Читать онлайн Последнее прощение, автора - Келлс Сюзанна, Раздел - Глава 5 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Последнее прощение - Келлс Сюзанна бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 6 (Голосов: 2)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Последнее прощение - Келлс Сюзанна - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Последнее прощение - Келлс Сюзанна - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Келлс Сюзанна

Последнее прощение

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 5

Кэмпион принялась за дело в тот же вечер, заявив, что займется беспорядком, оставленным незваным гостем в кабинете отца. Мужчина ушел, обронив напоследок, что повидается с Айзеком Бладом, хотя на рекомендательном письме, открывшем ему дорогу в Уэрлаттон, стояла подпись адвоката. Незнакомец поразил Эбенизера и Скэммелла своей неистовостью, яростью в поисках печати, но исчез он так же внезапно и таинственно, как и возник. Казалось, печати просто не существует.
Скэммелл был доволен, что Кэмпион, по-видимому, выходит из длившегося неделю состояния подавленности. Он отпер дверь в кабинет и предложил помочь. Она покачала головой.
— У вас ключ от моей комнаты?
Он протянул ей ключ. Поверх ее плеча он глянул на погром, учиненный в помещении.
— Работы будет много, дорогая.
— Я справлюсь.
Она взяла еще и ключ от кабинета, закрыла дверь и заперлась. И почти сразу же поняла, что надежды мало. Эту комнату обшаривали уже не раз, и едва ли обнаружится нечто такое, чего не заметили ее брат или Скэммелл. И все же, оказавшись внутри, Кэмпион сгорала от любопытства. Ей никогда не разрешалось раньше находиться в этой комнате одной. Отец проводил здесь час за часом, засиживаясь далеко за полночь. И теперь, глядя на следы погрома, она недоумевала, чем он тут занимался. Интересно, помогут ли разбросанные бумаги и книги разгадать, нет, не тайну печати, а тайну ее отца. Почему христианин всю жизнь прожил, хмурясь? Почему так злился на своего Бога, был так суров в своей любви к Нему? Сейчас, когда она стояла в этой комнате и вдыхала ее затхлый запах, ей почему-то казалось, что ей придется во что бы то ни стало разгадать эту тайну, чтобы самой обрести свободу.
Она трудилась весь вечер. Лишь однажды украдкой проскользнула на кухню, откуда принесла два яблока, хлеб и горящую свечу, чтобы зажечь толстые свечи на отцовском столе. Когда она вернулась в кабинет, ее окликнул Скэммелл, мрачно созерцавший развал.
— Вы убираетесь?
— Я же сказала, что да.
Она подождала, пока он уйдет, что тот покорно и сделал. Теперь ей иногда бывало почти жалко своего жениха. Она была сильнее его и знала, сколь радужные планы он связывал с Уэрлаттоном. Увы, пока что ему пришлось окунуться в безрадостные хозяйственные хлопоты. Знала Кэмпион и то, что Скэммелл все еще хотел ее, пожирая безнадежным жадным взором. Она чувствовала, что если он станет ее мужем, то будет покорен и угодлив. Но обмен своего тела на такое послушание не казался выгодной сделкой.
Она зажгла шесть больших свечей и увидела физиономию Гудвайф, прижавшейся к окну. Та настойчиво забарабанила по стеклу и спросила, чем это она здесь, собственно, занимается. Кэмпион решительно задернула толстые тяжелые портьеры, и подлое, злобное лицо исчезло.
Из-за горевших свечей и задернутых портьер в комнате стало душно. Она разделась до нижней юбки, сняла чепчик, перекусила на скорую руку и снова принялась за работу.
Четверть бумаг составляли длинные, многословные рассуждения о Боге. Мэттью Слайз пробовал постичь божественное сознание так же, как Кэмпион сейчас пыталась выведать тайну самого Мэттью Слайза. Она сидела на полу, скрестив свои длинные ноги, и хмурилась, разглядывая его убористый неразборчивый почерк. Отец словно бы отчаялся угодить Господу. Кэмпион с удивлением читала о его страхе, о его исступленных попытках ублажить вечно недовольного небесного владыку. Ни в одном месте не упоминалось о Божьей любви, ее для Мэттью Слайза не существовало — существовали лишь Божьи требования.
