми, которые в Голливуде считались дружбой, а ее настоящие старые друзья остались в Нью-Йорке. Но даже некоторые из них в последнее время не чувствовали себя уютно с Катерин. Когда она звонила, их голоса звучали по-другому, настороженно, как будто они полагали, что, став звездой, Катерин не захочет иметь с ними ничего общего. Разумеется, это было неправдой, но Китти не могла притворяться, что она обычный человек, тогда как стоило ей высунуть нос из дому, хотя бы для того, чтобы заглянуть в ближайший магазин, и ее окружала толпа, требующая автографа.
Большинство артистов именно к этому и стремились – немедленное узнавание и постоянные аплодисменты, и Китти покривила бы душой, если бы утверждала, что ее тоже не привлекают некоторые аспекты ее положения звезды. Это означало ее немедленное приобщение к миру богатых и удачливых; это значило, что в ее распоряжении было все лучшее – от полетов в специальных самолетах до подарков от ведущих домов моды. Все дело было в том, что она скучала по некоторым обыденным вещам в своей жизни, которые раньше принимала за само собой разумеющиеся.
У Катерин хватало сообразительности понять, что только те, кто родился в Голливуде, имеют там настоящих друзей. В этом монополизированном городе каждый общался с людьми своего социального уровня. У нее имелась группа друзей – Джонсоны, Хауны и Ласкерсы, – с которыми она встречалась, но Катерин чувствовала, что они не слишком сожалеют о ее разводе, хотя и нельзя сказать, чтобы они активно желали ей плохого. Так что, по сути, Стивен и Бренда были, возможно, единственными друзьями, кому она могла полностью доверять.
У импресарио и пресс-агента Катерин наверняка оборвут телефоны с просьбами об интервью, приглашениями на благотворительные гала-мероприятия, на которых она ощущала себя одинокой, как ночью в пустыне, сочувствиями фанатов. С ними быстро разберутся, чтобы не беспокоить Катерин. Но сегодня вечером ей хотелось, чтобы ее побеспокоили.
Она уставилась на это зеркальное, задрапированное шелком помещение, где она испытывала клаустрофобию, и видела свое отражение во всех ракурсах: она могла разглядеть все мельчайшие недостатки лица и тела сорокатрехлетней женщины, те недостатки, которых публика не увидит никогда. Катерин хотелось завизжать. В спальне было жарко, поэтому она щелкнула выключателем кондиционера, запоздало вспомнив, что тот не работает. Она позвонила Марии.
– Мария, почему не починили кондиционер?
– Мне очень огорчать, senora, но человек, он приходить сегодня. Он говорить, что система старый, много работа. Он обещать вернуться понедельник.
– Понедельник? – повысила голос Катерин. – Сегодня же четверг. Мы что, должны задыхаться в этой душегубке все выходные?
– Мне очень огорчать, senora, – извиняющимся тоном произнесла Мария. – Вы не хотеть, чтобы Педро приносить вам маленький вентилятор?
– Да, пожалуйста, – согласилась Катерин сквозь сжатые зубы. – Пусть принесет два. – Она в сердцах швырнула трубку.
Ей внезапно безумно захотелось свежего воздуха. Она быстро надела шорты, майку и пошла в сад. Она обожала копаться в земле; мало кто знал, а публика и вовсе не догадывалась, что часто по выходным Катерин часами пропалывала и поливала свои растения. Впервые за несколько дней ей легко дышалось, она набирала полную грудь того, что в Лос-Анджелесе считалось воздухом, а на самом деле было чем-то вроде желто-коричневой жижи. Китти могла видеть смог на горизонте там, где его не заслоняла дымка и выхлопные газы миллионов машин Лос-Анджелеса.
