Читать онлайн Скандал в личной жизни, автора - Кохан Кристи, Раздел - Глава 13 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Скандал в личной жизни - Кохан Кристи бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9.37 (Голосов: 30)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Скандал в личной жизни - Кохан Кристи - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Скандал в личной жизни - Кохан Кристи - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Кохан Кристи

Скандал в личной жизни

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 13

Как только закончилось совещание по проекту новой гостиницы, Джексон поторопился уйти. Он надеялся, что если выйдет в числе первых, его шеф Гари Пулакман, который пыхтя и покрываясь потом передвигал в этот момент свой огромный живот по направлению к холодильнику за второй банкой пива, не сможет догнать его. Джексон знал, что Гари охотится за ним. Каждую неделю он повторял одно и то же:
– Где твой энтузиазм, Джексон? Что случилось с твоими творческими способностями? В чем дело?
Джексон пронесся мимо фонтана, перепрыгнул через пару картонных коробок и направился в комнату чертежников. Он ненавидел эту чертову работу и все ее чертовы правила и скуку, вот в чем дело. Откуда взяться энтузиазму, если каждый божий день он проектировал однообразные стандартные магазины или дома.
Джексон подошел к своему месту – обычному чертежному столу, ничем не выделявшемуся среди двенадцати других чертежных столов, отделенных друг от друга большими пластиковыми ширмами высотой по грудь, – и сел. Не успел он передохнуть, как перед глазами появился сначала живот Гари, а потом и он сам.
– Джексон, нам надо поговорить, – произнес Гарри тем слезливым тоном, который появлялся у него каждый раз, когда он битый час ублажал самодовольных клиентов и воздавал должное идеям Джексона.
– О чем, Гар? – ответил Джексон.
– Послушай, Джек, ты – хороший архитектор. Один из лучших. Почему ты занимаешься ерундой? Если бы ты только захотел, то, ставлю пари, мог бы в один прекрасный день занять мое место и, возможно, стать даже компаньоном Якоповича.
– А если я не хочу?
Его слова, как Джексон и предполагал, положили Гари на обе лопатки. Джексону было смешно наблюдать, как шеф, да и все остальные в «Бароне и Якоповиче», считали, что солнце всходит и заходит только ради архитектуры. Они никогда не пробовали заниматься чем-то еще. Их мирок состоял в черчении схем, планировке и разметке водопроводных систем. Их объединяла общая цель – любой ценой подняться на верхнюю ступеньку служебной лестницы. Джексон же ненавидел контору, ненавидел работу. Он начинал рабочую неделю с одной мыслью – дожить до пятницы и вернуться домой к картинам.
– Послушай, я не знаю, что с тобой происходит, – обратился Гари, вытягиваясь настолько, насколько позволяло его пятифутовое шестидюймовое телосложение. – Но я точно знаю, что мне не нравится твое отношение к делу. Ты представил свои идеи по проекту гостиницы «Уондерс» как робот. Своим снисходительным отношением ты, можно сказать, нанес оскорбление мистеру Хайндреску, а ты, черт побери, прекрасно знаешь, что он один из крупнейших заказчиков, и ему нравится думать, будто всем заправляет он. Ты топаешь по офису, как избалованный ребенок, и я до смерти устал от тебя. Ты слышишь меня?
Джексон рывком закрыл дипломат и почувствовал, как все его эмоции отключаются, как в автоматическом разбрызгивателе, отработавшем свою норму. Он обвел взглядом комнату, отсеки с людьми, выполняющими в течение многих лет одну и ту же работу, и покачал головой. Все стало на свои места, У него было два пути, ведь всегда существует возможность выбора. Жить сегодняшним днем и радоваться – или жить ради завтра и страдать. Несомненно, иногда приходится приносить в жертву будущему настоящее, но наступает момент, когда следует сказать – все, хватит, и начать жить, принять решение изменить свою жизнь и довести начатое до конца. Джексон никогда не устанавливал крайний срок, который он мог выдержать в этой загнивающей фирме, но он понял, что время вышло. Схватив дипломат, он направился к двери.
– Не смей уходить от меня, – закричал Гари. – И куда ты собираешься?
– Наружу. Мне нужен свежий воздух.
– Если ты выйдешь сейчас за дверь, мистер Холлиэлл, я не гарантирую, что у тебя будет работа, когда ты вернешься.
У двери Джексон остановился и обернулся. Остальные архитекторы наблюдали за ним, высовывая головы над ширмами, как жирафы в зоопарке. Джексон тряхнул головой и рассмеялся.
– И, слава богу, – сказал он.
* * *
По мнению Джексона, не было ничего чудеснее, чем стоять на улице в среду днем, когда остальное человечество печатало на машинках, массировало головы, стремясь унять головную боль, выпивало седьмую чашку кофе или сидело на конференциях. Весь город принадлежал ему. Джексон оставил машину на стоянке и вскочил в автобус, идущий на Пристань Рыбаков. В ноябре там обычно мало туристов.