Большая часть молитв напоминала упражнения в математике, и она отложила их, потому что наткнулась на связки писем, которые были, по-видимому, намного интереснее. Читая их, Кэмпион чувствовала себя так, будто подглядывает в замочную скважину. Там были письма, датированные еще годом ее рождения, по ним она могла проследить историю жизни родителей, узнать о том, о чем ей никогда не рассказывали.
Самые старые письма, помеченные 1622 годом, ее удивили. Они были предназначены Мэттью и Марте Слайз родителями ее матери и содержали не только религиозные наставления, но и упреки в адрес Мэттью Слайза в том, что он плохой торговец и должен проявлять больше усердия, дабы заслужить милость Божью и добиться процветания. В одном из писем содержался отказ в очередном займе на том основании, что дано и без того уже достаточно, а также намек, что Слайзу бы следовало обратиться к своей совести и посмотреть, не наказывает ли его Бог за какой-нибудь грех. Как ей было известно, тогда, в год ее рождения, родители жили в Дорчестере, где отец торговал шерстью. И, как явствовало из писем, дела шли скверно.
Она перечитала письма за три года, пропуская религиозные наставления, пробегая глазами новости из Лондона, в высокопарном стиле изложенные Джоном Прескоттом, ее дедом со стороны матери. Она дошла до письма, в котором Мэттью и Марту поздравляли с рождением сына, «что принесло всем нам много радости и счастья». Она остановилась, пытаясь ухватить промелькнувшую мысль, потом нахмурилась. Ни в одном письме не упоминалось о ней, не считая общих слов «о детях».
Из писем 1625 года она выудила новое имя — Кони. В одном послании за другим говорилось о Кони: «хороший человек», «деловой человек», «мы надеемся, что Кони тебе написал», «ты ответил мистеру Кони? Он заслуживает, чтобы ты ему ответил». Но нигде не было ни малейшего намека на то, почему мистер Кони должен заниматься какими-то делами Мэттью Слайза или Джона Прескотта. В письме, отправленном, очевидно, уже после того, как Мэттью Слайз побывал в Лондоне, были слова о «деле, о котором мы беседовали». Каким бы ни было это дело, оно было слишком важным, чтобы доверить его бумаге.
А после 1626 года прекратились сетования на то, что Мэттью Слайз не может разобраться в своих финансовых проблемах. Теперь речь преимущественно шла о богатстве Слайза, о том, что «Бог щедр и благосклонен к тебе, за что мы очень благодарны»; в другой раз высказывалось намерение «посетить Уэрлаттон». Значит, где-то в 1625 — 1626 годах отец переехал из Дорчестера. Тогда ей было максимум три, и переезда она не помнила. Кроме усадьбы Уэрлаттон, она ничего не знала. Кэмпион пробежала глазами еще несколько писем в поисках объяснения внезапно привалившему богатству, но объяснения не было. В предыдущем году отец представал борющимся за существование торговцем, а в следующем — владельцем огромного поместья и большой усадьбы.
Письмо от 1630 года было написано другим почерком. Здесь Мэттью Слайзу сообщалось о кончине его тестя; рукой Слайза была сделана приписка о смерти тещи неделю спустя. «Чума» — так гласило краткое объяснение.
Кто-то громко постучал в дверь кабинета. Кэмпион отложила письмо и провела пальцами по распущенным волосам. Стук повторился.
— Кто?
— Эбенизер. Я хочу войти!
— Нельзя. Уходи.
Она была полуодета, волосы распущены, она никак не могла впустить его.
— Что ты там делаешь?
— Ты прекрасно знаешь. Убираюсь!
— Нет! Я подслушивал.
— Уходи, Эб! Я читаю Библию.
Она подождала, пока не услышала, как он, ворча, прошел по коридору, потом встала на затекшие ноги и зажгла побольше свечей. Кэмпион забеспокоилась, что Эбенизер может прокрасться в комнату через окно или подглядывать сквозь щели в портьерах. Она затаилась между окном и портьерой, всматриваясь в ночной мрак. Быть может, любопытство погонит Эбенизера в сад. В темноте ухала сова, над лужайкой носились летучие мыши, но Эбенизер не появлялся. Никаких подозрительных звуков не было.