Лужайка пестрела большими коричневыми пятнами земли, клумбы заросли сорняками. Наклонившись, чтобы рассмотреть куст рододендрона, она обратила внимание, что три четверти цветов увяли, но до сих пор не оборваны садовником. Садовник! Тысяча долларов в месяц, и все, что он со своими помощниками делает, – это собирает опавшие листья с помощью машины, визжащей так громко, что в доме невозможно разговаривать. Китти иногда казалось, что этот агрегат выпускает больше ядовитых газов, чем все машины Лос-Анджелеса. Она любила сад, но нельзя было не признать, что тот находился в полном запустении. «Как и я», – подумала она. Запустение, в которое она вкладывала тысячи долларов, не считая своего времени, сил и энергии. Большинство деревьев, кустов, растений и цветов поникли в испепеляющей жаре заполненного смогом дня. Катерин направилась к разбрызгивателям, но два из трех не работали.
– Педро, – раздраженно позвала она.
– Si, senora.
– Что случилось с разбрызгивателями?
– Простите, senora, – извиняющимся тоном произнес он. – Они уже две недели нормально не работают. Я говорил садовнику, он обещал что-то сделать поскорее, но… – Педро пожал плечами, – пока он ничего не сделал. Мне очень жаль.
– Ладно, Педро, это не твоя вина. Она печально уставилась на завядшие останки ее любимой камелии, потом наклонилась было, чтобы выдернуть сорняк, но какое-то шестое чувство заставило ее поднять голову. На холме напротив она заметила блеск объектива камеры. Она встала, руки в бока, и уставилась на горизонт. Сомневаться не приходилось. Два фотографа пытались спрятаться за дерево футах в пятистах от нее.
Paparazzo по-итальянски значит надоедливое насекомое. Китти считала, что определение удивительно точное. Она почти слышала клацанье затворов, видела оттопыренные карманы курток, набитых объективами, пленкам и фляжками со спиртным, чтобы поддержать силы во время длительного бдения. «Сегодня они охотятся за мной, – подумала Катерин, – им наверняка придется по вкусу эта фотография». Разве им мало сотен снимков, сделанных в зале суда, когда она была одета в модные туалеты? Эта – в старых шортах, мятой майке и с заплаканным лицом – наверняка попадет на обложку «Нэшнл инкуайрер».
– Черт бы все побрал, – крикнула она, с грохотом задвинула стеклянные раздвижные двери и скрылась в доме. – Почему они не могут оставить меня в покое?
Она вышла в просторное помещение, похожее на прохладную яичную скорлупу, уставленное жесткими стальными стульями и с мраморным столом, накрытым на одну персону. Появился улыбающийся Педро.
– Не хочет ли senora выпить перед ужином?
– Да, пожалуйста, Педро, двойную водку со льдом. – К чертовой матери диету, к черту распухшее лицо, к черту мешки под глазами. К черту все. Вот она, Катерин Беннет, телевизионная суперзвезда, сидит одна, разведена, никто ее не любит, и ей хочется взять и здорово напиться.
По вкусу вареного яйца можно было подумать, что оно месяц пролежало в холодильнике, а веточки сельдерея, которыми Мария украсила белую с серебром дорогую тарелку, выглядели так же понуро, как и сама Катерин. Она раздраженно отодвинула тарелку, залпом выпила водку и закурила сигарету.
– Педро, – крикнула она. – Принеси мне еще водки.
– Слушаюсь, senora. – Он появился с графином почти мгновенно, все еще улыбаясь.
Интересно, что это они с Марией постоянно улыбаются, подумала Катерин. Вероятно, если ты зарабатываешь три тысячи долларов в месяц, все твои расходы оплачиваются, включая цветное кабельное телевидение, бифштексы пять раз в неделю и выходные по очереди, то это вполне объяснимая причина чрезмерной улыбчивости этой средних лет пары из Тихуаны. Много раз, когда Катерин приходилось заходить на кухню, она заставала там Педро, Марию, Сюзи и других своих многочисленных слуг, поедающих сыры, паштеты и экзотические фрукты, регулярно заказываемые у Гельсона – в самом дорогом супермаркете Лос-Анджелеса. Они ели очень много, но пили лишь диетическую колу, которую ящиками доставляли из ближайшего винного магазина.