Он вышел на площади Жирардали и побрел к выложенному плитками тротуару пристани. Немногочисленные прохожие уставились на него, как будто мужчина в деловом костюме с дипломатом в руках смотрелся возмутительнее, чем длинноволосые хиппи или татуированные женщины, заявлявшие, что парк у Золотистых Ворот – их обитель. Джексон взглянул на свое отражение в витрине магазина по продаже футболок с надписями, удивляясь, что такое особенное увидели в нем случайные прохожие.
Из витрины на него смотрел идеальный бизнесмен. Тщательно зачесанные волосы, чисто выбритый подбородок, темно-синий костюм, белая рубашка с накрахмаленным воротником, красный галстук. Интересно, узнал бы он себя, если бы человек в стекле витрины был просто портретом, а не его отражением? Куда делся наивный, полный надежд блеск его глаз? Где синие джинсы, с которыми он не расставался в университете? И любимые фланелевые рубашки, которые он носил годами, не обращая внимания на протертые почти до дыр локти. Последнее, что он помнил о них, – Меган засовывает их в самый дальний угол комода. Джексон вздрогнул. Он так далеко ушел от того парня, каким был в восемнадцать лет, когда он был полон решимости завоевать мир. А сейчас, в двадцать четыре у него не осталось ни одной незапятнанной мечты. Некоторые еще барахтались на поверхности, но большинство медленно или стремительно рассыпались в прах при соприкосновении с действительностью. Долгим внимательным взглядом Джексон окинул свое отражение, всю свою жизнь и то, как, сам не замечая, он позволил погибнуть своей лучшей половине и расцвести худшей. От высоких мечтаний и свободного духа он спустился до среднего обывателя. От художника до жалкого имитатора. От страсти до апатии.
Джексон дергал галстук, пока тот не повис свободно. Открыв дипломат, он вывалил планы и чертежи в ближайшую мусорную урну. Немного в стороне какой-то мужчина играл на губной гармошке, перед ним стояла банка из-под кофе для денег. Джексон протянул мужчине дипломат.
– Он из чистой кожи. Я отдал за него почти 200 долларов в Саксе. Вы легко продадите его за 75.
– Спасибо, парень.
Джексон кивнул и пошел дальше. Он почувствовал себя легче, моложе, каким не ощущал уже несколько лет. Сегодня вечером он отыщет свои старые фланелевые рубашки и наденет голубые джинсы. И будет рисовать. Все и всех. Он придет домой и начнет сразу четыре полотна, чтобы запечатлеть все образы, роящиеся в его мозгу. Нельзя ведь совершенно растерять все, за что боролся, во что верил, кем хотел стать. В нем еще есть жизненная сила. Он похоронил ее под костюмом-тройкой и размеренной жизнью обывателя, но он найдет ее снова. Ему необходимо отыскать ее. Он должен это сделать, если хочет, чтобы было ради чего прожить оставшиеся годы.
Джексон взглянул на часы – 3.35. Меган ждет его дома через три часа. Три часа. Когда в последний раз три часа казались ему мгновением? Когда он рисовал, только тогда. Минута в офисе тянулась как час. А ночью, когда лежал рядом с Меган, болтавшей о петуниях и своих еженедельных, чрезвычайно дорогостоящих визитах к гинекологу, минуты казались Джексону сутками. Он надеялся что со временем станет лучше. Вместо этого, каждое утро, каждый день вставал перед ним как палящая пустыня, простирающаяся до горизонта. И каждый день ему надо было пересекать ее.
Но сейчас он свободен. Свободен! Джексона совершенно не волновала та дерьмовая работа. По правде говоря, он сам удивлялся, что так долго терпел ее. Если бы не Меган… Ох, если бы не Меган, многое было бы по-другому. Во всяком случае, его уже тошнит от потуг казаться гордым. За то время, пока он отработает и улучшит свои художественные приемы и методы, он или найдет работу по душе, или, черт побери, может даже воспользоваться предложением Меган насчет денег, положенных на ее имя. У него будут каникулы. Да, каникулы. Именно это ему сейчас необходимо. Они с Меган могли бы слетать в Аспен, покататься немного на лыжах, и жизнь снова заискрится для них. Джексон расскажет ей, как ему было плохо. Почему он никогда не подумал об этом раньше, а лишь старался казаться надежным, ответственным мужем, каким хотела его видеть Меган, так что совершенно не оставалось времени сказать ей, что он несчастен. Меган поймет…
За углом внимание Джексона привлек магазин дамского белья. На безликом манекене был шелковый пеньюар, который ему хотелось бы видеть и на своей жене, вместо простых пижам и ночных сорочек, обычно одеваемых ею. Меган будет великолепно смотреться в нем.