Она помнила, как не одну ночь пролежала без сна в холодной детской кроватке, прислушиваясь к перебранке родителей. Детским чутьем она угадывала, что, поссорившись, те обязательно выместят злобу на ней.
Письма ничего ей не поведали, ничего не прояснили, ничего не сказали о печати. Однако оставались еще документы с математическими выкладками. Она устало подняла их, разложила и принялась за чтение. По всей вероятности, именно над этими бумагами Мэттью Слайз просиживал долгие ночи, доведенный до такого состояния, когда он молился, мучительно борясь со своим Богом. Она с удивлением разглядывала его труд.
Отец верил, что в Библии содержалось два разных плана. Первый понятен любому, кто удосуживался прочитать книгу, второй же замаскирован тайными числами, скрытыми в тексте. Как алхимик, силящийся превратить ртуть в золото, Мэттью Слайз бился над тем, чтобы при помощи Священного Писания проникнуть в тайну Бога.
«Слава Богу!» — начиналась одна из страниц. Кэмпион поняла, что он трудился над книгой Откровения Иоанна Богослова, где число, связанное со зверем, антихристом, Папой Римским, значилось как 666. Он попытался разделить его на 12 и, так как это оказалось невозможным, был доволен. 12, по-видимому, было числом Божьим. В четырнадцатой главе Откровения говорилось, что на горе Сион будут стоять 144 000 человек. Отец в восторге разделил это количество на 12 (число «апостолов и племен Божьих») и получил ответ 12 000. Это почему-то представлялось очень символичным, потому что было подчеркнуто им двенадцать раз. Затем шли новые примеры деления. На три — Святая Троица, на четыре — « столько углов на свете» и на шесть — тут было просто помечено, что это половина от 12-ти.
Но на каждый такой успешный расчет приходились ужасающие неудачи. В книге Даниила предсказывалось, что конец света, мерзость запустения наступят на 2990-й день после «конца жертвоприношений». Мэттью Слайз бился над этим числом, но ничего не получалось; тайна оставалась неразгаданной, и в отчаянии он переписал отрывок из той же книги Даниила, выражавший его разочарование: «Ибо сокрыты и запечатаны слова сии до последнего времени».
Запечатаны. Она пожала плечами. Это слово не имело значения для отца, вместо него он подчеркнул «сокрыты». Сокрыты. Она нахмурилась, забыв о молитве, потому что в голове шевельнулось какое-то воспоминание, за которое она никак не могла зацепиться, и она вслух произнесла эти слова: «Сокрыты. Сокрыты». Она испытывала то же, что испытывал, должно быть, Тоби Лэзендер, когда ощущал давление воды холодными пальцами и знал, что рыба у него между ладоней, однако все еще не могла ни с чем связать эти слова. Сокрыты.
Кони. Договор. Сокрыты.
Внезапно она подумала о Тоби Лэзендере и вдруг ясно увидела его лицо, чего не могла сделать уже несколько недель. Она улыбнулась темноте, потому что теперь вся сосредоточилась на побеге, и он, думала Кэмпион, будет тем человеком, к которому она убежит. Может быть, он ее вспомнит, а даже если и нет, все равно поможет ей, потому что был с ней добр, щедр, дружелюбен, пусть всего один только день. Потом она осознала всю обреченность своей затеи. Как добраться до Лондона без денег?
Она вздохнула, закрыла окно и вдруг застыла. Сокрыты. Она вспомнила. Вспомнила похороны матери четыре года назад, плач на женских скамьях, длинную-предлинную проповедь Верного До Гроба Херви, в которой он уподоблял Марту Слайз библейской Марте, и вспомнила слово «сокрыты». Отец на похоронах вдруг стал молиться и в своей молитве употребил именно это слово. Нельзя сказать, чтобы он как-то по-особенному его употребил, скорее, как ей помнилось, с каким-то подтекстом произнес.
Как раз перед тем Мэттью Слайз сделал паузу. Эхо замерло между каменных колонн, прихожане смутились, решив, что отец чересчур разволновался. Молчание затягивалось. Он говорил что-то вроде: «Ее жизнь на земле окончена… ее дела…» — и тут смутил присутствующих долгой паузой. Она помнила замешательство публики, рыдания Гудвайф, помнила, как сама она подняла голову, чтобы украдкой взглянуть на отца. Лицо его было воздето вверх, кулак поднят. И, пока длилась томительная пауза, Кэмпион поняла, что он не разволновался. Он просто потерял нить молитвы. И ничего больше. Она видела, как он, словно спохватившись, тряхнул массивной головой и закончил фразу словом сокрыты.
