Читать онлайн Роковые поцелуи, автора - Кемден Патриция, Раздел - Глава 2 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Роковые поцелуи - Кемден Патриция бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9.33 (Голосов: 6)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Роковые поцелуи - Кемден Патриция - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Роковые поцелуи - Кемден Патриция - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Кемден Патриция

Роковые поцелуи

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 2

Хотя Ахилл остался на балконе, через дверь он видел мелькание очаровательной ненапудренной головки мадьярской графини, когда па танца проносили ее мимо.
«Необычная красота, – подумал он. – Такие женщины редкость». Она к тому же обладала интригующей красотой, а это встречалось еще реже. Ахилл прислонился к балюстраде, скрестив ноги. Он не был уверен, что верит в подобную исключительность.
Конечно, у нее есть все для достижения успеха. Сообразительность, чтобы выжить в салонах, проворные ножки для неожиданного танца и – Ахилл был готов побиться об заклад – умение играть в карты, и чувствовать себя уверенно за игровым столом.
Ахилл увидел, что партнер Элеоноры подвел ее к дверям, когда танец закончился. Кавалер элегантно поклонился и, судя по жесту, предложил ей еще игристого. Элеонора отрицательно покачала головой, потом с обаятельной улыбкой легким касанием веера к его руке отослала.
Ахилл почти пошел к ней. Он знал, что произойдет дальше. Это было такой же существенной частью любовной игры, как практическое разучивание любых танцевальных движений. Она начнет искать в толпе другого подходящего партнера. Будет изучать его одежду: достаточно ли она дорога, чтобы свидетельствовать о богатстве? Достаточно ли элегантна, чтобы говорить о положении?
Элеонора стояла одна, вне смеющейся, флиртующей толпы, лениво играя цветами оранжерейного апельсинового дерева. Ахилл нахмурился. Вместо разглядывания мужчин Элеонора смотрела на свою руку и легкими прикосновениями расправляла лепестки белого бархатного цветка. Она поднесла пахнущий цветок к лицу, закрыла глаза и сделала глубокий вдох.
На ее губах заиграла мягкая улыбка. На мгновение ее собственные мысли преобразили тщательно удерживаемую светскую маску. Ахилл почувствовал, как напрягся его живот. Лицо Элеоноры, словно зеркало, отражало хранимые в памяти чувства, смех… удовольствие…
Потом маска вернулась. Элеонора бросила на двери порывистый виноватый взгляд. Ахилл знал, что дрожащий свет свечей скрывает его от ее взора. Кроме того, Элеонора уронила цветы апельсинового дерева и быстро отвернулась. Она нервно вертела веер, бросила еще один быстрый беспокойный взгляд на двери и начала вежливо, но целенаправленно пробираться сквозь толпу.
Возможно, было бы любопытно убедиться в ее исключительности, по крайней мере, до тех пор, пока не приедет курьер с его назначением.
Ахилл через дверь проследил взглядом за черноволосой графиней в толпе. Она была красивой. И интригующей. В нем мелькнул призрак надежды, что, может быть, однажды он постигнет глубину женской страсти. Но он тут же отбросил эту глупую мысль, как всего лишь след своих мальчишеских фантазий.
К дверям подошел слуга, тщательно заученной походкой вошел на балкон и поклонился Ахиллу.
– Прошу прощения, месье. Но месье Дюпейре просит вас пройти в игорную комнату.
Ахилл махнул рукой в знак того, что понял, и спросил:
– Увидеть, как он проигрался в пух и прах или много выиграл? – Затем выпрямился, зная, что ответа не получит. – Скажи ему, что ты точно выполнил поручение.
– Месье?.. – неуверенно начал слуга, затем откашлялся и снова поклонился. – Как вам угодно, месье.
Снова оставшись в одиночестве после ухода слуги, Ахилл закрыл глаза от мерцания свечей, пробивающегося сквозь стекла двери. Он изнывал от скуки. Почти год прошел с той ночи в Париже, а он еще не освободился от мыслей о ней. Он приехал в замок де Жемо, чтобы попытаться избавиться от воспоминаний, но в том темном месте, совсем не похожем на светлый и веселый замок Дюпейре, он только приумножил свои грехи.
Ахилл вздохнул и напряг правую руку. Там, около плеча… и сейчас гнездилась немая боль от раны, полученной в Жемо, словно отзвук его мучительного оскорбления. Быть пойманным, как мальчишка… Он отбросил воспоминания. Жемо был ошибкой.
Ахилл подумал о графине. Было ли глупостью обратить на нее внимание? Не имеет значения. Возможно, он решил, что она развлечет его, но существует поле боя, которое прогонит внутреннюю скуку, грозящую поглотить его; свое спасение он найдет на поле брани. Он понял это еще в юности.
Ахилл прошел через танцевальный зал в игорную комнату. Стены комнаты были обиты ярко-красным шелком, бросавшим блики на нервно-возбужденные и без того красные от излишне выпитого вина лица. Ахилл собирался извиниться, но, оказавшись за спиной пожилого маркиза Дюпейре, когда тот выиграл еще одну партию у сплетника Виньи, заметил более достойную внимания игру. За Виньи через дверной проем можно было видеть графиню Баттяни, сидевшую в покрытом позолотой кресле и любезно болтающую с хозяйкой дома, женой Дюпейре.