Меган не догадывалась, что Джексон замечает, как много внимания и времени она уделяет своей внешности. Просто к вечеру, когда он, отбыв восемь часов на ненавистной работе, а потом, потратив час на дорогу до однотипных оштукатуренных домов, которые ему никогда не нравились, уже не имел ни сил, ни желания сказать, что цвет помады безукоризненно подходит к цвету лака. А когда Меган заводила разговор о пятне красной краски, нечаянно пролитой им на ковер, или кисточках, оставленных им в раковине, или об обеде, что она собиралась устроить для идиотских соседей, которые не находят ничего лучшего, чем беседовать об удобрениях для сада и высоких ценах, он уходил в себя, прекращал слушать ее, прекращал, фактически, быть ее мужем.
Джексон вошел в магазин и внимательно рассмотрел пеньюар. Он был немного кораллово-розового цвета, с оборками из антикварного кружева на рукавах, а атласная юбка спускалась до пола. Меган будет просто ослепительна в нем. Цвет подходит идеально. Джексон любил, когда она надевала розовое, кремовое, бледно-голубое. Эти тона придавали очарование ее нежности. Он любил, когда белокурые волосы, как шелковые нити, падали на ее щеки во время сна. Бог мой, он любил ее.
Джексон закрыл глаза. Неужели прошло почти три года как они женаты? Когда у них случались перепалки, казалось, что прошла целая жизнь. Но иногда, когда он осознавал, как легко обидеть ее, или как мало он в действительности знал о ней, а она о нем, то казалось, что они встретились лишь несколько часов назад. Джексон понятия не имел, кто его жена, чего она хочет, чего ждет от него, что думает, что чувствует. Он знал только, что Меган шла по одному пути, а он – по другому, и в течение трех лет они на полной скорости мчались в противоположных направлениях.
– Могу я чем-нибудь помочь Вам, сэр? – спросила продавщица средних лет.
Джексон открыл глаза и еще раз провел пальцами по пеньюару.
– Заверните, пожалуйста, – сказал он. – Это подарок моей жене.
* * *
Первое, что зародило тревожные мысли, были смятые петуньи в саду. Каждый день разыгравшийся соседский пудель носился по садику Меган, топча ее клумбу. Но к вечеру Меган вновь высаживала цветы или, по крайней мере, убирала сломанные. Сегодня, подходя по цементной дорожке к парадной двери, Джексон увидел раздавленные сине-белые петуньи, словно блины с черничным вареньем вывалились с тарелки и некому их убрать.
Джексон попробовал открыть дверь, но она оказалась запертой. Это стало вторым тревожным сигналом. Третий прозвенел, когда он подошел к окну, чтобы познать Меган, и увидел, что оно плотно занавешено портьерой. Раньше Меган никогда не опускала портьеры, заявляя, что комнатным растениям нужно как можно больше солнечного света. И еще она не выносила отгороженное, замкнутое пространство. Позже, сложив все вместе, Джексон сожалел, что не подготовился к случившемуся. А тогда он просто порылся в карманах и нашел свой ключ.
Войдя в дом, Джексон лишился дара речи, его парализовало, как бывало в начальной школе, когда кто-то со всей силы попадал ему футбольным мячом в живот. Аккуратно запакованный сверток выпал у него из рук. Чтобы не упасть, он прислонился к стене, больно, со всей силы, стукнувшись головой.
В гостиной разорвалась бомба. Это было единственное объяснение. Краски, эскизы, все растоптано и уничтожено. Несколько ранних, менее профессиональных работ, возможно, уцелели, так как находились в безопасности, засунутые в шкаф, но эти… эти были его сущностью.
Прошедший год был самым лучшим и плодотворным в его художественной жизни. Внутреннее несчастье изгонялось живописью, перевоплощаясь в творческую энергию, дававшую ему силы лихорадочно работать до рассвета. Джексон продолжал писать пейзажи, но начал и серию абстрактных работ, вызванных к жизни из его подсознания, его сердца. Он ничего не говорил Меган, но собирался попытаться заинтересовать картинную галерею и подготовить там выставку своих картин. Впервые он был уверен, что его работа значительна.
Чтобы остановить поток мыслей, Джексон вновь и вновь бился головой о стену. От этого становилось легче, тупые толчки боли изгоняли мучительные мысли. Он все сильнее отбрасывал голову, пока перед глазами не поплыли белые пятна, разбиваясь на сверкающие искры. Он не заметил, как к нему подошла Меган, лишь ощутил, как ее пальцы сдавили его руку.
– Перестань. Джексон, прекрати! – пронзительно вскрикнула Меган.
Джексон тряхнул головой и взглянул на нее. Меган плакала. Красные круги обрамляли ее глаза. Тушь оставила пятна на щеках и подбородке.
– Что случилось? – спросил он.
Меган опустила голову. И только тогда он увидел ее руки – все в краске, с краской даже под ногтями. Второй мяч, жестче первого, врезался ему в живот. Джексон наклонился вперед.
