Читать онлайн Замри, умри, воскресни, автора - Кайз Мэриан, Раздел - ЛИЛИ в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Замри, умри, воскресни - Кайз Мэриан бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 6.7 (Голосов: 10)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Замри, умри, воскресни - Кайз Мэриан - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Замри, умри, воскресни - Кайз Мэриан - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Кайз Мэриан

Замри, умри, воскресни

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

ЛИЛИ

Это было мое собственное решение, но я все равно себя никогда не прощу. Знаю, звучит выспренне, но я просто констатирую факт. До сих пор я часто жалею, что вообще его встретила. Это самое ужасное, что случилось в моей жизни, и даже теперь, когда мы уже давно вместе и у нас есть Эма, то и дело, посреди повседневных дел вроде подогревания бутылочки для ребенка или мытья головы, я вдруг понимаю, что внутренне продолжаю ждать беды. Счастье, построенное на чужом несчастье, не может быть долговечным. Антон говорит, мое раскаяние — от католической веры. Но я не воспитывалась в этой вере, и, наверное, раскаиваться мне не в чем.
35
Журналисты. За свою недолгую карьеру интервьюера я встречала две их разновидности. Первые подчеркивают свою профессиональную принадлежность тем, что одеваются как бомжи (если честно, то, став матерью, я сама начала непроизвольно позволять себе такой стиль). Вторые все время проводят на мероприятиях в иностранных посольствах. Сейчас в мою дверь входит представительница второго клана, Марта Хоуп-Джонс из «Дейли Эко». На ней — красный костюм с золотыми пуговицами и расшитыми погонами, туфли на высоких каблуках точно в цвет костюма. Интересно, мелькает у меня в голове, как ей удалось так подобрать обувь. Наверное, ходила в специальную контору, которая обслуживает свадьбы и где красят туфли подружек невесты в цвет их платьев. Правда, об этом я только понаслышке знаю.
— Добро пожаловать в мое скромное жилище, — сказала я и тут же прикусила язык. Я вовсе не собиралась обращать ее внимание на то, какое у меня действительно скромное жилище: бывшая муниципальная квартирка с одной спальней, и в ней живем мы трое — Антон, Эмаия.
Когда мой рекламный агент в «Докин Эмери» договаривалась об интервью, я умоляла ее назначить его где-нибудь в отеле, баре, на автобусной остановке — в любом другом месте, только не у меня в квартире. Но поскольку материал должен был идти в рубрике «В домашней обстановке», выбора у меня не было.
— Чудесно, — объявила Марта, сунула нос на кухню, не упустив, конечно, двух плотно завешанных сушилок для белья, которое никак не желало сохнуть.
— Сюда вам не надо. — Я покраснела. — Сделайте вид, что ничего не заметили.
Но Марта уже достала из такой же красной, как костюм, сумки блокнот и что-то чиркнула. Я попыталась прочесть вверх ногами, и одно слово мне показалось похожим на «свинарник».
Я повела ее в гостиную, в которой Антон, спасибо ему, в некотором роде навел порядок. Он сгреб все сорок или пятьдесят мягких игрушек в угол, затем извел целый флакон персикового освежителя воздуха в надежде перебить запах влажного белья.
Марта плюхнулась на диван, воскликнула: «О боже!» — и вскочила на ноги. Мы обе посмотрели на детальку «Лего», которая больно впилась ей в ягодицу.
— Извините, пожалуйста, это дочка у меня играет… Марта еще что-то накорябала в блокноте.
— А вы диктофоном не пользуетесь? — удивилась я.
— Нет, вот куда более основательная штука. — Она с улыбкой покрутила в руке авторучку. Ну конечно, и можно перевирать мои слова сколько заблагорассудится.
— А где ваша малышка? — Она огляделась по сторонам.
— С папой на детской площадке. — И будут торчать на качелях, пока я им не покричу, что территория свободна. Не собираюсь их втягивать в это безобразие.
Марта приняла чашку чая, от печенья отказалась, и интервью началось.
— Ну что ж. Неплохо у вас получилось, да? Я имею в виду «Колдунью Мими». — Ее глаза были похожи на голубые бусины — стеклянные и пронзительные.
Свой вопрос она задала таким тоном, словно я ловко надула легковерную публику. Как на это ответить? «Да, вышло в самом деле неплохо, спасибо»? Или это будет высокомерно? А скажи я: «Ну, машину времени я не изобрела», — вдруг она закроет блокнот и уйдет?
— Я немного знакома с вашей биографией, но вы наверняка знаете, что материалы Марты Хоуп-Джонс не имеют ничего общего с обычной газетной писаниной. Я начну с чистого листа, пойму, кто такая настоящая Лили, и проникну в ее глубинную суть.
Она сделала «копающий» жест, а я настороженно кивнула. Уж больно мне не хотелось, чтобы она проникала в мою глубинную суть.
— Вы ведь не всегда писали книги, правда, Лили?
— Не всегда. Я начала писать всего два года назад, а до той поры работала в сфере пиара.
Неужели? — Мне показалось оскорбительным ее неподдельное изумление, хотя я знаю, что внешне не похожа на пиарщика, каким их принято представлять.
Энергичные, сообразительные имиджмейкеры, выражающие чужие интересы, и выглядеть должны соответственно. Деловой костюм, идеальная прическа, профессиональный макияж. Но у меня, даже в пору моих скромных достижений на ниве пиара, подол юбки самым таинственным образом никогда не держался по одной линии, а длинные волосы вечно выбивались из прически и на самых ответственных встречах норовили упасть мне в кофе. (По этой причине мой начальник вскоре перестал брать меня на встречи с клиентами. Им он врал, что у меня назначена физиотерапия.)
— Какая именно область пиара? — спросила Марта. Она была заинтригована. — Певцы-однодневки? Заходящие звезды мыльных опер?
— Да нет, куда скромнее. — Я вовсе не пыталась острить.
Быть пиарщиком значит пропихивать на страницы прессы липучих, как мухи, бесталанных певцов, актеров, манекенщиц. Но если бы только это… Еще это значит впихивать сухое молоко нищим африканцам на том основании, что оно, дескать, полезнее грудного. Именно работники пиар-службы табачных компаний внушают легковерным правительственным чиновникам, что иметь курящее население очень выгодно, поскольку все вымрут еще до того, как им надо будет платить пенсию и содержать в домах престарелых. Именно из-под пера талантливого пиарщика рождается на свет пресс-релиз, убеждающий жителей района, что не стоит обращать внимания на выброс токсичных веществ близлежащим химкомбинатом — куда важнее, что он дает вам и вашим соседям рабочие места.
Такой эффект достигается двумя способами: рекламой и подкупом политических деятелей. Когда натиск достиг ужасающей силы и я поняла, что пора защищать беззащитных людей, я отошла в сторонку и стала писать пресс-релизы.
Я искренне сочувствовала несчастным, у которых под носом сооружали гигантскую свалку и по чьим садам должна была пройти скоростная магистраль. Как следствие, в моих пресс-релизах чувствовалось раскаяние; к своему стыду, я отлично выполняла свою работу и беспрестанно мечтала о том, чтобы заняться парочкой певцов, чья карьера идет под откос.
— Итак, вы работали в пиар-службе. — Перо Марты беспрерывно двигалось. — Где это было?
— Сначала в Дублине, потом в Лондоне.
— А как вы оказались в Ирландии?
— Когда мне было двадцать, моя мама переехала туда жить, и я поехала с ней.
— И вот теперь вы снова в Великобритании. Что произошло?
— Сокращение штата. Меня уволили.
Я сама виновата. Я так успешно провела две крупные кампании, что обе фирмы, ради которых были все мои старания, добились желаемого и перестали нуждаться в наших услугах. Это совпало по времени с экономией фонда заработной платы, я попала под сокращение, а нового места найти не удалось. Сказать по правде, я испытала огромное облегчение. Работа в пиар-службе повергала меня в безысходную депрессию.
— Моя мама вернулась в Англию, и я тоже. Стала свободным художником… — Я запнулась.
— А потом вас ограбили, — подсказала Марта.
— А потом меня ограбили.
— Вам не трудно будет вкратце пересказать мне эту историю? — попросила Марта. Она положила свою руку поверх моей и внезапно заговорила голосом «заботливой» героини мыльной оперы.