Вот и все. Но тогда ей это показалось странным, будто подразумевались какие-то остатки жизни ее матери, сокрытые в буфете. Больше она почти ничего не помнила о похоронах, кроме скорбных песнопений над свежей могилой, когда ветер сдувал снег с высокой гряды. Сокрыты.
Негусто, но хоть что-то. Письма приходили от родителей Марты Слайз, а Кони, кем бы он ни был, появился в их жизни как раз тогда, когда Мэттью Слайз разбогател. И ей подумалось: а что, если печать и ее тайна спрятаны не здесь, а в комнате матери? Все еще сокрыты? Ждут?
Она быстро оделась, задула свечи и повернула ключ в замке. Поддаваясь, он заскрежетал, и она замерла, но из коридора не доносилось ни звука. Надо поискать наверху в спальне родителей, которая пустовала в ожидании новых хозяев: все были уверены, что они со Скэммеллом поженятся еще до дня ее рождения в октябре.
Все слуги, кроме Гудвайф, спали в дальнем крыле дома, где находилась и ее собственная спальня. Скэммелл обосновался в комнате над главным входом, и когда она задержалась на верхней ступеньке ведущей туда лестницы, ей стало слышно, как он храпит. Гудвайф была ближе всех, ее спальня выходила прямо в гардеробную матери, и Кэмпион понимала, что двигаться ей придется как можно осторожнее. При малейшем шорохе Гудвайф проснется и выкатится, пылая гневом, навстречу непрошеному гостю. В одних чулках Кэмпион прокралась по короткому коридору в просторную комнату, где ее родители делили безрадостное ложе.
В комнате пахло воском. Кровать была покрыта тяжелым льняным покрывалом, морщившимся возле столбиков для мрачного балдахина. Справа была гардеробная отца, слева матери. Она заколебалась.
В комнате было темно. Она пожалела, что не догадалась прихватить свечу, но занавески были открыты, и глаза постепенно привыкли к мраку. Она слышала собственное дыхание. Любой шорох казался многократно усиленным: шуршание платья и нижних юбок, шарканье чулок по дощатому полу.
Она глянула направо, услышав даже шелест собственных волос, задевших плечо, и увидела хаос в гардеробной отца. Кто-то побывал здесь до нее, вытряхнул все из комода, сбросил одежду с полок. Она подозревала, что с комнатой матери обошлись так же. Дверь была приотворена.
Она прокралась к ней, осторожно перенося свой вес с одной ноги на другую, замирая при каждом скрипе половицы. И вот ее рука уже касается двери и толкает ее.
В лунном свете предстала маленькая комната. Дверь в дальнем конце, которая вела прямо в покои Гудвайф, была закрыта. Если кто-то и обшаривал эту комнату, то привел ее после себя в порядок, а более вероятно, что позднее здесь побывала Гудвайф. Теперь тут хранились тяжелые льняные простыни, белевшие на полках. В комнате пахло рутой — Гудвайф считала, что этот запах отпугивает моль.
Сокрыты, У стены стоял большой, с открытой крышкой, комод ее матери.
Кэмпион нервничала. Прислушивалась. Ей слышно было, как поскрипывает старый деревянный дом, слышно было собственное дыхание, далекое приглушенное сопение Скэммелла.
Она знала, что у цели. Она помнила, как играла в огороде в прятки со старой поварихой Эгнес, и чувствовала, что сейчас «тепло». Через многие годы до нее будто донесся голос Эгнес: «Не обожгись, малышка, уже совсем близко! Ищи, ищи! Продолжай!»
Она замерла. Инстинкты, обострившиеся после долгого копания в бумагах отца, влекли ее в эту комнату. Она представляла себе, как он что-то прячет. Что бы он сделал?