– Это сделала ты, – прошептал он. Джексон надеялся, что она начнет отрицать, он был готов поверить любому, самому дикому объяснению, только чтобы можно было снова смотреть на нее без ненависти.
Меган кивнула, и Джексон часто задышал, стремясь заполнить легкие воздухом. Странно, но в тот момент он чувствовал лишь нехватку кислорода. Джексон ожидал, что у него появится гнев, желание наброситься с кулаками, но была только борьба за воздух, и жуткая легкость в голове.
Джексон прошел по комнате, определяя, что можно еще спасти. И ничего не нашел. Он поднял за угол то, что раньше было его любимым морским пейзажем, написанным несколько месяцев тому назад, когда он на день выезжал в Кармел. На переднем плане стоял кипарис, а за ним простиралось необыкновенно спокойное море. Джексон оставил пейзаж на подоконнике для вдохновения, чтобы, любуясь им, наполняться миром и спокойствием, тем, чего так не хватало в повседневной жизни. Меган разрезала полотно на десятки кусочков, расчленив его, словно неистовствующий одержимый маньяк-убийца.
Картины Джексона были уничтожены, краски украшали ковер, как весело разукрашенные леденцы на палочке. За годы, что они прожили вместе с Меган, она устраивала через каждые три дня генеральную, от пола до потолка, уборку. А сейчас она устроила вот это. Джексон подумал о портрете Алекс, который он написал во время медового месяца. Он по-прежнему оставался одной из лучших его работ. Слава богу, Алекс забрала его к себе. Утешение довольно слабое, но все-таки лучше, чем ничего. Джексон потер лоб и оглянулся через плечо на Меган.
Она беззвучно плакала, стоя у двери.
– Почему?
Меган покачала головой.
– Почему, черт побери? – крикнул Джексон, пиная ногой остатки картин, ставшие хламом.
– Я не знаю, – прошептала Меган.
Джексон тряхнул головой и горько рассмеялся. Казалось, они оба играли сцену из «мыльной оперы» – преувеличенно, нелепо, чрезмерно драматично.
– Ты не знаешь, – повторил он. – Забавно. Ты уничтожила мои работы. Черт бы тебя побрал, Меган, ты уничтожила мою жизнь. Это все, что у меня было, единственное, что доставляло мне радость. Ты знала, что они значат для меня, и отобрала их.
– Я знала только, что они значат для тебя больше, чем я, – сказала Меган, вновь обретя силы. Слезы прекратились, и она подошла к Джексону, вдавливая краски еще глубже в ковер. – То, как ты игнорировал меня, смотрел на меня, как будто ненавидишь, разъедало мою душу. Каждый раз, когда я видела твои картины, я видела то, что ты не любишь больше меня. Это сводило меня с ума.
Меган ходила по комнате взад-вперед, хруст полотен под ее ногами напоминал царапанье гвоздя по грифельной доске.
– Когда жизнь доставала тебя, ты рисовал. А что могла сделать я, когда жизнь казалась невыносимой для меня? У меня ничего нет. Мне приходится лгать сквозь стиснутые зубы Алекс и Клементине. У Алекс будет незабываемый день, если она узнает правду, «я говорила тебе», скажет она. О, она знала… Она знала, что ты никогда не будешь счастлив с занудной старушкой Меган.
– Мег, – Джексон протянул к ней руку, но Меган резко отпрянула от него.
– Черт побери, это несправедливо, – она яростно тряхнула головой. – Когда мне были нужны твои объятия, ты вместо этого обнимал свои проклятые кисти. Я с трудом урывала мгновения побыть с тобой, а когда это все же случалось, ты интересовался мной не больше, чем вещью. Все, что я знаю, – это то, что ты женился на мне по какой-то причине, которую даже ты сам не понимаешь, а сейчас ты пытаешься определить, почему ты это сделал, и превращаешь жизнь в ад.
– Это не правда.
Меган смерила его взглядом.
– Нет, черт побери, это так. – Меган понятия не имела, сколько в ней сил и энергии, пока, оглядев комнату, не увидела, что она натворила. – Я все делаю для тебя, я готовлю, я убираю. Я позволяю тебе рисовать. Я поддерживаю тебя в работе.
– Я ненавижу свою работу.
Меган отвернулась.
– Я ненавижу ее, Мег. Я знаю, ты хочешь иметь идеального мужа, но для меня это невозможно и невыносимо. Мне нужно искусство… Это внутри меня. Все, что окружает меня… – Джексон закрыл глаза, с полной силой осознав, что он потерял сегодня. – Все здесь было моим «Я». Ты уничтожила меня.
Меган круто обернулась лицом к нему, и единственный раз в жизни именно Джексон отвел взгляд.
– Мне хотелось только счастливой жизни, – сказала она. – Муж, дом, ребенок. Почему тебе так трудно дать мне это?