Виньи громко выругался, проклиная плохую карту. Графиня Баттяни подняла глаза на шум. Ее взгляд встретился со взглядом Ахилла, но она отвернулась, не показав, что заметила его. Ахилл удивился подобной надуманной холодности.
К Элеоноре подошел какой-то мужчина, Ахилл не узнал его, и когда Элеонора, быстро улыбнувшись и качнув золотисто-каштановыми кудрями, отклонила приглашение потанцевать, даже не стал копаться в памяти, чтобы вспомнить его имя, поскольку предложение было отклонено, личность мужчины не имела значения.
Она, казалось, почти во всех отношениях полностью контролировала себя, но что-то в манере обмахиваться веером заставляло Ахилла думать, что она не совсем спокойна. У одной из дверей послышался шум.
Дюпейре с фырканьем бросил перед ним свои карты на стол.
– Вы раздражаете меня, Виньи. Вы играете, как самый неумелый гасконский молокосос. – Дюпейре сгреб свой выигрыш. – Что с вами случилось?
Виньи бросил взгляд на Ахилла, затем его глаза быстро вернулись к картам. Он нервно пожал плечами.
– Я устал, месье. Только и всего.
– Вы становитесь очень нелюбезным, – недовольно произнес Дюпейре.
Ахилл, кивнув в сторону Виньи, сказал:
– Месье маркиз предпочитает, чтобы вы проигрывали более умело.
В шуме смеха за спиной Виньи не спеша встал человек. Смех прекратился. Правая рука Ахилла начала сама по себе сжиматься в кулак. Этот человек должен был умереть в ту ночь в Париже вместе с остальными.
Мужчина сделал притворный поклон в сторону Ахилла, отходя в сторону так, чтобы казалось, что он предназначается Дюпейре.
– Поскольку Виньи не угодил, возможно, маркизу Дюпейре будет угодно посмотреть настоящую игру, – произнес мужчина.
– Рашан, – с неприязнью ответил Дюпейре, – вас сюда не приглашали.
– Безусловно, по недосмотру.
Дюпейре посмотрел на Ахилла, затем вновь взглянул на Рашана.
– Я не хочу неприятностей.
Маркиз де Рашан пожал плечами.
– Что может случиться в таком скромном загородном поместье? – Его глаза встретились с глазами Ахилла. – Сейчас в Париже…
– Вы сейчас не в Париже, – прервал его Ахилл. – Вы значительно восточнее.
– Д'Ажене, будьте добры, немного повежливее, – отозвался Рашан с фальшивой учтивостью. – Сам король считает совершенно правильным, что я приехал сюда, чтобы возобновить нашу… прерванную… игру. Разумеется, вы не будете возражать против этого?
– Против этого я не возражаю. Я возражаю против вашего присутствия.
Повисло гнетущее молчание. Виньи сидел бледный. Дюпейре нервно перебирал карты. В глазах Рашана Ахилл увидел пламя ярости и ненависти и почувствовал прилив удовлетворения.
– Именно я должен… – начал Рашан, а потом разочаровал Ахилла тем, что запнулся, когда осторожность и страх появились в его глазах. Пожав плечами, с натянутой улыбкой Рашан сказал: – Я хотел бы закончить нашу игру, Д'Ажене.
– Она закончилась почти год назад, – ответил Ахилл. – Или месье маркиз забыл?
– Ничего я не забыл, ты!..
– Месье! – закричал Дюпейре. Он приложил руку ко лбу и пробормотал: – Моя жена говорила: «Скромный загородный вечер». – Он жестом приказал слуге принести еще вина. – Пожалуйста, пожалуйста, – повторял он. – Теперь, Рашан, я уверен, что король хотел, чтоб вы отдохнули. Для вас этот год был насыщен событиями…
– Убийство – это событие, не так ли, Д'Ажене? – съязвил Рашан.
Дюпейре раздраженно выдохнул:
– Месье! Мы собрались здесь, чтобы отдохнуть. Пусть вашу ссору с месье Д'Ажене разрешит король. А здесь выпейте немного бургундского.
Рашан выхватил у слуги бокал вини, и влил его в себя. Ахилл следил за его красным лицом. Он, должно быть, видел некоторое родственное сходство в крупных чертах стоящего перед ним человека… с человеком, который когда-то назывался его другом.
Взгляд Ахилла стал отсутствующим. Приступ добродетельности заставил его оцепенеть – словно после укуса ядовитого паука – всего, кроме одного маленького уголка печали в темноте его души.
Размышления прервало фырканье – Рашан вырвал кувшин с вином из рук слуги и до краев наполнил свой бокал.
– Давайте не будем портить месье Дюпейре «скромный загородный вечер», – сказал он, насмешливо произнеся последние три слова. – Партию в фаро? По тысяче луидоров для начала. Я сдаю.