Я кивнула. Куда же без этого! Если умолчать о единственном драматическом эпизоде во всей моей жизни, не будет никакого интервью, и уж тем более — цветного разворота в четвертой по тиражу ежедневной британской газете. Я изложила его коротко, оставляя как можно больше за кадром, и быстренько перешла к финалу — как меня толкнул какой-то тип и удрал с моей сумкой.
— И оставил вас умирать. — Марта судорожно записывала.
— Ну, не совсем. Я была в сознании и даже смогла самостоятельно дойти до дома.
— Да, но с таким же успехом вы могли и умереть, — настаивала Марта. — Откуда ему было знать?
— Может быть. — Я неохотно пожала плечами.
— И хотя физические раны постепенно затянулись, душевные продолжали кровоточить?
Я сглотнула.
— Я переживала.
— Переживали? Да вы были просто душевно опустошены! Пережить такую травму! Правильно я понимаю?
Я покорно кивнула. Как мне все это надоело!
— Так, значит, имело место посттравматическое расстройство психики. — Марта водила пером все быстрее. — И даже ходить на работу было выше ваших сил?
— Ну, в то время я была на вольных хлебах…
— Вы не могли выходить из дома…
— Да почему, могла.
— Вы перестали мыться? Есть?
— Но я…
— Вы потеряли смысл жизни. Пауза. Выдох.
— Бывало иногда. Но разве такое не у всех случается?
— И в ваше мрачное одиночество внезапно прорвался лучик света. Озарение — и вы сели и написали «Мими».
Снова пауза, и я сдалась.
— Продолжайте. — Было ясно: я ей совсем не нужна.
— Потом вашу рукопись взял литагент, она нашла вам издательство — и вот вы проснулись знаменитой!
— Не совсем так. Я на протяжении пяти лет в свободное время писала роман, а когда закончила — он оказался никому не нужен.
— Сколько уже книг продано?
— По последним данным — сто пятьдесят тысяч. По крайней мере, напечатано было столько.
— Так, так, — радовалась Марта. — Почти четверть миллиона.
— Нет…
Ни больше ни меньше. — Ее акулья улыбка не допускала возражений. — И написали вы ее за какой-то месяц.
— За два месяца.
— Два? — Неподдельное разочарование.
— Но это же очень быстро! Первую книгу я писала пять лет, но она до сих пор не издана.
— Я слышала, у вас уже появились преданные поклонники. Правда ли, что ваши фанаты уже основали читательские клубы и именуют себя «шабашем»?
Я слышала о группе чудиков из Уилтшира, воображающих себя друидами. С ума, наверное, сойдешь, отстирывая эти белые балахоны. Но я кивнула: да, «шабаш», именно так они себя и называют.
Неожиданно Леди в Красном сменила тактику.
— Правда, критики не всегда столь благосклонны, да, Лили?
Она снова изобразила сострадание. По мне, так лучше уж паровым катком.
— Да какая разница, что там пишут эти критики? — бесстрашно заявила я. На самом деле лично я эту разницу очень даже чувствовала. Я наизусть помнила здоровенные отрывки убийственных рецензий, которые стали появляться, стоило «Мими» перекочевать в разряд модных книжек. Когда книга только вышла и никто еще не верил, что удастся продать больше двух тысяч экземпляров, одна публикация в «Айриш тайме» из разряда утешительных призов пролилась бальзамом на мои раны. Но последовавший коммерческий успех совпал с потоком желчи, щедро излитой на меня обозревателями крупных газет. «Индепендент» дала моей книге определение…
— …«Сахарная вата для ума», — проговорила в этот момент Марта.
Да, — униженно согласилась я. Я могла бы процитировать и дальше. «Этот дебютный роман есть не что иное, как абсурдный побочный продукт модной ныне слащавой чувствительности. Будучи „сказкой“, он повествует о мастерице белой магии, так называемой Мими, которая внезапно появляется в живописной деревушке и открывает лавку по торговле колдовскими снадобьями, спасающими жителей от всевозможных нервных расстройств…»
— А «Обсервер» написал, что книга…
— «…до того сладкая, что у читателя могут испортиться зубы», — закончила я за нее. Все это я знала. Я могла бы процитировать всю рецензию, назвать страницу и номер строчки в газете. — Поймите, — сказала я, — я написала книжку ради собственного развлечения. У меня и в мыслях не было, что кто-то ее напечатает. Если бы не Антон, я никогда не отослала бы ее Жожо.
Перо в ее блокноте задвигалось еще быстрее.
— А как вы познакомились со своим мужем Антоном?
— Мы пока не женаты, — поправила я. Журналисты обо мне столько перевирали, что факты моей биографии приходилось буквально вдалбливать им в голову. Я ненавидела интервью, где обо мне несли всякую чушь, я боялась, что люди будут считать меня лгуньей. («Я „сторонница техники поверхностного дыхания. Я воевала во Вьетнаме“. И много чего еще.)
— Итак, как вы познакомились со своим женихом Антоном?
— Партнером, — уточнила я — вдруг еще кольцо показать потребует.
Марта пытливо посмотрела на меня.
— Но вы ведь собираетесь пожениться?
Я издала невнятные утвердительные звуки, но мне, по большому счету, было все равно, поженимся мы или нет. Вот мои родители, те, напротив, свято верят в институт брака. Настолько, что не устают делать это снова и снова. Мама замужем во второй раз, отец женат уже в третий. У меня столько сводных братьев и сестер, что, если собрать вместе всю родню, получится нечто вроде семейного клана из сериала «Даллас».
— Так где вы познакомились с Антоном? — снова спросила Марта.
Что ей сказать?
— Через одного общего друга.
— Ваш друг хотел бы, чтобы его имя упомянули? — подмигнула Марта.
— Хм-мм, нет. Спасибо. — Вот уж это вряд ли.
— А-а. Вы уверены?
— Совершенно уверена. Благодарю.
Марта насторожилась, она сразу поняла, что был какой-то скандал, а у меня появилось ощущение, словно я проглотила ледышку. Терпеть не могу эти интервью. Ненавижу! Страшно подумать, что они могут докопаться. Но если сейчас это наглое копание в моей частной жизни продолжится, этим все и кончится.
Но Марта не стала углубляться. Во всяком случае, пока.
— А чем занимается Антон?
Еще один вопрос на засыпку.
— Они с его партнером Майки руководят продюсерской фирмой под названием «Ай-Кон». В частности, они делали «Последнего героя» для «Скай Диджитал». Реалити-шоу, помните? — с надеждой спросила я.
Но она впервые слышала это название. Как и шестьдесят миллионов других британцев.
— А в данный момент они ведут переговоры с Би-би-си о производстве полуторачасовой программы. («Полуторачасовой программой» был ерундовый фильм, но такая формулировка показалась мне более солидной.)
Однако подъемы и спады в карьере Антона Марту мало интересовали. Что ж, я сделала, что смогла.
— Чудненько, — пропела Марта, закрывая блокнот. Она встала и засеменила в туалет. Пока она отсутствовала, я гадала, все ли нужное я сказала и есть ли в ванной чистые полотенца.
Я проводила ее до выхода из подъезда. Проходя мимо двери Дурачка Пэдди на первом этаже, я молилась, чтобы он не высунулся. Но он, конечно, высунулся, этот никогда ничего не упустит — обожает развлечься. К счастью, он был настроен миролюбиво и даже игриво. Марта в ее алом одеянии явно пришлась ему по вкусу, и он объявил:
— Е-мое, у нас побывала песня.
— «Леди в Красном». — Марта милостиво кивнула. — Мне это на каждом шагу говорят.
И тут Дурачок Пэдди как заголосит песню про Санта-Клауса! А я мысленно стала ему подпевать.
— Не обращайте внимания, — мужественно улыбаясь, проговорила я и пожала Марте руку. — Спасибо, что пришли.
Пэдди продолжал голосить.
— С вами свяжутся насчет фото.
Пэдди все распевал.
— Приятно было познакомиться, — с угрюмой улыбкой сказала Марта.
Пение разносилось по подъезду.
— До свидания.
Тут как раз закончился последний куплет.
Как только она уехала, я поднялась наверх, перевела дух и позвонила Антону на мобильный.
— Можете идти домой, все чисто.