– Я не какая-то заводная игрушка, которой ты можешь управлять по своему желанию. Я – личность. У меня есть собственные мечты и идеалы. Неужели тебе совершенно не важно, чего хочу я?
– Ты несправедлив, – ответила Меган, вновь заливаясь слезами.
– Я несправедлив? Я несправедлив? – Джексон схватил ее за руки, ногти вонзились ей в кожу. Она пыталась вырваться, но он крепко держал ее.
– Ты действовала как маньяк, разрезая на части плод всей моей жизни, единственное, что давало мне спокойствие, просто потому, что тебе надоело смотреть на них, а потом у тебя хватило наглости заявить, что я несправедлив. Бог мой, ты исказила все факты, не так ли?
– Может быть, – закричала в ответ Меган. – Но тебя никогда не было рядом со мной, чтобы подсказать, что я не права.
Джексон отпустил ее руку и пошел к двери. Сверток по-прежнему лежал на полу, и он поднял его.
– Куда ты идешь? – спросила Меган.
– На улицу.
– Джексон, куда ты пойдешь? Ты не можешь оставить меня сейчас. Мы говорим о нашем браке. Пожалуйста, нам надо поговорить.
Джексон повернулся:
– Мне кажется, именно сейчас единственное, что нам надо, – это развод. Я пойду немного пройдусь и постараюсь изменить свое мнение.
Он хлопнул дверью. Меган хотелось броситься на пол и рыдать навзрыд, бить со всей силы кулаками в стену, но она не сделала ничего подобного. Вместо этого взяла пакет для мусора из кухонного шкафа и вернулась в гостиную. Было удивительно легко ни о чем не думать, когда она занималась уборкой. Три года она делала одно и то же, дойдя до автоматизма, отбросив все мысли о фальшивости их брака и сосредоточив все внимание на том, какой очиститель лучше всего пойдет для этого или того пятна.
Меган наклонилась и раскрыла пакет. Обрывок за обрывком разбирала она то, что было раньше картинами, эскизами, постепенно наводя порядок.
* * *
Алекс увлеченно занялась яблочным пирогом Милли. У нее редко выпадала возможность поесть по-настоящему. Работа над степенью магистра занимала пять дней в неделю, с восьми утра до, самое раннее, одиннадцати ночи, а оставшиеся два дня она проводила в «Гудмэн и Ассошиэйтс», работая с книгами. Ни один из мужчин, проходивших через ее жизнь, не интересовался тем, чтобы подкормить ее, и, честно говоря, Алекс считала, что не смогла бы поддержать беседу ни с одним из них во время двухчасового обеда.
Поэтому она перехватывала стакан содовой тут, конфету там. Идеальная диета. Она сбросила без всяких усилий десять фунтов за последние три месяца. Зачем ей беспокоиться с питанием, когда она стала стройной и эффектной.
Алекс громко рассмеялась, привлекая, наконец, внимание своего спутника. Десять минут он, не отрываясь, смотрел в окно, совершенно забыв про свой черничный пирог.
– Что здесь смешного? – спросил Джексон.
– Я просто подумала, какая я великолепная, сексуальная женщина.
Он улыбнулся:
– И, конечно, скромная.
Алекс потягивала кофе, наблюдая за ним поверх чашки. Лицо Джексона было бледным, покрытым морщинками. Темные волосы, обычно красиво взлохмаченные, поредели. Фланелевая рубашка была мятой и морщенной, как будто ложась спать он забыл снять ее.
– Ты выглядишь препаршиво, – заметила Алекс.
Джексон откинулся на виниловые подушки сиденья и потер заросший щетиной подбородок.
– Спасибо.
– Джек, я серьезно. Прошло четыре месяца с тех пор, как вы с Меган обратились к психотерапевту. Предполагалось, что это поможет, помнишь?
– Поможет! Ха! – он поднял вилку, потом вновь опустил ее и отодвинул пирог.
– Можно я съем?
– Удивительно, как это ты не толстеешь. Меган не может и кусочка пирога съесть, чтобы не…
– Чтобы не что?
– Ты заметила, что я первый раз упомянул ее имя в беседе? Прозвучало почти так, как будто она моя жена.
Алекс взяла счет и встала.
– Забудь про пирог. Я заплачу, и мы пойдем погуляем.
Вернувшись от кассирши, она стащила Джексона с места и обвила рукой его талию. Они вышли на улицу. Стоял теплый весенний день.
– Ты любишь ее? – неожиданно спросила Алекс.
– Боже, нельзя ли начать с вопроса полегче?
Алекс остановилась и повернула Джексона лицом к себе.
– Это должно быть легко. Это должен быть самый легкий на свете вопрос для женатого мужчины.
– Где ты взяла привычку быть столь рассудительной и категоричной? Ты ни черта не знаешь ни о любви, ни о браке.