Сумму прокомментировал всеобщий смех. У Рашана никогда не было денег, его земли были заложены и перезаложены, и Ахилл хотел было пройтись насчет его возможностей платить. Но сзади на некотором расстоянии стояла графиня Баттяни. Она, сжимая веер, встала при первом же намеке на стычку.
«Почему она так возбуждена?» – удивился Ахилл. Остальные женщины шептались между собой, их глаза блестели в ожидании приближающегося столкновения двух врагов, ее же глаза выражали беспокойство.
Слуга сделал движение, чтобы закрыть проходную дверь.
– Не надо, – сказал Ахилл. Его взгляд на мгновение встретился с глазами графини, и она успокоилась. – Я хотел бы, чтобы дверь была открыта, – очень вежливо произнес он, снова глядя на Рашана. – Итак, партия. Ведь вы так настаиваете. Но для начала по две тысячи.
Рашан побледнел, потом кивнул и сел. Из ящичка с картами выскользнули две и были сданы. Ахилл поставил свой стул так, чтобы в поле зрения находились и маркиз де Рашан, и графиня Баттяни.
Игра пошла так, как Ахилл и ожидал. Рашан был наихудшим типом игрока, тем, кто умеет немного играть, но считает свое умение лучшим, чем оно есть на самом деле. Ахилл разделил свое внимание между графиней и картами. Это был трюк, которому он научился еще ребенком, поглощенным в свое чтение, в то время как уши внимательно прислушивались к мягким шагам его наставника. Рашан пошел неудачно, потом с победным видом откинулся назад и фыркнул:
– Ты знаешь, я не позволю тебе вывести меня из себя. – Он шумно глотнул еще вина и наклонился вперед. – Я слишком долго ждал. А теперь хватит. Король далеко. Париж далеко. – Его глаза сверкнули. – Но не справедливость!
Рашан криво усмехался, пока не была перевернута последняя карта. Его лицо вытянулось.
– Что за черт! – Он бросил карты на пол, вскочил и, схватив стул, с размаху ударил им о пол. – Наслаждайся своей победой, Д'Ажене. Это последняя капля твоей удачи! Все пришло в движение, разве ты не видишь? Ты уже пойман, месье граф… – Рашан сжал руку в кулак. – Пойман, как…
– Вы пустомеля, Рашан, и мне скучно все это. – Ахилл встал. Графиня Баттяни, словно задумавшись, приложила веер к губам и поспешила удалиться. – Вы можете оставить свою записку Дюпейре, – бросил Ахилл Рашану и повернулся, чтобы уйти.
– Еще партию!
– Игра окончена.
– Нет! – заорал Рашан. – Не игра. Не Париж! Прольется кровь, Д'Ажене. На твоих руках кровь Рашанов. Расстояние не играет роли – будь оно в лигах или годах, – кровь прольется.
Задумчивое лицо графини Баттяни стояло перед глазами Ахилла, пока он шел к себе в комнату. Угрозы Рашана не имели для него никакого значения – этот человек был хвастливым трусом.
Ахилл распахнул дверь.
– Боле! – позвал он, входя в двухкомнатные апартаменты. Бледно-голубой полосатый шелк, подчеркиваемый повсеместно используемой белой с золотым штукатуркой, покрывал стены. В комнате стоял круглый с инкрустацией стол, подвинутый к высокому окну, а на краю еще одного стола с приятными, радующими глаз изгибами лежали, конечно, его книги.
Слуга Ахилла поднялся со стула возле камина, где он начищал золотые галуны на мундире хозяина.
– Месье, – сказал он с невозмутимым поклоном, – о курьере по-прежнему нет никаких вестей, хотя я уверен…
Ахилл прервал комментарии слуги взмахом руки.
– Мне нужна твоя помощь. И твоего сына Жана-Батиста тоже.
Ахилл увидел, как узкая грудь Боле выпятилась от гордости при упоминании имени его сына. Боле и его жена поздно родили его – «чудесный ребенок, ожидающий своего часа творить чудеса», как слишком часто повторял Боле. На сей раз Ахилл не был обременен этим выражением, так как Боле отреагировал достаточно скромно:
– Хороший мальчик, месье, он хорошо будет служить.
– Здесь находится женщина, она недавно приехала, – говорил Ахилл, подходя к своим книгам. – Элеонора, графиня Баттяни. Как она говорит, из Венгрии. По пути из Вены. Я хотел бы знать, так ли это. Я хотел бы знать, откуда она прибыла. Я хотел бы знать о ее семье. – Ахилл выбрал томик стихов своего любимого трубадура. – А больше всего я хочу знать, есть ли у нее какие-нибудь связи в Париже. Любые. Даже самые тонкие, как паутина.
– Понимаю, месье.
– И я не хочу, чтобы кто-нибудь знал, что я этим интересуюсь.
Боле понимающе поклонился, затем помог своему хозяину приготовиться ко сну.
Через несколько мгновений Ахилл остался один. Одетый только в черный шелковый халат с воротником-стойкой, застегнутый на одном плече, с китайскими мотивами рисунка, Ахилл сидел в кресле у высоких окон, вытянув ноги перед собою. Он потягивал коньяк, который налил ему Боле, на коленях у него лежала книга, а сам он вглядывался в окно, в дикую недружелюбную ночь за оконным стеклом.