Если Катерин хотелось яблочного сока, минеральной воды или белого вина, ей говорили, что все только что кончилось. И, разумеется, поток извинений. Такого больше никогда не произойдет, убеждали ее, но тем не менее все повторялось раз за разом. В один из своих выходных Катерин заглянула в холодильник. Кошмар человека, сидящего на диете: он был битком набит разными приправами, сливочными соусами, мороженым всевозможных сортов, пачками сливочного масла, жирными заправками для салатов. Морозильная камера заполнена мясом: телятина, куры, кошерные сосиски, бифштексы из вырезки, гамбургеры и разными сортами замороженного горошка. Катерин всегда заказывала диетические и вегетарианские блюда, но в холодильнике практически ничего подходящего не было. Она обычно приклеивала список необходимых продуктов к стене на кухне, но почему-то именно того, что ей хотелось, у них никогда не находилось.
Катерин пыталась обсудить этот вопрос с Брендой, но весящая почти две сотни фунтов.
type="note" l:href="#n_5">[5]
Бренда слишком любила поесть и никогда не могла устоять перед искушением нагрузить тележку в магазине тортами, пиццей и сырами.
Нельзя сказать, чтобы Педро и Мария были плохими. Разумеется, нет. Друзья часто поздравляли Катерин с тем, что у нее такие верные слуги, честные и с юмором, и, наверное, они и были честными. У нее всегда не хватало времени проверить счет от Гельсона, который Педро вежливо подавал каждую последнюю пятницу месяца. Иногда суммы были просто ужасающими. Пять тысяч долларов в месяц за продукты по нормальным стандартам – сумма колоссальная, но ведь Катерин не была нормальным человеком, ведь так? Звезда. Телевизионная суперзвезда. А звезды не проверяют счета своей прислуги и не экономят центы на продуктах.
Катерин устало выпила вторую порцию водки и пошла в буфетную. Там в центре малахитового стола всегда стояла красивая вазочка с орехами кешью. Она горстями принялась запихивать орехи в рот, стараясь не думать про то, что завтра скажет ее костюмер.
– К черту, – пробормотала она. – Жрать хочу ужасно.
Зазвенел телефон, она сняла трубку после первого звонка.
– Привет, красавица. Как ты там? – Это был Стивен.
– А, Стив. Привет, дорогой. Спасибо, что позвонил.
– Мне жаль, что я не смог там присутствовать.
– Это был какой-то кошмар. – Она перегнулась назад и налила себе еще водки. – Вообще-то такой дурдом тебе мог и понравиться.
– Ну да, я бы мог использовать этот материал для следующих сцен в зале суда. Кстати, ты догадалась, откуда цитата?
– Нет, ты для меня слишком умен, Стив.
– «Семь дней в мае».
type="note" l:href="#n_6">[6]
Все знают.
– Но не столь тупая дурочка.
– Не такая уж и тупая. Ты уверена, что сможешь завтра работать?
– Конечно, конечно, я в порядке. – Она сделала еще глоток. – Все нормально. Работа пойдет мне на пользу. – Она заметила, что начинает слегка мямлить, и хихикнула. – Как там вся шайка без меня обходится?
– Ну, обычные визги, вопли и скандалы. Полный набор, только до кулаков дело не доходит. Последнюю неделю балом правят Элеонор и Альберт. Знаешь, радость моя, эта парочка тебя здорово недолюбливает. А из-за всей шумихи в прессе они вообще тебя возненавидели.
– Надо думать. Но интересно посмотреть, как они себя поведут завтра. Они придут в восторг, увидев, что я выгляжу как сотня миль грунтовой дороги.
– Брось, ты всегда к себе слишком сурова. Мне ты кажешься новым сверкающим шоссе.
– О Господи, Стив, просто ужасно, что этот развод так на меня подействовал.
– Эй, перестань. Ты же была двадцать лет замужем за этим парнем, черт побери. Ты же человек.
– Да, конечно. – Она без малейших угрызений совести сунула в рот еще горсть орехов.