Алекс круто повернулась и помчалась вниз по холму.
– Алекс, подожди!
Она ускорила бег и завернула за угол, по направлению к Беркли. Джексон бросился за ней и, догнав, схватил за руку.
– Алекс, извини.
– Каждый считает своим долгом сказать мне это, а потом извиняется, как будто я тренировочная груша, от которой отскакивают все удары.
– Конечно же, нет. Мне, действительно, жаль. Извини. Это было подло с моей стороны. И сам я дерьмо. Ты – мой лучший друг. Прости меня, пожалуйста.
Алекс взлохматила его и без того уже растрепавшиеся волосы и улыбнулась.
– Ладно. Прощаю. Но в последний раз. А сейчас, пошли дальше. Давай вернемся на территорию университета.
Они быстро прошли милю, отделявшую их от Беркли, разговаривая о старых университетских днях, своей квартире, о чем угодно, только не о настоящем. Для Джексона было намного легче искать спасение в прошлом, чем иметь дело с настоящим, как приходилось ему делать каждый вечер в понедельник и среду в беседах с консультантом-психотерапевтом по вопросам брака. Четыре месяца назад он понял, что для них с Меган единственный выход или развод или консультации. Несмотря на то, что они очень сильно отдалились друг от друга, Джексон не хотел признать поражение и совершенно потерять Меган.
Но, боже, как он ненавидел эти консультации, колкие вопросы консультанта, которые, казалось, всегда обвиняли только его. Джексон ненавидел слезы Меган, непременно появляющиеся спустя пять минут после встречи. По ее слезам можно было сверять часы. И он ненавидел собственную двуличность. Потому что желание снова стать свободным и, еще хуже, забыть Меган, превратилось в неотъемлемую часть его жизни. За час до каждого сеанса Джексону приходилось сконцентрировать все силы и энергию, чтобы заставить себя пойти, делать вид, притворяясь, что сохранить брак для него самое важное в мире, как это было для Меган.
Вместе с Алекс они подошли к лужайке с южной стороны университета и сели на солнышке. Джексон лег на спину и пристально разглядывал тонкий слой облаков, проносившихся по небу как легкий дым фабричных Труб.
– Я люблю ее, – мягко произнес он. Алекс кивнула и обняла руками колени. – Я люблю ее, потому что она – моя жена. Потому что больше трех лет назад я стоял с ней перед алтарем, веря, что мы сможем быть вместе.
– И ты можешь?
– Со стороны не похоже, не правда ли? – Он резко сел. – Полагают, что консультации могут улучшить наши отношения, но на самом деле стало еще хуже. Доктор Мадвик просит нас рассказывать о наших чувствах, но все, что мы узнаем в результате, это то, как мало мы в действительности знаем друг друга. Меган говорит такие вещи, что я не верю своим ушам.
– Например?
– По ее мнению, я обязан стать нормальным, приличным человеком. Она не может пережить, что я пытаюсь зарабатывать на жизнь как художник. Она хочет, чтобы я, как бесхарактерная тварь, снова приполз к Якоповичу и попросился на работу. Похоже, Меган придумала меня таким, каким я должен быть, и не желает видеть, какой я на самом деле, стараясь всунуть меня в шаблон, созданный ею.
Джексон провел рукой по волосам, слипшимся от пота и пыли. Когда он в последний раз принимал душ? Дни? Недели назад?
– То, что у нее деньги в банке, не имеет никакого значения, – продолжал он. – Деньги, которые она когда-то предложила мне. Нет, сейчас она говорит, что деньга предназначены только для вклада и моя обязанность обеспечивать ее.
– Это не похоже на Меган.
Джексон замолчал и взглянул на Алекс. Глаза ее были закрыты, лицо обращено к солнцу. Темные кучерявые волосы падали, ниже лопаток, она не стриглась три года. Это была такая же буйная, непокорная и собранная Алекс, что и всегда.
– И все же, это – сущность того, что она говорит. Алекс, она совершенно другая сейчас. – Она стала сильнее. Что-то изменилось в ней в тот день, когда она изрезала мои картины.
Джексон сжал кулаки. Поднявшись, он побежал к мощному дереву в нескольких метрах позади и стал подтягиваться, повиснув на нижней ветви.
– Ты все еще злишься на нее за это?
– Да. Нет. Не знаю. Я думаю о том, что потерял, и хочу убить ее. Но потом я думаю о работах, которые написал в последнее время, стараясь компенсировать уничтоженное, и каким-то образом, вижу, что это пошло мне на пользу. Это побудило меня работать больше, упорнее.
– Иди сюда, – позвала Алекс, оборачиваясь и наблюдая, как он, подобно обезьяне, висит на одной руке. – Иди сюда, идиот, я хочу серьезно поговорить с тобой хоть минуту.
Джексон вернулся и сел рядом с ней.