Он улыбнулся мысленному образу. Стоило ехать, чтобы на полпути в Баварию действительно можно было назвать ночь дикой. Но нет необходимости забираться так далеко, чтобы найти недружелюбность ночи, которая царила вокруг.
– Двуличные женщины встречаются достаточно часто, – вслух произнес Ахилл. – Одна личина обычно скрывает другую. – Этот урок он усвоил давно. От своей вероломной матери.
Когда-то, очень давно, когда он был мальчишкой и еще имел сердце, он твердо верил, что женщины могут испытывать страсть и любовь, такую же сильную и настоящую, как и он сам по отношению к ним. Его отец верил в это, поэтому верил и он.
Но потом Константин умер. Ахилл попытался сохранить живыми все те истории, которые тот рассказывал ему. Но иезуитские наставники били его, когда заставали за чтением этих книг. Только его необузданная ярость сдерживала их достаточно долго, давая возможность прятать книги. Он пытался уважать то, что уважал его отец, но свет и его мать бесцеремонно вмешивались в это.
Разговоры о его незаконнорожденности поползли, когда ему было пятнадцать. Обычно инсинуации доходили до него анонимно, но он всегда доискивался до источника и…
В пятнадцать с половиной он впервые вызвал на дуэль человека, запятнавшего честь его отца. Вызванный на дуэль одно время был любовником мадам Д'Ажене и явно хотел возобновить отношения, но их не было, потом мать совсем отказала ему, и тогда поползли сплетни.
Ахилл, еще стоявший на пороге возмужания, вызвал его – и победил. Победа ударила ему в голову, покуда раздувшаяся гордость не лопнула, когда он узнал, что убитый и его мать действительно были любовниками.
Столкновение лицом к лицу с низостью внутри себя должно было научить его покорности, но то, что он был так обманут, взбесило его. Его мать, всегда холодная и отчужденная, теперь, как оказалось, была еще и неверной. Движимый ненавистью, Ахилл искал, задавал вопросы, расспрашивал всех о ее прошлом и находил одно доказательство за другим ее измен мужу.
Такая была женщина. Умом Ахилла завладели имена любовников его матери – Мареле, Орьяк, Невиль, и в полуненависти он пытался определить, кто из них мог быть его отцом. Нет, не Мареле: его связь с Лис Д'Ажене закончилась за пять лет до рождения Ахилла. Не Орьяк: эта закончилась за семь лет. Не Невиль: тоже рано – три года…
А затем он понял. Не было разговоров, не было даже шепотков о каких-либо любовниках почти два года до его рождения. Его мать, холодная и отчужденная Лис Д'Ажене, по какой-то причине вернулась к мужу. Константин действительно был его отцом.
Лицо, с которым его мать появилась в свете с момента смерти отца, было лицом глубоко скорбящей вдовы, думающей только о своем сыне. Но Ахилл знал лицо, которое она никогда не показывала.
Он наклонился в кресле вперед, держа в ладонях стеклянный бокал, чтобы согреть крепкий напиток. А какие у тебя лица, Элеонора, графиня Баттяни? Какое лицо я видел сегодня вечером? Какое из них я не видел?
Ахилл поболтал коньяком в бокале, нагретом руками, и откинулся в кресле. Скука, которая дремала во время его пребывания в замке Дюпейре, начала пробуждаться. Связана ли она с Рашаном? Или с той адской ночью в Париже?
Он сжал челюсти. На разум упала пелена, подавляя чувства… Он был тверд и безжалостен, как всегда, еще с тех пор как умер его отец. Но после того случая в Париже одно чувство могло проскользнуть сквозь эту пелену – раскаяние. Раскаяние, которое нельзя было скрыть или спрятать. Оно было его постоянным спутником последний год.
Он старался не замечать его, старался не давать ему ходу, но его усилия были напрасны. Они привели его к ужасным событиям, случившимся в Жемо… событиям, которые было бы лучше забыть.
В ту ночь он зашел слишком далеко – и раскаяние стало черной пустотой. Как если бы у него не стало будущего, осталось нечто, не признающее никаких планов, не дающее пути, по которому следовать, не предлагающее ничего, кроме медленного погружения в темноту. Он всегда ожидал, что смерть возьмет его внезапно: быстрый удар шпаги на дуэли ранним утром или кусочек свинца в сердце. Но не эта медленная смерть его души. Он знал, что его ожидает ад. Вероятно, это был единственный вопрос, по которому иезуиты и янсенисты пришли бы к согласию: душа Ахилла, графа Д'Ажене, однажды будет принадлежать Люциферу.
Ахилл сделал еще один глоток коньяка и мрачно улыбнулся. Конечно, были и те, кто верил, что его душа уже принадлежит Люциферу, но самого его не интересовало, так ли это на самом деле.
Но интересует ли это мадьярскую графиню?
Стояла глубокая ночь, и темнота за окном манила к себе. Там всегда было уютно и привычно в течение долгих предрассветных часов перед битвой.