— Уже идем, радость моя.
Десять минут спустя он уже топал в дверях. Малышка Эма сладко спала у него на руках. Переговариваясь шепотом, мы уложили ее в кроватку и затворили дверь.
На кухне Антон снял пальто. Под пальто у него был розовый ангорский свитер, который папа прислал мне на случай, если меня вдруг пригласят на телевидение. (Про папу нельзя сказать, что он витает в мире грез, просто он регулярно ходит на одно ток-шоу.) Свитер был Антону узок и короток, сантиметров пятнадцать впалого живота оставались открытыми — вместе с узкой змейкой черных волос, бегущей вниз от пупка. Коди как-то заметил, что хуже Антона никто не одевается, но я бы так не сказала: этот розовый свитер был ему явно к лицу.
— Ой, это же твой свитер, — изумленно произнес он. — Прости, я в такой спешке одевался, я решил, что это мой — из тех, что сели. Ну, говори, как у тебя прошло с этой репортершей?
— Да сама не знаю. Все, кажется, шло неплохо, пока она не увидела Пэдди.
— Черт! Только не это! И что он учинил на сей раз? Надеюсь, не выставил ее за дверь?
— Нет, он ей пел. Про Санта-Клауса.
— В апреле?
— Она была вся в красном. Видимо, поэтому.
— Без бороды, надеюсь?
— Без.
— Придется переезжать. Печешек не осталось?
— Горы.
— Не понял.
— Я тоже. — В первом большом интервью в моей жизни меня выставили жадюгой: в нем было написано, что я угостила репортера пустым чаем или кофе, на выбор, и даже печенья не предложила. С тех самых пор, в тщетной попытке исправить репутацию, всякий раз, как ожидался очередной журналист, мы покупали самое дорогое печенье, но ни один к нему никогда не притронулся.
36
Об Антоне. Сразу хочу заметить: я не какая-нибудь искусительница. Сказать по правде, я вообще наименее роковая из всех женщин. Если по этому критерию провести конкурс, я бы отстала ото всех настолько, что специально для меня пришлось бы вводить новую категорию.
В двух словах о том, как все вышло. Я выросла в Лондоне. После нескольких лет постоянных раздоров мои родители разошлись. Мне тогда было четырнадцать. Когда мне стукнуло двадцать, мама вышла замуж за нудного добропорядочного ирландца и переехала жить к нему в Дублин. Я, хоть и была достаточно взрослой, чтобы жить отдельно, тоже уехала в Дублин и со временем обзавелась друзьями, из которых самой близкой подругой была Джемма. Примерно с год я повисела на шее у мамы и ее Питера, после чего взялась за ум, получила диплом по специальности «связь с общественностью», затем пошла работать в крупнейшую в Ирландии пиар-компанию «Маллиган Тейни» составителем пресс-релизов. Но после пяти лет работы я попала под сокращение и нового места уже не нашла. По времени это примерно совпало с маминым разрывом с Питером. Мама вернулась в Лондон, я, как мрачная тень, — вместе с ней. Хотя душа у меня к этому не лежала, я снова стала писать пресс-релизы, но уже на вольных хлебах, однако так обнищала, что позволить себе ездить на выходные в Дублин и повидаться со старыми друзьями уже не могла. Вскоре после моего возвращения в Лондон Джемма познакомилась с Антоном; она меня иногда навещала, но Антон всегда был на мели и с ней не ездил.
Я с ним практически не была знакома до тех пор, пока он, оставив убитую горем Джемму в Дублине, не приехал в Лондон в надежде основать независимую продюсерскую компанию. (Они с Майки были сыты по горло клепанием скучных роликов на тему безопасности на рабочих местах и хотели перебраться на телевидение; они рассудили, что в Лондоне это получится скорее, чем в Дублине.)
По версии Антона, после годичного романа они с Джеммой расстались; она же говорила, они только взяли тайм-аут, он просто еще не понял. Она тихонько плакала в трубку и говорила: «Помяни мое слово, дольше двух месяцев это не продлится, потом он поймет, что по-прежнему меня любит, и вернется».
Она, однако, опасалась, что он увлечется какой-нибудь лондонской девицей, и, поскольку я была под рукой, приставила меня приглядывать за ним. Я фактически стала ее агентом. Мне надлежало завести с Антоном дружбу, держаться к нему поближе и, если он только посмеет взглянуть на другую девушку, «ткнуть ему в глаз острой палкой» или «плеснуть девице в лицо кислотой».
Я обещала, но, к своему неизбывному стыду, не сделала ни того, ни другого. Я любила Джемму, она мне доверила свое главное сокровище — Антона, и за это доверие я отплатила ей предательством.
Джемма как знала. В одном телефонном разговоре она, словно извиняясь, попросила:
— Я знаю, я невротичная, ревнивая, безумная баба, и я прошу тебя держаться к нему поближе, только, пожалуйста, не слишком близко, а то еще влюбишься. Ты же у нас хорошенькая.
— Ну, если тебе нравятся лысеющие с макушки женщины…
(У меня такие тонкие и светлые волосы, что местами просвечивает розовая черепушка. Одни женщины говорят, что если выиграют в лотерею, то сделают себе большой бюст или подтяжку лица. Я бы сделала трансплантацию волос, хотя, говорят, есть угроза занести инфекцию, как, судя по всему, случилось с американским киноактером Бертом Рейнольдсом.)
— Откуда нам знать, вдруг ему плешивенькие нравятся. Так и вижу: вы с ним ходите по тусовкам, катаетесь на роликах, фотографируетесь на Трафальгар-сквер, у Биг-Бена, у Букингемского дворца… — Джемма запнулась.
— На Карнаби-стрит, — помогла я. — Мы туда поедем на красном автобусе.
— Вот именно, спасибо, что подсказала. Будете вместе весело смеяться. Потом у тебя ресничка попадет в глаз, он станет тебе ее вынимать — и хоп! Готово дело! Вы уже стоите лицом к лицу, только руку протяни, и вы вдруг понимаете, что все это время в ваших сердцах теплился огонек и на самом деле вы уже давно друг в друга влюблены.
Я пообещала Джемме, что ей не о чем волноваться, и в каком-то смысле сдержала слово. Никакого огонька не было, как не было и выпавшей реснички. Вместо этого я влюбилась в Антона с первого же взгляда. Но Джемма всегда говорила, что он страшный эгоист. Привык, поди, покорять девичьи сердца.
Но все это было еще впереди, и, набирая номер его квартиры через два дня после приезда Антона в Лондон, я понятия не имела, чем все обернется. Мне нужно было заступить на вахту. Как же за ним половчей приглядывать? Можно было засесть в машине возле его дома и вести слежку. Но мне этого не хотелось. Я решила, что лучше всего — в предварительном порядке — встретиться и выпить за знакомство. В зависимости от того, как пройдет эта встреча, можно будет познакомить его еще с кем-нибудь из друзей, и те, в свою очередь, разделят со мной мои шпионские обязанности.
Встречу мы назначили на семь часов четверга у выхода со станции метро «Хэверсток-хилл». Я тогда снимала хибарку рядом с Госпелоуком — в нескольких минутах ходьбы.
Я шла под горку в сторону метро и вдыхала запах буйно разросшейся травы; воздух был кристально чист, в нем уже ощущалось прохладное дыхание осени. Августовский дневной зной уступил место ясному синевато-серому воздуху ранней осени; запаха, распространяемого перегретыми на солнце мусорными баками, уже не чувствовалось, ему на смену пришел мускусный аромат желтеющей листвы, а прошедший недавно ливень смыл последнюю летнюю пыль. С приходом осени на меня сошло умиротворение. Я снова могла дышать. Но спокойствию пришел конец, едва я осознала, что не знаю Антона в лицо. Я могла опираться лишь на описание, данное Джеммой, которое звучало примерно так: «Красавец! Сексуален до невозможности». Но то, что кажется сексуальным одной женщине, может совершенно не трогать другую — до степени «даже будь он последний мужчина на земле…». Дура, кляла я себя, прищурясь на показавшийся на горизонте выход из метро в надежде, что там не окажется слишком много привлекательных мужчин. (Сама эта мысль свидетельствовала о близком помешательстве.)
Я шарила глазами по толпе и тут заметила, что за мной кто-то наблюдает. В тот же миг я поняла: это он. Он.