– Знаешь, ты несправедлив к Меган, – сказала она.
– Как ты можешь говорить такое? Не кто иной, как Меган, превратила в груду обломков мои картины. Я бы сказал, что я излишне любезен по этому поводу.
– Я говорю не о твоих картинах. Я имею в виду эмоции.
Алекс сорвала несколько травинок и раскладывала их на ладони в соответствии с размерами.
– Тебе следовало бы послушать Меган, когда она звонит мне. Она болтает об успехе, достигнутом вами у психотерапевта. Как хорошо складывается теперь ваш брак. Она уверена, что вы преодолеете различия и все будет превосходно. А потом, десять минут спустя, из телефонной будки звонишь ты, крича и ругаясь, говоришь, какой ты несчастный. Вас с ней разделяют миллионы космических лет.
– Что ты от меня хочешь? Чтобы я взорвал построенные ею воздушные замки? Уничтожил и разрушил весь ее мир?
Алекс уронила травинки и взглянула ему в глаза.
– Да! Черт побери. Она живет в мире, который не существует, и в один прекрасный день она обнаружит это. Постарайся представить, каким разрушительным ударом будет для нее все. У тебя есть картины и мечты. А у Меган – только ты. Будь с ней честным, Джек. Скажи ей, что не думаешь, что у вас что-то получится. Скажи ей, что ты боишься. Скажи ей хоть однажды правду.
Джексон посмотрел в сторону. Несколько студентов вышли на улицу и улеглись на лужайке позагорать в перерыве между занятиями.
– Меган не нужна правда, Алекс. Ей ближе сентиментальные картины Нормана Рокуэлла, страницы какого-нибудь психологического романа о том, как стать счастливой. Каждый раз, когда я пытаюсь быть самим собой, реальным человеком в реальном мире, она просто захлопывает дверь.
Алекс встала и стряхнула приставшую траву. Она протянула руку Джексону, помогая встать.
– Ну что ж, тогда просто постарайся взломать дверь еще раз, хорошо?
* * *
Клементина внимательно рассматривала себя в большом, во весь рост, зеркале в спальне. Атлас, легко касающийся ног, напоминал кожу ребенка. Она провела руками по бедрам и повернулась из стороны в сторону. Коралловый пеньюар великолепно шел ей.
Клементина чуть не отослала его обратно, получив шесть месяцев тому назад. На вложенной карточке она прочла: «Клементине, с любовью. Джексон».
Она все еще помнила чувство, охватившее ее тогда. Оно напоминало неприятный холод кубика льда, который ее кузина засунула ей за шиворот, когда им было по пять лет. Холодную, скользкую, трепещущую дрожь, от которой напряглось тело. На мгновение она легко забыла Меган и их брак, расстояние, отделяющее ее от Джексона. Она представила, как он думает о ней, грезит наяву о вещах, которые могли бы осуществиться когда-нибудь, если бы хоть немного изменился ход их жизни. Джексон был единственным мужчиной, заставляющим ее испытывать неловкость и неудобства и в то же время чувствовать себя так по-домашнему уютно.
Но увидев свое лицо в зеркале, с мечтательными и затуманенными глазами, с румянцем на щеках, Клементина застыла. Сердце предавало ее. Она понятия не имела, насколько далека от настоящей физической близости с ним, но уже думала о нем и, страшно признаться, желала его. Холодок желания и страха отрезвил Клементину.
Какие бы чувства она ни испытывала к Джексону, они должны остаться похороненными на самом дне ее души, в самой глубине ее сердца. В этом ее единственная защита от воспоминаний – держать все: страх, гнев, любовь, ненависть – запертым внутри. Это единственный известный ей путь выжить.
Кроме того, сейчас она обручена со своей работой. Уилл добился для нее прослушиваний на еженедельные фильмы, и Клементина получила приглашение на роли в четырех рекламных роликах в «Эй-Би-Си Санди Найт фильма». Но дело подвигалось медленнее и труднее, чем она думала. Ей пришлось заняться фотомоделированием и сняться для пары каталогов, чтобы хоть как-то свести концы с концами. В принципе, это не важно. Если нужно сделать шаг назад, чтобы, в конечном счете, продвинуться вперед, она готова. Она не может позволить сейчас Джексону Холлиэллу отвлечь ее от цели, увести в сторону. Клементина просто выбросит его из головы.
Сначала она была слишком занята, и ей не хватало времени сходить на почту и отослать сверток обратно. Она так и оставила подарок нераспечатанным на кофейном столике и каждое утро, и каждый вечер подолгу рассматривала его. Спустя неделю, не в состоянии превозмочь любопытство, она развернула сверток. Ей было интересно узнать, что там внутри – альбом, о котором она мимоходом упомянула, книга. Увидев под тонкой белой оберточной бумагой кремовый пеньюар, она почувствовала, как замирает и останавливается сердце. Клементина вытащила подарок из коробки и прижала к лицу.