Возможно, именно этим он занимается сейчас, ожидая битвы, которая начнется на рассвете. Битва, ускоряющая движение крови, битва между мужчиной и женщиной. Образ графини, расправляющей цветок апельсина, заполнил его разум, как дым окутывает вражеский лагерь. Он мог держать пари, что в иностранной графине много такого, что не так легко разглядеть… многое спрятано. По крайней мере, у него есть две недели, пока придет приказ становиться под ружье – огромное количество времени для разглядывания.
А если она работала на Рашана? Ей, разумеется, придется поплатиться за это. Ахилл поднял бокал за отсутствующую графиню. В любом случае он будет наслаждаться ее очарованием, пока его не призовут на войну.
– Мы, те, кто побеждает, приветствуем вас.
Звук всплеска воды ворвался в тишину раннего утра в тот момент, когда Элеонора сложенными лодочкой ладонями плеснула себе в лицо холодной воды из таза. Вода потекла сзади по шее и плечам и намочила глубокий квадратный вырез платья-рубашки. Она выжала воду из груботканого шелка и использовала ее, чтобы протереть верхнюю часть груди и шею под подбородком. Ее рука резко двигалась, когда она старалась смыть все оставшиеся следы прикосновений Д'Ажене. Элеонора потерла сильнее, пока ее кожа не порозовела и не засаднила, а передняя часть рубашки не пропиталась водой.
Платье, в котором Элеонора была прошлым вечером, лежало мятым комком возле ее ног, и она смотрела на него уже в сотый раз.
«Любой другой француз сделал бы то же самое», – вспомнила она и отшвырнула платье ногой. Она подслушала обвинения маркиза де Рашана. Он назвал Д'Ажене убийцей. Скольких французов он убил? И еще… это, казалось, не имело никакого значения для окружающих – они только жадно наблюдали, как Д'Ажене садился играть в карты со своим смертельным врагом.
– Святой Стефан, с каким врагом я столкнулась? – Вопрос остался без ответа. Элеонора посмотрела на перевязанный свиток пергамента, прислоненный к шкафу, и вспомнила, что уже поняла, какой он человек. Если у нее и были какие-нибудь сомнения в том, что месть падет на невинного, то теперь они рассеялись. В убийстве не может быть невиновности. Дьявольское семя воистину проросло.
Длинные, розоватые тени приглушили блеск позолоченной мебели и окрасили стены в цвет кроваво-бурой воды. Рассказы о дьявольской убийственной ярости, которые она слышала с детства, казались в этом мрачном свете более чем реальными.
Элеонора зябко потерла руки, ощутив сырость рубашки. Почему страх всегда подкрадывается так близко именно в час рассвета, а не в какое-нибудь другое время?
Элеонора ненавидела страх. Она прошлась по спальне, потом по гостиной, стараясь отогнать беспокойство. Но у нее не получалось. Она подошла к запертому ящику и вытащила записи и инструкции, которые дала ей мать. Сидя за письменным столом, Элеонора закрыла замысловатую инкрустацию по дереву своими бумагами и снова начала их изучать.
Но на сей раз наивные советы не вызывали у нее улыбки, а лишь раздражение на саму себя от того, что она собралась ловить сына дьявола с помощью оружия, предназначенного для обычного человека. Лист бумаги в руке Элеоноры задрожал, и слова стали размытыми. Ночные кошмары, бесконечно ужасные, темные, бурные сны, в огромном количестве заполнявшие ее раннее детство, преследовали ее. Каждый темный угол должен был освещаться, в каждом новом лице чудилось сходство с дьяволом, и даже теперь эти сны касались всех сторон ее жизни. Напряженность пребывания на людях. Дискомфорт одиночества. Элеонора терпеливо переносила все это, усвоив ненависть и недоверие, ставшие правом ее семьи, впитав яд, передавшийся ей и ее братьям. Лишь однажды она позволила одному человеку приблизиться к ней, но он умер… и она вернулась к фамильному наследию.
С тех пор как она услышала, что ее маленькая племянница – милая, невинная София – крича, просыпается по ночам от преследующих ее дьяволов, она поняла, что это нужно остановить. Не важно, какой ценой. Дьявол мертв, и то, что он сделал, не может быть смыто, но его сын должен заплатить за совершенное и освободить ее семью.
Родные выбрали ее, чтобы она заманила сына дьявола и привела его к ответу. Какая еще польза есть от женщины, которая не смогла родить мужу детей?
Внутри Элеоноры возникла боль, перекрывшая ненависть, и она положила руку вниз на живот, словно что-то прикрывая. В глазах открыто блеснули слезы. Элеонора вернулась к семейной боли. У нее есть долг – это единственное, что у нее осталось, и она выполнит его.
В девять часов разбудить «мадам Батни» пришла служанка с чашкой горячего шоколада и корзинкой свежевыпеченных булочек. Она была удивлена, найдя мадам уже вставшей, и откровенно поинтересовалась судьбой шелкового платья цвета морской волны, казалось, не слишком заботясь о том, может ли гостья иметь залитое шампанским платье, валяющееся скомканным на полу.