– Как Томми реагирует?
– Неважно. На меня злится. Его сейчас нет. Пошел на баскетбол с Брендой.
– Ну, он молод. Переживет. Китти, ты не волнуйся, прими пару таблеток валиума и постарайся как следует поспать.
– Поспать! – Она взглянула на часы. – Всего половина восьмого, а я жую этот валиум, как орехи кешью, – и их тоже, кстати сказать, о Господи! – Она подавила рыдание.
– Не надо, душечка, ни один мужик этого не стоит. Катерин улыбнулась.
– Как в «Некоторые любят погорячее» – верно?
– Верно. Не хочешь приехать и побыть с нами?
– Нет, спасибо, милый. Я только что съела одно вареное яйцо и пару фунтов орехов. Так что лучше мне заняться вечерним ритуалом. Не хочу выглядеть завтра толстой неряхой.
– Ты никогда такой не будешь. Ты очаровательная, и тебя все любят, не забывай об этом. Увидимся на съемочной площадке, малыш.
– Спасибо, Стив. – Она положила трубку, взяла бокал и принялась бродить по комнате, разглядывая свои старые фотографии с Джонни и Томми. Счастливая семья в серебряных рамках. Господи, они действительно выглядят счастливыми: застывшие мгновения. Она забылась в печальных мыслях, когда громкий, знакомый смех прервал ее раздумья. Вернулась Бренда. Катерин прошла через гостиную и толкнула дверь на кухню.
Там была Бренда и обычная компания за столом – Педро, Мария, Сэм и горничная Сюзи.
– Сюрприз, сюрприз, а я-то думала, что ты с Томми. – Еще никогда Катерин не было так приятно видеть пухлое, симпатичное лицо Бренды.
– Он после матча пошел погулять с приятелем, – объяснила Бренда. – А я отправилась домой, и Педро с Марией предложили мне перекусить.
На столе высилась груда макарон и салата. Все пахло так вкусно, что Катерин захотелось сесть вместе с ними и прикончить всю миску. Она постоянно хотела есть, но ей с Элеонор приходилось держаться веса на семь фунтов меньше привычного, чтобы отменно выглядеть в ярких, обтягивающих творениях Максимилиана. Камера прибавляла десять фунтов к действительному весу женщины.
– С кем он пошел?
– С мальчишкой, который живет в Уэствуде. Тем, у которого мать ведет телевизионные игры, – безразлично ответила Бренда.
– Он пошел с Тоддом?
– Да. Тодд был с нами на матче. Флиртовал с парой девах, которые сидели рядом. Сплошные зубы, волосья да хиханьки.
– Наверное, Томми уже достаточно взрослый, чтобы интересоваться девушками.
– Верно, вырос мальчик. Через два месяца шестнадцать. Какую мы устроим вечеринку? Давай в стиле «Плейбоя» – кругом голые девки с кроличьими ушами?
– Сделаем так, как захочет Томми. – Катерин улыбнулась, чувствуя, как трудно ей смириться, что ее сын уже почти взрослый молодой человек. – Ты его дождешься?
– Конечно. Ты слишком уж беспокоишься, Китти. У тебя и так забот хватает. Хочешь, повторим твой завтрашний текст?
Катерин отрицательно покачала головой.
– Нет, спасибо. Я выучу его в машине по дороге на студию. Это всего лишь еще одна сцена с Элеонор. Не трудная, мы такие тысячу раз снимали, только в других костюмах. – Она поцеловала Бренду в щеку и попрощалась с прислугой. Бутылку она прихватила с собой. Сегодня ночью водка будет ее единственным компаньоном.
Тодд Иванс и Томми Беннет ехали вниз по бульвару Ван Нуйс. Томми сидел за рулем черного обтекаемого БМВ и гнал чересчур быстро.
– Помедленнее, мужик, – завопил Тодд. – А то копы нас наверняка прищучат.