Тайники. Сокрыты. И тут ее озарило, все оказалось просто. Она вновь слышала голос отца. До того, как Верный до Гроба приехал в Уэрлаттон, отец каждое воскресенье проповедовал всем домочадцам, и сейчас Кэмпион вспомнилась одна из таких проповедей. Она, как обычно, длилась два часа. Слушая его, слуги должны были сидеть на жестких скамьях. Ей вспомнились рассуждения о тайниках человеческого сердца. Мало, говорил отец, называть себя христианином, усердно молиться и щедро отдавать, потому что в сердце человека есть тайники, где может угнездиться зло. Сюда-то и заглядывал Бог.
Это будто тайник, вещал Мэттью Слайз. Когда крышка открыта, ночной вор увидит лишь обыкновенный комод, но владелец знает, что там двойное дно. Бог и есть владелец, и ему известно, что скрыто в невидимой части жизни каждого человека. Кэмпион вспомнила этот рассказ и стала еще сосредоточеннее, ибо истории и примеры отец брал из собственной жизни.
Речь шла не об этом комоде, а о его собственном. И Кэмпион мягко, крадучись, как сама ночь, пересекла комнату и юркнула в другую, заваленную его одеждой. Она вытряхнула все неприглядное содержимое большого деревянного комода, устроив на полу целую свалку.
Она ничего не нашла в объемистом ящике, но голос из детства, с огорода все еще звучал в ушах: «Ищи, малышка».
Кэмпион попыталась приподнять комод, но тот был немыслимо тяжел. Она обследовала углы, понажимала на все сучки подряд. Ничто не поддалось, не задвигалось, и все же она знала, что «тепло».
В конце концов все оказалось просто. Основание комода было отделано толстой лакированной планкой, которую она то тянула на себя, то толкала внутрь. Потом ей пришло в голову, что, наверное, легче будет приподнять комод, подсунув под него огромные отцовские башмаки, и ощупать дно. Она медленно перебралась на правую сторону огромного комода, убрала с дороги отцовские штаны и увидела кое-что, чего не замечала прежде в темной комнате. В отделочную планку была встроена ручка якобы для того, чтобы облегчить переноску мебели. Она опустилась на колени, взялась за эту обыкновенную ручку и еще раз попробовала поднять комод.
Он не поддавался. Он был попросту чересчур тяжел, но отделочная планка сдвинулась. Сдвинулась едва заметно, но она знала, что не обманулась, и вновь потянула за ручку. Планка опять подалась.
За спиной находилось маленькое окошко, деревянные ставни не были закрыты, и она видела, как светлеет небо. Скоро займется заря.
Кэмпион поморщилась, усталость одолевала ее. Планка еще немного подалась, но все равно ничего не было видно, она снова потянула, зная, что это бесполезно, и попыталась заставить себя думать о том, что делать дальше.
Она сунула руку в отверстие и нащупала что-то холодное, металлическое. Какое-то кольцо, за которое она и дернула.
Она услышала, как открылась задвижка, и замерла, готовая к тому, что этот еле слышный звук поднимет на ноги Гудвайф, но в доме все было тихо.
Сердце у Кэмпион колотилось так же, как перед купанием в пруду.
Она крепче схватилась за ручку, потянула, и на сей раз планка легко послушалась, оказавшись передней стенкой плоского потайного ящика. Дерево предательски скрипнуло.
Она закусила губу, закрыла глаза, будто таким способом могла приглушить шум, и снова потянула.
Ящик открылся. Она нашла отцовский тайник, но вместо того, чтобы приступить к делу, стояла на коленях и ждала, не зашевелится ли кто-нибудь в доме.
Уже пели первые птицы. Мысль, что скоро в Уэрлатто-не закипит жизнь, заставила ее поспешить.
В ящике лежали два свертка. Поднимая первый, она услышала звон монет и догадалась, что это тайно отложенные отцом деньги. В большинстве домов, даже в самых бедных, пытались приберечь хоть что-нибудь на черный день. Эгнес рассказывала, что ее мать спрятала кожаный кошелек с двумя золотыми монетами под карнизом соломенной крыши. Вот и Мэттью Слайз приберег увесистый сверток. Она положила кошелек на отцовскую рубаху и подняла другой — более мелкий и легкий сверток.
Потом, затаив дыхание, задвинула ящик. Никто не должен был обнаружить следов ее пребывания. Пальцами она нащупала кольцо задвижки, нажала на него, и комод вновь приобрел невинный вид.