В буквальном смысле я не споткнулась, но ощущение было именно такое. Я была в состоянии шока, мысли скакали и путались, и в одно мгновение вся моя жизнь перевернулась. Знаю, это звучит нелепо, но это чистая правда.
Можно еще было остановиться. Уже тогда мне было ясно: надо развернуться и пустить будущее по другому сценарию, но я продолжала ставить одну ступню перед другой, как будто меня тянула к нему невидимая нить. Ясность мысли, страх и неотвратимость судьбы — вот что я тогда испытывала.
Каждый вдох отдавался громким, протяжным эхом, как если бы я плыла с аквалангом. Я все приближалась, и в конце концов мне пришлось отвести взгляд, я стала смотреть на мостовую — использованные билеты метро, окурки, смятые банки от кока-колы, — пока не оказалась прямо перед ним.
Первыми словами Антона, обращенными ко мне, были:
— Я тебя за километр заметил. Я сразу понял: это ты. — Он тронул мою прядь.
— Я тебя тоже сразу узнала.
Вокруг нас, как в ускоренной киносъемке, сновали во всех направлениях толпы людей, а мы с Антоном стояли неподвижно, как статуи, глаза в глаза, и он держал меня за руки, словно замыкая магический круг.
Мы пошли в соседний паб, довольно уютный, он усадил меня на лавку и спросил:
— Что-нибудь выпьешь? — Его мягкий, мелодичный акцент напомнил мне порывистый прибрежный бриз с туманным, напоенным вереском воздухом. Он был родом из Донегала на северо-западе Ирландии; позже я узнала, что они все там так говорят.
— Воды, — ответила я, опасаясь пить алкоголь, поскольку состояние и так уже было взрывоопасное. Он наклонился над стойкой и что-то сказал бармену, а я, в жутком смущении, мысленно суммировала то, что предстало моему взору. Он весь состоял из острых углов, джинсы на тощей заднице висели мешком, рубашка же была нарочито яркой — не гавайская в прямом смысле, но близко к тому. «Шут гороховый», — как-то отозвался на его счет Коди… При всем том у него были блестящие, как шелк, черные волосы, чудесная улыбка, да и вообще, то, что сейчас происходило, никак не было связано с его внешностью.
Он вернулся с напитками и блестящими от радости глазами стал смотреть на меня. Он хотел сказать мне что-то приятное, я видела, и поспешила опередить его нейтральной репликой:
— У тебя в квартире есть микроволновка?
— А как же, — все так же улыбаясь, ответил он. — А еще холодильник с морозильной камерой, плита, чайник, тостер и вентилятор. И это только на кухне.
Запинаясь, я задала еще несколько вопросов, один глупее другого. Нравится ли ему Лондон? Далеко ли от метро до квартиры? Он с самым серьезным видом мне отвечал.
Но главный вопрос я задавала себе. Я вглядывалась в лицо Антона и думала: что это? Что в нем такого, что я чувствую то, что чувствую?
Может, это оттого, что он самый живой человек из всех, кого я знаю? Глаза блестят, а когда он смеется, улыбается или хмурится, то все эмоции написаны у него на лице.
Все, что я в нем подмечала, производило на меня сильнейшее впечатление. Длинные пальцы, крупные костяшки — совсем не такие, как у меня. А от костлявых, ломких с виду запястий мне и вовсе сделалось нехорошо. Захотелось взяться за них и зарыдать, настолько неожиданно было видеть их у этого рослого, сильного парня.
Однако был один предмет, которого мы в разговоре не касались, но чем дольше общались, тем отчетливее ощущали его заочное присутствие. Точнее — ее. В конце концов я не выдержала и бросила его в разговор, как ручную гранату.
— Как там Джемма?
Не спросить я не могла. Мы встретились по ее милости, и я не могла притворяться, будто ее не существует. Антон уставился в пол, потом поднял глаза.
— У нее все в порядке, — извиняющимся тоном произнес он. — Я ее недостоин. Я ей все время это говорю.
Я кивнула, отхлебнула из стакана, потом вдруг у меня закружилась голова, и страшно затошнило. На подкашивающихся ногах я доковыляла до туалета, закрыла за собой дверь и долго корчилась над унитазом, пока не пошла уже одна желчь.
Я вышла из кабинки, голова продолжала кружиться, я подставила руки под струю холодной воды и спросила свое отражение в зеркале:
— Что со мной? Что за чертовщина?
Все очень просто: я влюбилась в Антона и от этого заболела. Джемма не выходила у меня из головы. Я люблю Джемму, Джемма любит Антона.
Я вернулась к нему и сказала:
— Мне надо идти.
— Я знаю. — Он все понял.
Он проводил меня до порога и сказал:
— Завтра позвоню.
Потом коснулся моих рук кончиками пальцев.
— Пока. — Я взбежала наверх, в свое убежище, но и дома мне не стало легче. Я металась по квартире, на душе было мерзко, и я никак не могла сосредоточиться. Телевизор меня раздражал, книгу я читала, не понимая ни слова, мне нужно было с кем-нибудь поговорить. Но с кем? Почти все мои подруги дружили и с Джеммой. Моя сестра Джесси была в кругосветном путешествии со своим женихом Джулианом; последняя открытка от них пришла из Чили.
Может, маме? Но она на мои звонки не отвечала. Я подозревала, что она от меня прячется — вдруг мне взбредет опять попроситься к ней жить. Папа вообще считает, что для меня даже сам господь бог будет недостаточно хорош, не говоря уже об объедках с барского стола, так что от него сочувствия не жди. Я была в отчаянии.
Разве такой должна быть любовь с первого взгляда? Да и вообще, кто в нее теперь верит? Разве что самые упертые романтики. Конечно, испытать половое влечение может каждый. Но разве можно с первого взгляда определить, будет ли этот человек потом глазеть на других баб в ресторанах, а потом все отрицать? Или наотрез откажется сесть в машину, если за рулем — ты? Или пообещает заехать за тобой в половине восьмого, а явится без двадцати десять, пропитанный запахами виски и духов.
Но, несмотря на все это, лично я всегда верила в такую любовь, хоть это и равносильно вере в честных политиков. Рассказы о любви с первого взгляда всегда производили на меня завораживающее действие. Когда я работала в «Маллиган Тейни», я познакомилась с одним мужчиной — он был большой человек в своей области, мог казнить или миловать своих подчиненных направо и налево. Так вот, он мне рассказал, как был без пяти минут обручен с одной женщиной, когда встретил ЛСЖ (любовь своей жизни). «Я только взглянул, как она идет, — и все стало ясно». Его буквальные слова.
(Вообще-то я даже не знаю, как вообще у нас эта тема возникла. Мы проводили совещание на тему, как лучше убедить жителей района, что им нечего опасаться канцерогенных отходов, которые компания этого мужика предлагала сливать непосредственно в их водоохранной зоне.)
Так что для меня стало неприятным откровением, что любовь с первого взгляда может быть и не такой сладостной. Вместо того чтобы придать моей непутевой жизни осмысленность и радостную наполненность, она разом выбила меня из колеи.
И без Джеммы это была бы непростая ситуация. А с Джеммой…
Я легла на диван, как в кабинете психотерапевта, и попробовала вспомнить, что она мне говорила об Антоне: что он великолепен в постели и у него все, что надо, на месте — но в этом не было ничего экстраординарного. Она никогда не говорила, что он из тех мужчин, на которых западают все бабы. Эдакий ирландский Уоррен Битти, не пропускающий ни одной женской юбки. Такие мужики мне всегда были противны, а еще более противно, как бабы из кожи вон лезут, чтобы их заполучить. Я не собиралась превращаться в очередную бегающую за Антоном глупышку, это вообще не в моем характере. (Я тогда так думала.)
И вот, поразмыслив как следует, я твердо решила, что буду сопротивляться изо всех сил. Я не стану с ним больше встречаться. Это будет лучше всего, и, приняв решение, я сразу почувствовала себя лучше. У меня как будто что-то отобрали, но мне значительно полегчало.
Я почти успокоилась настолько, чтобы можно было воспринимать шедший по телевизору фильм, когда раздался звонок. Я в ужасе дернулась, словно увидела бомбу с часовым механизмом. Вдруг это он? Может быть. Раздался щелчок автооветчика, и меня опять чуть не стошнило: это оказалась Джемма.