– Трусишка. – Томми вильнул, чтобы избежать столкновения с мотоциклистом в шлеме, который потряс в их сторону кулаком и выругался. Томми заржал и поднес ко рту банку с пивом. Пиво потекло по подбородку, где виднелся слабый пушок, намек на бороду.
Тодд снова с беспокойством взглянул в зеркало заднего обзора.
– Слушай, пусти меня за руль, – взмолился он. – Если отец узнает, что я разрешил тебе сесть за руль его машины, он устроит мне взбучку.
– Да, но я ведь выиграл пари; ты же пообещал, что в этом случае пустишь меня за руль. – Томми проглотил остатки пива, смял банку левой рукой и выбросил в окно. Она ударилась о газетный киоск, дважды подпрыгнула и едва не попала в озлобленного прохожего. Томми вжал педаль газа в пол. – Слушай, давай подберем парочку крошек, пусть нас обслужат сегодня.
– Где это ты найдешь таких на этом бульваре, да еще в будни?
– Может, там? – Томми резким кивком головы показал на освещенный неоном бар, около которого ошивались несколько подростков. – Наверняка там есть кошечки, выставляющие напоказ свои прелести. Может, даже эти подстилки из двенадцатого класса.
– Ага, ладно, давай рискнем, – поспешно согласился Тодд. Все, что угодно, только бы вытащить приятеля из-за руля.
Томми резко свернул на стоянку, шины дико взвизгнули. Тодд содрогнулся. Отец наверняка догадается, что кто-то уродовал его БМВ. Тодду уже исполнилось шестнадцать, и он получил права, но Томми до шестнадцати оставалось еще два месяца. Если полиция застукает его за рулем, оба они окажутся по уши в дерьме.
В темном, переполненном баре «Эдельвейс» воняло пивом, сигаретами и дешевой косметикой, которой пользовались старшеклассницы. Мальчики враскачку прошли к бару и заказали по банке пива, потом закурили и принялись хладнокровно разглядывать собравшихся – во всяком случае, им так казалось. Оба парня высокого роста и хороши собой; кое-кто из девиц поглядывал на них и хихикал. Томми унаследовал от матери темные вьющиеся волосы и светло-зеленые глаза. Одет он был как все подростки: грязные голубые джинсы, майка и кожаная куртка. У Тодда волосы были посветлее и падали ему на лоб. Он носил очки и пиджак из твида и воображал себя Вуди Алленом, только помоложе и посексуальнее.
Мальчики уже простояли у бара минут десять, когда Томми заметил симпатичную брюнетку.
– Слушай, ну и сиськи у этой девки, – прошептал он.
– Клевая, – шепотом согласился Тодд. – Точно, клевая.
– Попробую пристроиться, – проговорил Томми с уверенностью, приданной ему шестью банками пива.
Тодд забеспокоился.
– Она занята, – заметил он, обратив внимание на двух парней, ошивающихся около девицы.
– Ну и что? – сказал Томми. – Я выше их ростом.
«И порядком моложе», – подумал Тодд. Одному из парней явно уже лет восемнадцать.
Томми быстро прикончил пиво, заплатил еще за две банки и направился к девушке – красивой брюнетке лет семнадцати с копной русых волос и бледными глазами, напомнившей ему мать.
Его мать. Одна работа у нее на уме. Последнее время она на сына совсем плюнула. Заботится лишь о карьере, нарядах, прессе. У нее теперь уже нет времени, чтобы побыть с ним, как часто случалось в Нью-Йорке, где они были так счастливы. Томми иногда казалось, что она виновата в том, что его мягкий, добрый отец, куда более талантливый, чем она, стал наркоманом. Ему не хотелось думать о разводе родителей. Он тогда сразу начинал злиться. Так сильно, что хотелось врезать кому-нибудь.
– У тебя какая-то проблема, мужик? – Худой парень лет девятнадцати заступил дорогу Томми, когда тот приблизился к столику, за которым сидели две девушки.
Томми нагло оглядел парня, который оказался куда крупнее него.