Где-то стукнуло о камень ведро, со двора донесся скрип насоса. Уэрлаттон просыпался. Она прикрыла оба свертка рубашкой, на цыпочках вышла из комнаты и неслышными шагами направилась к себе в спальню.
В кошельке было пятьдесят фунтов. Большинство людей и не мечтало когда-либо стать обладателями такого капитала. Пятьдесят золотых фунтов с изображением головы короля Иакова. Глядя на лежавшие на столе монеты, она понимала, что теперь может бежать. Она улыбнулась, подумав, что деньги, которые отец отложил на непредвиденный случай, помогут ей улизнуть из Уэрлаттона. Осторожно, не торопясь, она сложила монеты назад в кошелек, причем каждую монету опускала отдельно, чтобы звон не привлек внимание слуг.
Второй сверток был туго перевязан бечевкой. Она разрезала узел ножницами и развернула старую пожелтевшую холщовую ткань, хранившую тайну ее отца.
Внутри была пара перчаток.
Она нахмурилась, приподняла их и увидела, что в свертке остались еще две вещи. Перчатки из красивого тонкого кружева, воздушные, как пух чертополоха и столь же неуместные в доме пуританина, как карточная колода. То были женские перчатки, предназначавшиеся женщине с длинными, тонкими пальцами. Кэмпион осторожно надела одну из них и вытянула руку к лившемуся из окна свету. Перчатка была старая и пожелтевшая, но по-прежнему очень изящная, Вокруг запястья были пришиты маленькие жемчужинки. Ей казалось, что обтянутая перчаткой рука принадлежит не ей, а кому-то еще. Никогда прежде Кэмпион не надевала ничего столь же элегантного. Она разглядывала свою окаймленную кружевом руку и не могла взять в толк, почему столь красивая вещь считается греховной.
Она осторожно сняла перчатку, положила поверх другой и взяла следующую находку. Это был кусок пергамента, затвердевший и потрескавшийся на сгибах. Она испугалась, как бы он вообще не рассыпался. Это было письмо, написанное витиеватым уверенным почерком. Устроившись на подоконнике, Кэмпион принялась читать его: «Еврей прислал вам драгоценность, и только попробуйте сказать, что это не так. Вы знаете, какое она имеет значение. Я долго над этим трудился, и, по крайней мере, пока девочке не исполнится 25, ее сила принадлежит вам. Договор в безопасности, если в безопасности драгоценность.
Важно, чтобы вы отослали оттиск печати человеку, имя которого я вам сообщил, и я совершенно серьезно требую, чтобы вы как-то пометили печать, чтобы нас не сгубила подделка. Мы не видели печатей ни Эретайна, ни Лопеса, хотя они наши видели, и я включил в соглашение пункт о тайной отметине. Не подведите меня.
Берегите драгоценность. Это ключ к огромному богатству, и, хотя остальные печати тоже потребуются, не сомневайтесь, наступит день, когда за драгоценностью станут охотиться.
Перчатки принадлежат девчонке Прескотт. Берите их, если хотите.
Берегите драгоценность «. Письмо было подписано „Гренвилл Кони“. Кони. Договор. Она еще раз перечитала письмо. Слова „пока девочке не исполнится 25“ относились, как она теперь понимала, к ней самой. Айзек Блад сказал, что деньги Договора достанутся ей по достижении 25 лет, если она не выйдет замуж. „Девчонка Прескотт“ — по всей вероятности, ее мать, Марта Слайз, которая в девичестве носила фамилию Прескотт. Но Кэмпион не могла себе представить, чтобы у ее толстой озлобленной матери были кружевные перчатки. Она взяла одну из них, посмотрела на прикрепленные к запястью жемчужины и подивилась, каким таинственным образом они достались ее матери.
Письмо задало загадок больше, чем прояснило. «Эретайн» и «Лопес», кем бы они ни были, для Кэмпион оказались просто ничего не значащими фамилиями. «Можете не сомневаться, настанет день, когда за драгоценностью станут охотиться». Это сбылось. Эбенизер и Скэммелл обшарили дом, из Лондона приезжал незнакомец и совал колено ей между ног. И все эти происшествия были связаны с тем предметом, который хранился в свертке.