«Звоню, чтобы узнать, как продвигаются дела».
Не обращай внимания, не обращай внимания.
«Пожалуйста, очень тебя прошу, позвони мне сразу, как придешь, хоть среди ночи. Я тут с ума схожу».
Я сняла трубку. Как было не снять?
— Это я.
— Господи, ты рано вернулась. Виделась с ним? Обо мне разговор был? Что он сказал?
— Что ты для него слишком хороша.
— Ха! Это мне судить. Когда снова встречаетесь?
— Не знаю, Джемма. Тебе не кажется, что все это какое-то безумие? Ты посылаешь меня шпионить, и все такое…
— Никакое не безумие! Ты должна с ним еще раз встретиться! Мне нужно знать, что у него на уме. Обещай.
Молчание.
— Обещаешь?
— Ладно. Обещаю. — Я была этому только рада.
Я презирала себя.
Верный своему слову, Антон позвонил и первым делом спросил:
— Когда я тебя увижу?
Руки у меня стали липкими, еще сильнее накатило отвращение к себе самой.
— Я тебе перезвоню, — прохрипела я и бросилась в ванную, чтобы расстаться с утренним кофе.
Когда приступ миновал, я медленно выпрямилась и опустилась на сиденье унитаза, прислонившись вспотевшим лбом к краю раковины. От фаянса исходила приятная прохлада. Все еще как в тумане, я стала думать, как поступить. Обещание, данное Джемме, было только предлогом. Я сама хотела его видеть, но боялась находиться с ним наедине. Лучше всего будет разбавить его какой-то компанией.
Школьная подруга Ники как раз приглашала меня поужинать вместе с ее мужем Саймоном. Может, Антона позвать? Если повезет, они могут подружиться; чем больше у него будет знакомых, тем реже мне придется с ним видеться.
Услышав, что наша следующая встреча пройдет в компании других людей, Антон не выказал никакого разочарования. На самом деле он оказался образцовым гостем, нахваливал дом и еду и непринужденно болтал на ни к чему не обязывающие темы. Я же, напротив, была скована, нервничала и мучилась ревностью. Видя, как Ники изучает Антона, я лишилась аппетита. «Ну вот, опять, — думала я, — он ее с легкостью охмурил, она уже на все готова, как юный скаут».
На другое утро, как только позволили приличия, я позвонила Ники под фальшивым предлогом поблагодарить за вчерашнее.
Она произнесла:
— Этот Антон… Ну, что сказать?
— Что?
— Вот именно: что?
Мы еще несколько раз обменялись этими, исполненными глубокой задумчивости, репликами, и я уже приготовилась слушать, что она влюблена по уши и хочет уйти от Саймона, но Ники вдруг сказала:
— Придурошный какой-то. Что в нем Джемма нашла?
— Он тебе придурошным показался?
— Хм-мм… да. Он весь такой… супер. Такой… — следующее слово было сказано с неподдельным презрением, — энтузиаст. А этот акцент, а эти междометия — все сплошная фальшь.
— И ты не находишь его привлекательным?
— Ну, если кому нравятся двухметровые балбесы…
Тут было бы вполне уместно напомнить, что в Саймоне было всего сто семьдесят, из-за чего он обожал ковбойские сапоги на восьмисантиметровых каблуках. (И штанины его слишком длинных джинсов непременно должны были их закрывать.)
— Могу сказать, масть у него приятная, — добавила Ники. — Для ирландца. Совсем черный. Я думала, они все там русые и с веснушками.
— У него мать из Югославии.
— А, вот откуда эти скулы.
— Разве не восхитительные?
— Ну-ка, ну-ка… — Она что-то заподозрила.
— Жаль, у меня таких нет. — Это было справедливо, но Ники нюансов не поняла. Ее мимолетное подозрение улетучилось; да она и представить себе не могла, что я уведу у кого-то мужика. В том-то вся и соль. Никто от меня этого не ожидал. И меньше всего — я сама.
Я старалась держаться от него подальше. Господь свидетель, я очень старалась! Но знакомство с ним сдвинуло мой внутренний центр тяжести, и все элементы моего организма и моего сознания стронулись со своих мест. До сих пор я жила будто играючи. Внезапно моя жизнь набрала обороты и устремилась в глубокий тоннель, а я теперь изо всех сил пыталась удержаться на поверхности.
Почти полтора месяца, целых сорок мучительных дней, мы продержались, вежливо прощаясь друг с другом перед дверью, выбирая одиночество и честь вместо греха. Каждый раз я говорила свое «пока» совершенно искренне, но рано или поздно непреодолимое желание должно было взять верх, и в конце концов я сама сняла трубку и шепотом позвала его к себе.
У меня такое ощущение, будто в тот жуткий период я вообще не спала. Мы могли разговаривать ночь напролет, выдвигать все мыслимые аргументы за и против. Антон оказался куда прагматичнее моего. «Я не люблю Джемму», — сказал о». «А я люблю», — возразила я.
У меня были до него парни; начиная с семнадцати лет я была хрестоматийной серийной однолюбкой. За тринадцать лет — четыре с половиной мужика. (Половинкой был Эйден Макмэхон, который за девять месяцев знакомства переспал со мной всего два раза.) Каждого из них я искренне любила и перед расставанием проделывала все то, что принято делать в таких случаях, — рыдала на людях, напивалась, худела и уверяла всех и себя, что больше никогда никого не встречу. Но Антон был совсем другой.
Первая наша ночь произвела на меня неописуемое впечатление. Я физически чувствовала, как эмоции перекачиваются от меня к нему и от него ко мне, отчего дыхание мое замедлялось, словно мы находились под водой, и мы все больше превращались в единое целое. Это было намного сильнее секса, что-то почти мистическое.
Три раза мы решали все рассказать Джемме, и дважды я струсила.
— Независимо от тебя, — с грустью констатировал Антон, — Джемму я уже все равно не полюблю.
— Мне плевать! Уходи.
Но после нескольких часов разлуки от моей решимости не оставалось и следа, и в конце концов настал день, когда мы сели в самолет и полетели в Дублин.
О том, что произошло дальше, я даже вспоминать не могу. Даже сейчас, по прошествии стольких лет. Никогда не забуду ее последних слов: «Что посеешь, то и пожнешь. Знай: как ты его встретила, так его и потеряешь».
37
Зазвонил телефон. Это был кто-то из редакции «Дейли Эко» — по поводу интервью Марты Хоуп-Джонс. Они подбирали иллюстрации к тексту и хотели прислать человека за снимками моих ушибов после того, как меня «оставили на улице умирать».
— Меня не оставляли на улице умирать.
— Умирать, истекать кровью, зализывать раны — какая разница? Так как насчет фотографий?
— Не получится. Извините.
Немного погодя телефон опять зазвонил. На сей раз это была Марта.
— Лили, нам нужны эти снимки.
— Но у меня их нет.
— Почему?
— Нет… и все.
— Это сильно осложняет дело, — сказала она возмущенно, с какой-то прокурорской интонацией, и сразу повесила трубку.
Я тупо уставилась на телефон, потом воскликнула, обращаясь к Антону:
— Это кем же надо быть, чтобы фотографироваться после того, как на тебя напали на улице?
Район, где я жила, нельзя было назвать благополучным, однако я никогда не думала, что подвергнусь нападению. Будучи по натуре человеком сострадательным, к тому Же либеральных взглядов, я всегда сочувствовала грабителям и могла заявить в их защиту, что ими движет отчаяние. Я была уверена, что, попадись мне бандит на улице, он непременно распознает во мне свою заступницу и радетельницу.
Однако, если бы я дала себе труд задуматься, я бы поняла, что представляю собой идеальную добычу для грабителя. Чтобы отбить у бандита охоту на вас нападать, надо идти, выпрямив спину, излучая уверенность и владение навыками тэквондо. Сумку надлежит мертвой хваткой прижать к боку, а шагать твердо, не ведая преград.
Я же, напротив, хожу небрежной походочкой. Я как-то слышала, как мой босс в Дублине кому-то про меня говорил: «Идет так, будто с каждым деревцем и цветочком здоровается». Смысл в это он вкладывал оскорбительный, и цель была достигнута: я оскорбилась. Я не имела желания здороваться с каждым деревцем, но и воспринимать жизнь как монотонно крутящийся мельничный жернов, в который если попадешь — засосет и размелет, тоже не собиралась.