– Мне кажется, я знаю эту молодую леди. Ее зовут Дженни, так ведь? – громко проговорил он, стараясь перекричать шум, издаваемый музыкальным автоматом.
Девушка подняла незаинтересованные, влажные глаза.
– Да. Ну и что?
– Я – Томми Беннет. Мы учимся в одной школе. Я – в двенадцатом классе.
Высокий парень пихнул Томми кулаком в грудь.
– Сказал тебе, убирайся, – прорычал он. – Так что проваливай, козел.
– Убери свои гребаные лапы. – Томми постарался, чтобы в голосе звучала угроза. – И прямо сейчас, а то размажу тебя по стенке.
– Да что ты говоришь? Ты, маленький такой ублюдок? Да тебя соплей перешибешь.
Томми двинул кулаком в лицо парня, и все тут же воззрились на них с жадным любопытством. Драка в скучный четверг. Все, что угодно, чтобы развеять скуку. Через несколько секунд парни молотили друг друга, а девушки в притворном страхе визжа бросились в угол.
– Ты, гребаный урод, я тебя прикончу, – заорал противник Томми, а стоящий за стойкой хозяин бара поднял глаза к потолку. Сняв трубку, он набрал номер полиции.
Катерин сидела в гримерной, расчесывая волосы так, как учила ее мать, когда Китти было три года. Сто раз каждый вечер. Она тупо смотрела на лицо в зеркале, не испытывая удовольствия от того, что видит. Кожа бледная и пятнистая. Под глазами усталые морщины, сами глаза опухли от пролитых за месяц слез. Она выглядела на все свои сорок три года. Она знала, что магическое освещение Джаспера скроет большую часть недостатков, но усталость печатью лежала на лице. В пустых глазах ни искорки.
Но, тем не менее, Катерин закончила свой ежевечерний ритуал. Она энергично втерла шестидесятидолларовый крем в кожу лица, уделив особое внимание участку под подбородком, который, по ее мнению, несколько обвис. Потом встала и, сжав зубы, сделала сто приседаний. Ей полагалось проделывать их каждый день, но на прошлой неделе она несколько раз пропустила. Она чувствовала напряжение в слегка ослабших мускулах живота, тех самых, которые мгновенно превратятся в жир, если она не будет регулярно заниматься гимнастикой. Несмотря на то, что от усталости еле держалась на ногах, Катерин взяла гантели и сделала пятьдесят поворотов с вытянутыми руками, мрачно наблюдая за собой в многочисленных зеркалах.
Наконец она свалилась на постель, устроилась среди кружевных простыней и подушек, закрыла глаза и стала ждать сна. Но как она ни вымоталась, перед глазами все еще стояли сцены в зале суда. Так просто ей не уснуть. Она открыла ящик прикроватного столика и достала снотворное. С обреченным вздохом проглотила таблетку, допила водку, легла на спину и стала ждать забытья.
Телефонный звонок прервал ее глубокий сон, вызванный лекарством. По интеркому звонил Педро.
– Простите за беспокойство, senora, но звонят из полиции. Желают поговорить с вами лично.
– Полиции? – Катерин тряхнула головой и с трудом села. – Что им нужно?
– Они не говорят, senora. – Голос Педро охрип после сна. – Но им нужно поговорить с вами. Они на первой линии.
– Спасибо. – Она нажала кнопку другого телефона и с мрачным предчувствием произнесла: – Слушаю.
– Катерин Беннет?
– Да?
– У нас тут Томас Джон Беннет в участке. Говорит, что он ваш сын.
– Что с ним случилось? – В голосе звучал страх.
– Его арестовали, миссис Беннет. Вам следует приехать в полицейский участок немедленно. Бульвар Ван Нуй, 7789.
– Сейчас буду. – Внезапно в голове стало чудовищно ясно. – Что с ним? Он пострадал? – Но на другом конце линии уже положили трубку.




Следующая страница

Ваши комментарии
к роману Чертовски знаменита - Коллинз Джоан


Комментарии к роману "Чертовски знаменита - Коллинз Джоан" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100