По щекам покатились слезы. Это была не печаль, нет. Просто боль в груди, потеря чего-то, о существовании чего она даже не подозревала и, возможно, никогда уже не обретет. Если бы все было по-другому, подумала она. Если бы только я была кем-то еще.
Меган рассказывала о своих проблемах с Джексоном, но Клементина сомневалась в их серьезности. Меган звонила раз в неделю, кратко информировала о сеансах у консультанта, отмечая, как постепенно улучшаются ее отношения с мужем, как замечательно они живут сейчас, когда кристально честны друг с другом. Во время этих звонков Клементина прижималась спиной к стене с такой силой, как будто налетел ураган, и она не может сдвинуться с места. Мягкие слова Меган причиняли боль, подробности о том, как Джексон касался ее, хотел ее, любил ее, были невыносимы. Нелепо. Она едва знала его, видела лишь пару раз. И все-таки временами ей казалось, что она отдаст все на свете, только бы оказаться на месте Меган, хотя на один день. Чтобы мужчина прикасался к ней, не вызывая ни ужаса, ни омерзительных воспоминаний, чтобы она могла вытянуться под ним без страха, чувствовать его внутри себя и не вопить при этом. Только один день побыть нормальной и любимой.
Но этого никогда не будет, Меган и Джексон разберутся со своими проблемами и проживут в мире и согласии до глубокой старости. А у Клементины останется… ее работа. Да, у нее всегда будет работа.
Она почти что отнесла подарок на почту в тот же день. Какую-нибудь безделушку, что-то из бумажных изделий, может быть, даже шарф она еще могла бы принять, но пеньюар… Она положит подарок назад в коробку, подпишет «Отправителю». Клементина уже выходила из дома, когда от внезапной мысли застыла на пороге. Что, если Меган откроет посылку? Клементина не думала, чтобы Меган знала о подарке. Несмотря на его безобидность, Меган почувствует себя обиженной и начнет ревновать. Клементина вернулась и засунула сверток под кровать, решив лично отдать его Джексону, когда будет возле залива или он приедет в Лос-Анджелес.
Такого случая не представилось. И вот спустя шесть месяцев, она одела пеньюар в первый раз. Пока сверток лежал под кроватью, Клементина не могла не думать о Джексоне. Она вытаскивала пеньюар по ночам, пробегала пальцами по завязкам, гладила атлас и гадала, что заставило его прислать ей эту вещь, что он знал о ее чувствах к нему. Глядя сейчас на свое отражение в зеркале, она нашла ответы на все вопросы.
Джексон прислал его потому, что чувствовал то же самое, что и она, – неоспоримое влечение, непреодолимое желание быть рядом. Казалось, что его руки, касавшиеся материала, ласкавшие его, проникли через расстояние и гладили ее тело. Руки Джексона не были грязными и грубыми, как у Него, они были мягкими и нежными, руками художника, рисующими портреты на ее коже, возбуждая каждый нерв.
Каким-то образом, несмотря на краткость времени, проведенного вместе, и расстояние, отделявшее их друг от друга, Джексон знал совершенно точно, какие чувства она испытывает. Он знал, что если Клементина позволит себе подумать о мужчине, о любви к мужчине, она подумает о нем. Он знал, что, несмотря на привязанность к Меган, ее мысли предадут их дружбу. Ее образы вышли из-под контроля. Клементина радовалась, что у Меган и Джексона не все гладко, что они живут порознь, и, возможно, надеялась на развод. Это были ужасные мысли, но Клементина ничего не могла с собой поделать.
Ее не беспокоило, что, будь Джексон свободен, оставалась еще ее боязнь интимных отношений. Каждый раз, когда мимо проходил мужчина, она прижималась к стене. Ее не волновало, что она почти ничего не знала о Джексоне, только то, что Меган и Алекс рассказывали ей. Клементина знала только, что ее чувства к нему совершенно ненормальны и время не в состоянии приглушить их.
Пока она смотрела на свое отражение, проводя пальцами по атласу, плотно облегавшему талию и бедра, воображая, что это не ее рука, а его, видя перед собой его лицо, ее фантазии становились еще красочнее и живее. Вопреки своим решениям и страхам, она, если он захочет, отдастся ему. Оставался только один вопрос – будет ли это на самом деле?




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Скандал в личной жизни - Кохан Кристи



Хорошая книга,приятно почитать
Скандал в личной жизни - Кохан КристиВредина
23.05.2012, 8.27





Прочитала без отрыва. Очень жизненно, нет сладеньких соплей. Характеры Гг-ев выписаны четко, в развитии за достаточно большой промежуток времени. Как с течением времени самокапание Меган превращается в эгоизм и зависть и т.д. Советую.
Скандал в личной жизни - Кохан Кристииришка
12.08.2014, 10.28








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100