В тот вечер, когда на меня напали, я шла домой с автобусной остановки. Я возвращалась с совещания с представителями сети супермаркетов, которые затевали рекламную кампанию шпината, а от меня требовалось сочинить текст для листовки, которая будет раздаваться вместе с бесплатной порцией продукта. Вам это должно быть знакомо: там перечисляются содержащиеся в шпинате витамины и прочие его замечательные свойства. («Знаете ли вы, что в горсти шпината больше железа, чем в целом фунте свежей печени?») Дальше шел список знаменитых людей — любителей шпината.
(Разумеется, известные спортсмены… хм-мм…) И в завершение — новомодные и экзотические способы его приготовления. (Мороженое со шпинатом — не угодно ли отведать?)
Кто-то должен сочинять и такие листовки. Нельзя сказать, что я гордилась работой, но все же это было менее позорно, чем то, что я до этого делала в Дублине.
Было холодно и темно, я торопилась домой. Не только потому, что мне не терпелось увидеть Антона, который полгода как переехал в мою хибарку (в день нашего возвращения из незабываемой поездки в Дублин к Джемме), но и из-за того, что я была на третьем месяце и страшно хотела в туалет. Как все, что касается нас с Антоном, беременность тоже случилась нечаянно. Мы были неимоверно бедны, я зарабатывала какие-то крохи, Антон пока вовсе ничего не зарабатывал, и мы не имели ни малейшего представления о том, как станем растить ребенка. Но это ровным счетом ничего не значило. Я никогда не была так счастлива. И никогда мне не было так стыдно.
В туалет захотелось еще сильнее, и я ускорила шаг. И тут, к моему удивлению, мне будто плечо вывернули назад; кто-то ухватился за ремешок моей сумочки и с силой дернул. Я, как идиотка, обернулась и приготовилась улыбнуться, полагая, что это какой-то знакомый. Пошутил, только силы малость не рассчитал.
Но парня я не узнала. Он был толстый, с нездоровым, потным лицом.
Одновременно у меня в мозгу запечатлелись две вещи: первое — меня ограбили; второе — это сделал мужик, которого будто вылепили из сырого хлебного теста.
Все было не так, как можно было представить. Не худой и отчаявшийся найти честный заработок, каким, в моем представлении, должен быть уличный грабитель. (Я в некотором роде пуристка.) И ножа у него не было. Да и шприца тоже.
Зато у него была собака. Коротконогий питбуль, источающий угрозу. Поводок был намотан Хлебному Человеку на руку, собака уже рвалась ко мне, негромко рыча. Отпусти он поводок на один-два оборота — и пес разорвал бы меня в клочья.
Мои глаза словно приклеились к черным бусинам на лице Хлебного Человека (изюм в булке), и я покорно, не говоря ни слова, отдала ему сумку.
Он взял ее, сунул за пазуху, после чего — в порядке заключительного аккорда — толкнул меня так, что я упала.
Я подумала, уже все, но худшее оказалось впереди. Я лежала на мокром асфальте, ко мне подошел пес и наступил прямо на мой беременный живот. Собака была тяжелой, и меня замутило от ее отвратительного, мясного дыхания.
Все продолжалось не дольше двух-трех секунд, но и сейчас, когда я это вспоминаю, меня всю передергивает.
Парень с собакой не спеша удалились, а я, словно в забытьи, поднялась. Положение было дурацкое. В этот момент я увидела, что ко мне шагает Ирина, звонко отбивая железный такт высокими каблуками. Гроза всех бандитов.
Ирина была моя соседка с верхнего этажа, мы изредка здоровались кивком головы, но по-настоящему никогда не разговаривали. Я знала про нее только то, что она высокая, интересная и русская. Она всегда так густо красилась, что у нас с Антоном выработалось своеобразное развлечение: мы строили догадки на ее счет. Я считала, что она, скорее всего, проститутка, а Антон говорил: «Бьюсь об заклад, это вообще мужик-трансвестит».
Сейчас Ирина подошла и вопросительно взглянула на меня. Я стояла, покачиваясь.
— Меня только что ограбили.
— Ограбили?
— Ну да, парень с собакой.
— Парень с собакой? — с сильным акцентом опять переспросила она.
— Вон туда ушел, — показала я, но Хлебный Человек уже скрылся из виду.
— А денег много было?
— Несколько бумажек. Два или три фунта.
— Так мало? Слава богу!
Нельзя было сказать, что она излучала сострадание, но, во всяком случае, к Антону она меня доставила в целости и сохранности. Однако даже из его уст никакие утешения на меня не действовали. Я знала, что теперь произойдет: у меня случится выкидыш. И это будет мне кара небесная. За то, что я украла Антона у Джеммы.
Антон настоял на том, чтобы вызвать врача, который приложил все усилия, чтобы убедить меня в ничтожности шансов на выкидыш.
— Но я плохой человек.
— Это тут ни при чем.
— Так мне и надо, если потеряю ребенка.
— Это маловероятно.
Мы провожали врача, когда к нам в дверь позвонили: Ирина принесла горсть пробной косметики, чтобы компенсировать мою утрату.
— Новейшие разработки, — сказала она. — Я продаю косметику «Клиник».
Мы с Антоном хором воскликнули:
— Так ты продавщица? Ирина холодно оглядела нас.
— А вы думали, я проститутка?
— Да! — И мы прикусили языки. Честность не всегда уместна, но Ирина нисколько не обиделась.
На следующее утро Антон отвел меня в ближайший полицейский участок, чтобы подать заявление.
Мы сели в коридоре и стали смотреть, как снуют туда-сюда офицеры. Мы все ждали, когда они начнут говорить друг с другом, как в кино.
— «…на расследование этого дела у нас двадцать четыре часа…» — пробурчал Антон.
— «…прокуратура наседает…»
— «…придется мчаться на полной скорости по улице, забитой пустыми картонными коробками…»
После этого мы стали тихонько напевать мотивчик из какого-то полицейского сериала, а потом меня выкликнули. Хотя мое дело и было довольно незначительным, мне выделили персонального молодого офицера, и тот мужественно принялся за соблюдение всех положенных процедур. Я дала ему описание Хлебного Человека, список содержимого моей сумки — то, что смогла вспомнить. Помимо кошелька, ключей от дома и мобильного телефона, в сумке была еще всякая обычная ерунда — бумажные платки (использованные), шариковые ручки (с текущими стержнями), румяна (высохшие), лак для волос (чтобы придать моим волосенкам «объем» и спрятать плешь), а также четыре или пять пластинок «Старберста».
— «Старберст»? — ухватился офицерик, мысленно потирая руки: так я и знал — наркота!
— Раньше это называлось «Опал-Фрутс», — подсказал Антон.
— А-а. — Крайняя степень разочарования. Он отложил ручку. — Зачем они все время это делают, а?
— Что?
— Чем им не нравился «Марафон»? Нет, понадобилось называть его «Сникерсом». И так все время. Только привыкнешь — на тебе…
— Глобализм, — вежливо произнес Антон.
— Значит, это и есть глобализм? — Он вздохнул и снова взялся за ручку. — Что тогда удивляться, что все время протестуют. О'кей, вам надо позвонить в банк и заблокировать кредитку.
Мы с Антоном промолчали. (В конце концов, это наше право.) В тот момент мы сидели на такой мели, что блокировать кредитку было необязательно. Банк уже сам предпринял необходимые меры.
Вскоре после происшествия у Ирины случился выходной, и она пригласила меня к себе. Не успела я переступить порог, как она принялась курить одну за другой и с довольным видом рассказывать, как плохо она жила в Москве.
— У меня был парень, — с жутким акцентом говорила она. — Но я его не любила. Я была так несчастна. Потом познакомилась с другим. Он меня не любил. Я была так несчастна. Эти мужчины!
Теперь у нее был дружок-англичанин, но и с ним она была «так несчастна». Насколько я поняла ее английский, он оказался чрезмерно ревнив.
— Почему ты с ним не расстанешься, если он делает тебя несчастной?
— Потому что он отличный любовник. — Она пожала плечами. — Любовь — это всегда несчастье.