Девушка вскрикнула, увидев ярко-розовые царапины на кремовой коже груди Элеоноры, и смело бросилась замазывать их пудрой и лосьоном, но Элеонора позволила служанке только помочь быстро одеться, потом выпроводила ее и вернулась к работе.
Было почти десять, когда царапанье в дверь снова оторвало Элеонору от ее занятия. В комнату заглянула тетушка Женевьева.
– Доброе утро! – сказала она и юркнула в комнату. – Я рада, что ты уже проснулась.
Элеонора перевернула верхний лист бумаги так, чтобы прикрыть остальные, встала, поприветствовала пожилую женщину поцелуем в щеку и, приглашая рукой сесть, сказала:
– Вы явно в хорошем настроении, тетушка.
Женевьева села, слегка поправляя прическу.
– Вчера вечером я выиграла в фаро десять тысяч франков! Спасибо святым! Только я могу вернуть часть тех драгоценностей, которые я потеряла… – Она умолкла, потом потерла руки. – Но это совсем не имеет значения. Я пришла спросить… ах, я помешала тебе, – сказала она, выгибая шею, стараясь разглядеть бумаги на столе. – Это случайно не новые ноты?
– Нет, тетушка, – ответила Элеонора, возвращаясь на стул у стола. Она подняла страницу, как бы собираясь дать ее пожилой женщине. – Это доклад моего управляющего, рекомендующего, чтобы новый дренажный канал был…
– Дренаж! Нет, моя дорогая, – воскликнула Женевьева, отмахиваясь от бумаги, которую держала Элеонора. – Ты здесь, чтобы развлекаться, – начала она, всем своим видом напоминая человека, собирающегося говорить длинную обличительную речь.
Чтобы опередить ее, Элеонора схватила принесенный служанкой поднос и поднесла его к женщине.
– Булочку, тетушка? Никогда таких не пробовала. Вы, должно быть, очень гордитесь своим кондитером. – И она отломила кусочек, как бы подтверждая свою точку зрения.
Сбитая с мысли Женевьева снова поправила прическу.
– О-о, да! Я выкрала его у мадам де Вульте. – Она хихикнула и состроила комичную мину. – Ну, по правде говоря, мадам выкинула его вон, когда обнаружила в постели своего мужа. А я подобрала его практически у ее порога. – Она печально вздохнула. – Конечно, я не беспокоюсь о его отношениях с моим мужем, хотя подозреваю, что старший лакей…
Элеонора так и не донесла кусочек булочки до рта.
Потрясенная, она долго не могла ничего сказать.
– Тетушка… – начала она, бросила булочку на поднос и начала снова: – Вы хотели спросить меня о чем-то, когда вошли?
Женевьева сложила руки вместе.
– Ох, да, дорогая! Ты помнишь, я упоминала предстоящий концерт? – Элеонора кивнула. – Ну так вот, сестра мужа собиралась сыграть пьесу Бонни для клавикордов, а теперь решила не участвовать. – Женевьева фыркнула. – Если ты спросишь меня… она играет эту роль будучи давно беременной. И это в ее возрасте, подумать только, в тридцать девять! – Она на мгновение умолкла, будто пытаясь погасить свое возмущение.
Решив утешить ее, Элеонора улыбнулась:
– Возможно, ее муж хочет, чтобы она поберегла себя.
– Ее муж? Может ли он вообще что-либо сказать? Она не видела его уже три года. Нет, она лишь хочет порисоваться и привлечь к себе всеобщее внимание.
Элеонора ошеломленно опустилась на стул. Весь свет был сумасшедшим! Как легко они позволяли себя соблазнять и как охотно они играли роль оскорбленной добродетели! Может быть, граф Д'Ажене был прав, когда говорил, что любой француз сделал бы то же самое.
– Моя дорогая?
– Извините, тетушка, что вы сказали?
– Я спросила, не могла бы ты сыграть на клавикордах?
– Конечно, тетушка. – Возможно, от всего этого сумасшествия она сможет укрыться в музыке.
Женевьева была сама любезность, когда встала.
– Замечательно, моя дорогая. Уверена, ты сыграешь превосходно, – сказала она, направляясь к двери. – Ах да, если ты не возражаешь, я пришлю тебе немного косметики, более подходящей для тебя. У тебя такая необычная бледно-матовая кожа, моя дорогая, жаль превращать ее в слишком розовую. – Женевьева наклонила голову на один бок. – Вообще-то говоря, я не знаю, где я видела точно такой оттенок. Нет, нет, видела, но где?.. А! Конечно, да… но это не имеет значения. – Она отвернулась со смущенным видом.
– У кого, тетушка Женевьева? Может быть, я смогу попросить ее дать мне имя своего аптекаря.
– Нет, не думаю, что это будет умно, моя дорогая. – Женевьева пожала плечами и открыла дверь. – Матери графа Д'Ажене здесь нет.
Легкий полуденный бриз игриво теребил переливающийся золотом длинный шарф Элеоноры, когда она брела по дорожке, ведущей в сад, где под открытым небом подавался обед. Впереди открылась большая круглая лужайка, окруженная статуями и фигурно подстриженными кустами, образующими колоннаду. Несколько десятков других гостей входило через проходы в высокой живой изгороди позади статуй, ведущей к открытому пространству, словно спицы колеса. Стулья были расставлены по пять и шесть, и гирлянды плюща указывали дорогу к беседкам с едой, установленным на противоположном краю лужайки.