В своем письме Гренвилл Кони назвал печать драгоценностью. Она подняла ее, поразившись ее тяжести. Печать была из золота и висела на золотой цепочке, так что ее можно было носить на шее как украшение. Воспитанная в строгости отцовской религии Кэмпион никогда не видела ничего столь же прекрасного.
Это был золотой цилиндр, окруженный маленькими сверкающими камушками, среди которых попадались белые, как звезды, и красные, как огонь. Вся подвеска была размером с ее большой палец.
Дно, более тусклое, чем золотая оправа, представляло собой стальную печать. Печать изготовил ювелир, превративший ее в произведение искусства, ничуть не уступающее золотой оправе.
Свет заливал кукурузные поля; далеко к северу серовато-серебристо блестел на повороте ручей, и Кэмпион поднесла печать к окну, чтобы рассмотреть ее в утреннем свете.
На ободке печати был выгравирован замысловатый рисунок. В центре был топор с короткой ручкой и широким лезвием. В зеркальном изображении выделялись буквы: «Св. Матфей».
Это была печать святого Матфея, изображавшая топор, которым по легенде апостолу отрубили голову.
Она ощупывала пальцами тяжелый золотой предмет, дивясь ему, разглядывая его, как вдруг точно так же, как в свое время отделочная планка, в печати будто что-то сдвинулось. Она нахмурилась, попыталась повторить свои движения и поняла, что печать состоит из двух половинок, а стык хитро скрыт пояском из драгоценных камней. Она разъяла обе половинки.
Половинка цилиндра с печатью святого Матфея осталась у нее в правой руке. Она поднесла к свету другую часть. Украшение на длинной золотой цепочке хранило собственную тайну.
Внутри цилиндра находилось сделанное с необыкновенным мастерством маленькое резное украшение, отлитое в серебре. Внутри золотого цилиндра притаилась поразившая ее миниатюрная золотая статуэтка. Это был символ древней мощи — символ всего того, что ее учили ненавидеть. Судя по всему, отец должен был бы ненавидеть статуэтку, а он ее хранил. И теперь Кэмпион разглядывала ее, испытывая и восторг и отвращение. Это было распятие.
Серебряное распятие в золотом цилиндре, печать, превращенная в ювелирное изделие, — ключ к огромному богатству. Она еще раз пробежала глазами письмо, обратив внимание на настоятельную просьбу к Мэттью Слайзу — пометить печать. Она поднесла украшение к свету и увидела, что отец процарапал полосу поперек лезвия топора. Во избежание подделки, как говорилось в письме. Но кто был тот человек, которому следовало послать оттиск? Кто такой Эретайн? Кто такой Лопес? Обнаружив печать, она наткнулась на новые тайны и убедилась, что в Уэрлаттоне ей ответов не найти.
Ответы мог дать Лондон. Письмо было подписано «Гренвилл Кони», а ниже было помечено: «Лондон».
Лондон. Она в жизни не видела даже маленького городка, не говоря уж о столице. Она даже и не представляла, какая дорога ведет из Уэрлаттона в Лондон.
Кто бы ни был этот Гренвилл Кони, он находился в Лондоне, и Тоби Лэзендер конечно же тоже. Кэмпион бросила взгляд на стол, на тяжелый кожаный кошелек с золотом, которое скопил отец. Этого хватит, чтобы добраться до Лондона! Она сжала в руке украшение, взглянула на залитую летним светом долину и почувствовала, как ее охватывает возбуждение. Она убежит, убежит от Збенизера и Скэммелла, от Гудвайф и Уэрлаттона, от всех тех, кто хочет сломить ее и заставить быть не такой, какая она есть на самом деле.




Часть вторая
Печать святого Марка



Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Последнее прощение - Келлс Сюзанна



Роман заслуживает внимания. Любовь героев вплетена в канву повествования об истории Англии 17 века. Интересны характеры героев: автор сделала попытку показать мотивы их поведения и поступков. Несомненно, наиболее яркими являются образы главной героини - молодой девушки со сложной судьбой, её будущей свекрови, леди Маргарет, и отца.Книга будет интересна тем, кто проедпичитает художественную литературу (пусть даже беллетристику) откровенно графоманским "произведениям".
Последнее прощение - Келлс СюзаннаЕлена
13.05.2014, 20.19








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100