Если читать между строк, то можно было сказать, что ее самой пылкой любовью являлась косметика, которую она продавала. Краску она любила всем сердцем, а ее лицо служило витриной. Ирина была отличным работником (так она сказала) и зарабатывала больше, чем любая другая продавщица.
— Я тебе доверяю, поэтому сейчас покажу.
Ирина вышла и вернулась с полосатой жестяной банкой от печенья. Она сняла крышку — банка была набита купюрами. Десятки, двадцатки, полтинники. Но главным образом — полтинники.
— Мои сбережения. Каждый вечер пересчитываю. Иначе не усну.
Я забеспокоилась. Держать дома столько наличности небезопасно.
— Ты должна отнести их в банк.
— Банк, скажешь тоже! — Банкам она не верила. — Смотри. — Она сняла с полки книжку и открыла ее — между страницами тоже оказались деньги. — Гоголь, Достоевский. — Снова деньги. — Толстой. — Еще больше денег.
— А ты эти книги читала? — Теперь я чувствовала свое ничтожество не на фоне ее богатства, а на фоне такой грандиозной литературы. — Или они у тебя в качестве копилок?
— Я их все читала. Ты любишь русскую литературу? — лукаво спросила она.
— Ну… да. — Я ее почти не знала, эту русскую литературу, сказала просто из вежливости.
Она улыбнулась:
— Ты англичанка. Смотришь «Лолиту» и думаешь, что знаешь русскую литературу. А теперь прощаюсь. Сейчас «Истэндерз» будут показывать.
— Тебе нравится «Истэндерз»?
— Обожаю. Они там все такие несчастные — в точности как в жизни. Приходи еще. Когда захочешь. Если не захочу тебя видеть — я тебе так и скажу.
Другой человек решил бы, что Ирина говорит это из вежливости, но я-то ее знала!
Доктор оказался прав: выкидыша у меня не случилось. Но через несколько дней после нападения я почувствовала, что сползаю в какую-то черную дыру. Мое восприятие мира все мрачнело и мрачнело, пока я не стала различать только кровожадность людскую и наши тяжкие пороки. Мы разрушаем все, к чему прикасаемся.
Почему я влюбилась в Антона? Почему в него влюбилась Джемма? Почему мы не любим того, кого нужно? Что с нами такое, что мы сами нарываемся на ситуации, к которым абсолютно не готовы, и причиняем боль и себе, и другим? Зачем нам даны эмоции, которыми мы не умеем управлять и которые развиваются в направлении, прямо противоположном тому, что нам действительно нужно? Мы — ходячие конфликты, внутренние разлады на ножках, и если бы люди были машинами, их надо было бы вернуть продавцу за непригодностью.
Почему мы обладаем такой ограниченной способностью приносить радость и неограниченной — причинять боль?
Человечество — это космическое недоразумение, решила я. Чья-то божественная шутка. Космический эксперимент, который оказался неудачным.
То, что я живу, вызывало во мне бурю протеста. Единственное, что еще составляло смысл моего существования, была неизбежная перспектива смерти. Но я носила под сердцем ребенка и была вынуждена жить дальше.
Антон говорил, что эту безнадежность спровоцировала психическая травма, причиненная ограблением; мне надо еще раз показаться врачу. Я возражала: причиной моего жалкого состояния была моя собственная порочность. Антон и слушать не хотел. Он все твердил: «Ты не порочна. Я не любил Джемму, я люблю тебя».
Именно это я и хотела сказать. Почему он не любил Джемму? Почему все должно быть так сложно?
Мне удалось завершить работу над листовкой про шпинат, но, когда агентство нашло мне новых клиентов, я не поехала.
Мне практически не с кем было поговорить. После нашей с Антоном жуткой поездки в Дублин, когда мы все рассказали Джемме, со мной перестали общаться все знакомые мне ирландские девушки в Лондоне — наши с Джеммой общие подруги. Единственная, с кем я была дружна еще до Джеммы, оставалась моя школьная подруга Ники. Но у Ники были свои заботы, она безуспешно пыталась забеременеть от Саймона, который мало того, что ростом не вышел, так еще, оказывается, и бил холостыми.
Антон целыми днями пропадал на работе с Майки: они таскали телевизионных боссов обедать и рыскали в поисках финансирования; водили обедать литературных агентов и рыскали в поисках дешевых сценариев; водили обедать театральных агентов и рыскали в поисках актеров на роли в дешевых сценариях, которые они еще не купили и на постановку которых еще не добыли денег. При мысли об абсурдности происходящего меня начинало тошнить: клясться сценаристу, что актриса уже дала согласие, обещать актрисе, что с деньгами полный ажур, врать телевизионной компании, что есть и сценарий, и режиссер… Но Антон уверял, что без этого не обойтись.
— Никто не хочет первым брать на себя обязательства. Если кто-то уже подписался, тогда все начинают думать, что дело стоящее.
Антон с Майки вертелись как белка в колесе, но ни один проект еще не был запущен в производство.
— Скоро все склеится, — обещал Антон каждый вечер, возвращаясь с работы. — У нас будет хороший сценарий, хорошая актриса, и деньги посыплются как из рога изобилия. После этого к нам выстроится очередь.
Я тем временем проводила целые дни в одиночестве и однажды, когда оно стало совсем уж невыносимым, поднялась наверх к Ирине. Она открыла, и через ее плечо я сразу увидела на столе кипу банкнот..
— Сегодня была получка, — объяснила она. — Входи, посмотри.
— Спасибо. — Я скользнула в комнату. Повосхищавшись хрустящими новенькими купюрами, я принялась изливать душу.
Ирина слушала с интересом, а когда я доплелась до умозаключений, проговорила:
— Ты очень несчастна. — Теперь она по-настоящему зауважала меня.
И только исчерпав все способы отвлечься, я включила компьютер и попыталась найти утешение в своей книге. Я пять лет ее сочиняла, она основывалась на моем опыте работы в пиар-службе в Ирландии. Рабочее название книги было «Кристальные люди», и сюжет в двух словах был такой: химическая компания отравляет воздух в небольшом поселке, девушка из пиар-службы (списанная с меня, но посимпатичнее, поживее и с более густыми волосами) начинает высовываться, поднимает хай, открывает глаза местным жителям и совершает все те подвиги, которые я мечтала совершить в реальной жизни.
В последние четыре года по настоянию исполненных энтузиазма друзей и подруг я только и делала, что рассылала рукопись по литературным агентствам. В трех случаях мне было предложено кое-что изменить. Но« после того, как я переписала ее в соответствии с их рекомендациями, мне было сказано, что „момент для публикации не самый удачный“.
Тем не менее у меня еще теплилась надежда, что мой роман не совсем уж захудалый, и время от времени я продолжала его совершенствовать. Но в тот день я была просто не в силах писать о детях, рождающихся с четырьмя пальцами, и молодых, чистых душой отцах семейств, чахнущих от рака легких. Однако выключать сразу компьютер я не стала. Я сидела перед монитором, отчаянно силясь найти себе занятие. Я набрала: «Лили Райт», затем — «Антон Кэролан», потом — «маленький Кэролан», после чего последовал финал: «С тех пор они зажили счастливо».
Эти слова наполнили меня таким забытым оптимизмом, что я набрала их еще раз, После пятого раза распрямила спину, придвинулась ближе к столу и занесла руки над клавиатурой, как пианист-виртуоз, собравшийся исполнить «Полет шмеля» на главном концерте своей жизни.
Я хотела написать рассказ, в котором все жили бы счастливо, в каком-нибудь вымышленном мире, где случаются хорошие вещи и где все люди добрые. Этот свет надежды был не только для меня. Гораздо важнее он был для моего малыша. Я не могла произвести на свет этого маленького человечка, сгибаемая неизбывным отчаянием. Новая жизнь должна рождаться с надеждой.
И я начала. Я стучала по клавишам, поверяя бумаге то, что меня занимало, и неважно, что это получалось слащаво и сентиментально. Я не думала о том, что это станут читать другие люди; я писала для себя и своего ребенка. В образе главной героини, Мими, я дала себе волю. Она была мудрая, добросердечная, земная и волшебная одновременно — смесь сразу нескольких реальных людей: мудрость у нее была от моей мамы, щедрость — от папы, теплота — от папиной второй жены Вив, а волосы — от Хэзер Грэхем.