Позади Элеоноры появилась Женевьева с обеспокоенным видом.
– Ах, моя дорогая, спасибо Господу, что я нашла тебя. – Она рукой придержала Элеонору, чтобы остановить ее в тени одной из статуй. – Я была так рассеянна. Не могу понять, как я оказалась так глупа. Пожалуйста, не упоминай нигде, что я говорила с тобой о матери Д'Ажене.
– Нет, конечно, нет, если вы так хотите…
– Особенно Д'Ажене. Его ярость, как молния, которая убивает и исчезает. Но, Боже, какое опустошение она несет, явившись.
– Ярость? – смеясь, спросила Элеонора. – Не беспокойтесь, тетушка. У меня есть младший брат, и я привыкла иметь дело со вспышками мужского раздражения.
– Святой Боже, ребенок! Д'Ажене – зрелый мужчина, и в нем больше горячей крови, чем в любых трех из большинства мужчин, и он определенно не похож на чьего-то младшего брата.
До них донесся шум перебранки от столов, заставленных едой, и Женевьева покосилась в ту сторону.
– О Боже, опять то же самое. Я думала, что этот пустяк уже решен – я никогда больше не приглашу их одновременно. Извини меня, моя дорогая, – задумчиво сказала Женевьева и поспешила, чтобы замять скандал.
Элеонора осталась у статуи, не испытывая желания присоединиться к ссорящейся толпе. Она заметила, как прошлым вечером Д'Ажене, играя в карты, наблюдал за ней. Догадался ли он, что ее это волнует? Она была дурой, что позволила продемонстрировать свое беспокойство, когда подслушала обвинение в убийстве, исходившее от Рашана. То, что Д'Ажене убил кого-то, не удивило ее. Удивило то, что Рашан и остальные сели с ним играть в карты.
Элеонора нервно скрутила шарф. Дуэли оправдывались. Ими даже восхищались в этой так называемой цивилизованной стране – значит, не обвинение в убийстве заставляло других считать его… неудобным. Причина была в нем самом. В его темных глазах она увидела презрение к страху, и Элеонора сразу же поняла, что оно равносильно ее собственному. Но обманчивый страх Д'Ажене не волновал ее. Хотя не имело значения, что в отношениях с ним она почти потеряла почву под ногами, она должна биться за то, чтобы вновь обрести ее.
Элеонора взглянула на статую позади себя и обнаружила, что смотрит на некую огромных размеров принадлежность мужского тела. Она являлась частью усмехающегося сатира, несущего сопротивляющуюся нимфу. Элеонора вспыхнула и быстро отвернулась.
– Силен, – раздался сзади голос подходящего Д'Ажене. – Друг Дионисия. Парень особенно любил…
– Я вижу, что он любил. Она, однако, кажется, придерживается другого мнения.
– Возможно, он неуклюж.
– Разве мужчины не все такие?
Граф Д'Ажене отвесил ей необыкновенно изящный поклон.
– Нет, мадам, не все.
Элеонора опять покраснела, но присела в ответном реверансе.
– Может быть, вы и правы. Я встречала несколько более обходительных конюхов в Венгрии.
– Но не во Франции? Вы явно видели не настоящих конюхов. Прогулку верхом, мадам?
Ахилл заметил всплеск предвкушения в этих манящих зеленых глазах, и мгновенное согласие мелькнуло у Элеоноры на губах, но она колебалась.
Один конец ее длинного шарфа затрепетал в воздухе перед Д'Ажене, и он лениво потащил его, позволяя легкому ветерку теребить платок у себя в руке. Ахилл почувствовал, что заинтересовал ее, и инстинктивно поймал платок, не давая ему выскользнуть из пальцев.
– Прогулка верхом, месье? Не думаю, что у меня сейчас есть время. – Казалось, ей не нравилось золотистое соединительное звено между ними. Д'Ажене дернул за платок, как бы притягивая Элеонору ближе к себе. Она напряглась и бросила на него быстрый взгляд зеленых глаз, полный раздражения. – Мадам Дюпейре попросила меня принять участие в концерте. Я должна порепетировать, – заявила Элеонора. Она сделала шаг вперед и потянула шарф из руки Ахилла, как будто выдергивала соломинку из своих юбок. – Извините, месье, но моя тетя, кажется, занята улаживанием ссоры, а я обещала ей встретить остальных гостей к обеду. – И она ушла.
Ахилл сидел возле статуи Силена с тарелкой перед собой и наблюдал за не теряющей самообладания красавицей, сидевшей впереди возле колоннады в группе наиболее фривольно ведущих себя гостей. Экзотическая венгерская красавица посмотрела на него, потом опять уставилась на еду. Она ела, как заводной механизм, который он видел ребенком в Страсбурге: кусочек, потом другой, затем глоток вина, не получая никакого удовольствия ни от съеденного, ни от выпитого.
Ахилл нахмурился. Возможно, она не стоила его беспокойства. Женщина, не получающая удовольствия от своих чувств, едва ли доставит удовольствие ему. Элеонора склонила голову над своей тарелкой, переливающийся золотом шарф покоился на ее коже, провоцирующей желание. Ахилл прошипел безмолвное ругательство. Элеонора была так красива, но в постели графиня, вероятно, такой же механизм, как и за обедом. Раньше это, может быть, удовлетворило бы его, но теперь у него большие запросы.
Вчера в биении сердца ему показалось, что тот огонь, который он увидел в глазах графини, мог бы сжечь его глубочайшую скуку. «И она наслаждалась запахом цветов апельсина», – напомнил он себе. Ахилл откусил кусок куропатки, фаршированной трюфелями, посмаковал его – и оставил загадку мадам Баттяни.
Толстый хозяин, маркиз Дюпейре, со вздохом удовлетворения сел рядом с Ахиллом.
– Отличная куропатка, а? Отличная. – Он похлопал себя по затянутому в корсет животу. – Чертовски прекрасный повар, разве можно не согласиться?
– Я бы не был здесь, если бы не согласился. Дюпейре хихикнул.
– Ах, таково положение вещей! Превосходное вино, превосходная еда и, – он понизил голос, – превосходные женщины. Я вижу, вы восхищаетесь моим последним маленьким кусочком. – Маркиз глупо ухмыльнулся в направлении группы гостей, где находилась графиня.
Сочная куропатка во рту Ахилла сразу же стала пресной.
– Разве? – спросил он, отпивая вина, не чувствуя его вкуса. Он передал свою почти полную тарелку проходящему мимо слуге. – Я не слышал, что нынче в моде импорт девушек.
– Импорт? Ха! Хорошо сказано. Несколько дороговато для снабженцев Луи! Нет, не позволяйте ей дурачить себя, лучшие розовые податливые кусочки – все французские.
Дюпейре поиграл пальцами в сторону сидящих, и женщина, на которую Ахилл не обратил внимания, кругленькая, розовенькая жена шевалье, ответила тем же.
Ахилл выпил еще глоток вина и на сей раз ощутил характерный привкус прекрасного «Манте». Маркиз бросил завистливый взгляд на Ахилла и добавил:
– Конечно, для того, кто действительно готовил постель, мадам де Мадельмон и очаровал мадам де Фошо и ее сестру, она может показаться немного обычной. Мы не можем все быть такими знатоками, как вы, Д'Ажене. Но в целом мой маленький, благоухающий персик – воистину находка.
Ахилл наблюдал, как через лужайку в тени притворно-скромно одетых мраморных наяд слуга с поклоном предлагал графине поднос с португальскими апельсинами. Она улыбнулась и взяла один, потом встала, сделала реверанс людям, с которыми ела, и пошла по одной из тропинок среди высокой живой изгороди. Легкий ветерок трепал ее платье, когда она скрывалась из виду.
Позади Ахилла раздалось фырканье Дюпейре.
– Идея моей жены.
Ахилл приподнял черную бровь.
– Пригласить ее. – Дюпейре сдавил руками свое лицо и фальцетом произнес: – Только подумай об этой маленькой девочке, живущей рядом со всеми этими язычниками. – И добавил своим обычным голосом: – Как будто она завтракала с пашой. В некотором роде племянница. Откуда-то из Силезии, Моравии, в общем, одного из тех Богом забытых мест, где люди всегда воюют. – Дюпейре пожал плечами. – Она щекочет мне нервы. Слишком высокая. Странного вида, словно кошка, с этими зелеными глазами. Ненавижу кошек. Не доверяю им. Только смотрят на человека, как будто говорят, что ты несешь чушь. – Он встал и потянулся. – Хотя я рад видеть, что мой маленький лакомый кусочек, кажется, взяли. Он нуждается в учителе, чтобы знать, как себя вести. Мужчина любит, чтобы женщина смотрела на него с обожанием, с молчаливой преданностью в глазах… а, Д'Ажене?
Ахилл поднял бокал с вином, но ничего не сказал. Дюпейре посеменил прочь с самодовольной улыбкой на толстом лице.
«Учителе», – подумал Ахилл, сосредоточенно глядя на дорожку, по которой ушла графиня.
Действительно ли она человек-механизм? Или же ее холодность скрывает большее, чем винтики и рычажки? Может ли быть, что она окажется совсем… неопытной? Ахилл вспомнил бледную розоватость ее кожи, как если бы ее поцеловало солнышко, но он догадался, что не солнце причиной тому. И улыбнулся.
Ахилл встал и пошел через лужайку, вежливо кивая встречавшимся, затем ступил на тропинку среди живой изгороди, которой прошла графиня. Возможно, прошлым вечером он охладил не только ее кожу, хотя последнее он определенно сделал.
А сейчас он собирается сделать определенно большее. Механизм или страсть – к концу дня он откроет, что скрывается за венгерским хладнокровием.



загрузка...

Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Роковые поцелуи - Кемден Патриция


Комментарии к роману "Роковые поцелуи - Кемден Патриция" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100