В тот вечер Антон вернулся после очередного тяжелого дня — до съемок опять не дошло — и настолько обрадовался, увидев блеск энтузиазма в моих глазах, что сел и стал слушать, что я написала. После этого я каждый вечер читала ему написанное за день. От первой строки до последней книга заняла у меня без малого восемь недель, и в последний вечер, прослушав главу о том, как Мими излечила все деревенские недуги и покинула эти края, Антон смахнул слезу, после чего запрыгал от радости.
— Здорово! — закричал он. — Мне нравится! Это будет бестселлер.
— Тебе все во мне нравится, ты просто пристрастен.
— Конечно. Но богом клянусь, книга потрясающая. Я пожала плечами. Мне сделалось грустно, что я закончила свой труд.
— Дай почитать Ирине, — посоветовал он. — Она в книгах толк знает.
— Она от нее камня на камне не оставит.
— Нет оснований.
И вот, поскольку я еще не была готова объявить эксперимент неудавшимся, я поднялась наверх, постучала в дверь и сказала:
— Я тут книжку написала. Может, прочтешь и скажешь, что ты об этом думаешь?
Она не стала скакать и вопить, как делают в таких случаях большинство людей: «Ого, ты написала книгу!
Вот это да!» Только кивнула, протянула руку за рукописью и с акцентом произнесла:
— Я прочту.
— Только прошу тебя, скажи честно. Не надо щадить мои чувства.
Она смерила меня недоуменным взглядом, и я отступила, мысленно удивляясь, что втравливаю себя в такое унижение. Интересно еще, сколько мне его ждать придется.
Но уже на другое утро, к моему вящему изумлению, Ирина явилась, как всегда, с сигаретой в руке. Она протянула мне рукопись.
— Я прочла.
— И? — Сердце мое екнуло. Во рту мгновенно пересохло.
— Мне нравится, — объявила она. — Сказка, в которой мир устроен по-доброму. В жизни так не бывает. — Она выпустила длинную струю дыма. — Но мне все равно нравится.
— Ну что ж, — обрадовался Антон, — раз Ирине нравится, стоит попробовать.
38
Антон сказал, мне нужен агент. Я не могу просто разослать рукопись по издательствам, поскольку они не работают с авторами, которых никто не представляет. Он позвонил одной знакомой («Тут самое главное — связи») — агенту, у которой он все силился купить сценарии по дешевке. Со свойственным ему энтузиазмом Антон учинил несчастной женщине допрос, как если бы он был прокурором, а она — главным свидетелем защиты. Ее совет заключался в том, что надо найти литагента.
— Только не ее, — пояснил Антон, — она занимается исключительно сценариями. А жаль. Было бы взаимовыгодное дельце. (В бизнесе все зиждется на взаимном интересе.)
Тогда я снова обратилась к трем агентам, которые читали мою первую книжку; и снова они сочли, что «момент для публикации не самый удачный», но просили прислать им новую книгу, если таковая появится. Как и в прошлый раз.
К моменту получения третьего отказа я взбрыкнула и заявила, что больше не намерена заниматься поиском агента; все это действует на меня разрушающе. В ответ Антон купил мне упаковку из шести пончиков и номер «Нэшнл Инкуайер» и стал ждать, пока я успокоюсь. Потом вернул меня в нужную колею, подсунув «Ежегодник мира литературы и искусства».
— Здесь поименованы все до единого литературные агенты на Британских островах. — Он радостно помахал солидным томом. — Переберем по одному, пока не подыщем тебе подходящего.
— Нет.
— Да.
— Нет!
— Да. — Мое упорство его удивило.
— Я этого делать не стану. Если хочешь, занимайся сам.
— Ладно, займусь, — немного язвительно ответил он.
— А я не желаю об этом знать.
— Отлично!
Следующие три месяца он старался скрывать от меня отказы, но я все равно о них знала, ведь книгу присылали обратно, и почтальон с грохотом кидал ее на пол в холле первого этажа. Я была как принцесса на горошине, этот гулкий стук я слышала с самого верха. Думаю, я услышала бы его и с соседней улицы.
— Пришла моя книга, — говорила я.
— Где?
— В коридоре внизу.
— Я ничего не слышал.
Всякий раз я оказывалась права. За исключением одного случая, когда принесли новый каталог «Аргос». И еще одного, когда это оказались «Желтые страницы». И еще одного, когда это был каталог «Некст», который принесли Дурачку Пэдди. (Который, как он доверительно признался Антону, он выписывал только затем, чтобы глазеть на теток в нижнем белье.)
Но всякий раз, как глухой удар на первом этаже (на том месте, где должен лежать коврик для ног, если бы он у нас был) действительно означал возврат моей рукописи, я с обидой и вялой агрессией бросала Антону взгляд, означавший: «Что я тебе говорила!» — и сердце сильнее прежнего обливалось кровью. Антона, однако, это не смущало, и очередное письмо с вежливым отказом небрежно отправлялось в мусорное ведро. Конечно, едва за ним закрывалась дверь, я выуживала его обратно и принималась терзать себя жестокими словами очередного эксперта. Так продолжалось, пока этого не заметил Антон. Тогда он стал брать письма с собой и избавляться от них по дороге на работу.
В отличие от меня он не тратил времени на раздумья о недостатках моего творения. Всегда устремленный в будущее, он просто открывал свой справочник, находил адрес следующего агента, в очередной раз желал моей рукописи удачи и отправлялся на почту, где всех уже знал по именам.
На каком-то этапе я потеряла надежду и сумела отстраниться от происходящего настолько, что стала воспринимать все хлопоты Антона вокруг помойки и почты как его новое хобби.
Так продолжалось до того утра, когда он вошел на кухню с письмом в руке и сказал:
— Больше не говори, что я никогда для тебя ничего не делаю.
— А?
— От агента. Теперь у тебя есть агент.
Я стала читать письмо. Буквы плясали и выпрыгивали за край страницы, но в конце концов я дошла до строчки, которая звучала так: «Буду счастлива представлять ваши интересы».
— Послушай… — Голос мой дрогнул. — Послушай! Она говорит, что будет счастлива представлять мои интересы. Счастлива! — И я разрыдалась над письмом, так что чернильная подпись Жожо расплылась.
Мы с Антоном поехали в ее контору в Сохо. Это было меньше чем за две недели до рождения Эмы, так что этот визит в некотором смысле был затеей небезопасной — все равно что загрузить в клетку и перевозить с места на место больного слона. Но я была рада, что поехала.
Агентство «Липман Хейг» оказалось большой, оживленной конторой с волнующей атмосферой, а лучшей его представительницей являлась Жожо Харви. Она была просто потрясающая. Сгусток энергии, ослепительной красоты женщина, она бросилась нам навстречу так, словно мы были ее давние-давние друзья, с которыми она сто лет не виделась. Мы с Антоном оба мгновенно в нее влюбились.
Она сказала, что книжка ей очень понравилась, и другим в агентстве тоже, что она очень милая… Я сияла — до того момента, как она остановилась и произнесла:
— Договоримся так. Не хочу вводить вас в заблуждение.
Сердце камнем ухнуло вниз. Терпеть не могу, когда люди начинают говорить со мной о честности. Это всегда плохая новость.
— Продать ее будет нелегко, поскольку она написана как детская, а тема — вполне взрослая. Ее трудно отнести к конкретной категории, а издатели не любят неопределенности. Они народ боязливый, всего нового боятся.
Она посмотрела на наши скисшие физиономии и улыбнулась.
— Эй, выше нос! В ней определенно что-то есть. Я вам позвоню.
А потом наступило четвертое октября, и все изменилось окончательно и бесповоротно. Приоритеты оказались мгновенно пересмотрены; все в этом списке спустилось на нижние строчки, а первую безоговорочно заняла Эма.
Никогда в жизни я не любила никого так, как полюбила ее; и меня никто так не любил, как она, даже родная мать. От моего голоса она переставала плакать и начинала глазами искать мое лицо — даже тогда, когда еще толком не умела видеть.
Каждая мать считает своего малыша самым красивым созданием на свете, но Эма в самом деле была красавицей. Как Антон, она была смуглая и появилась на свет с шелковистыми черными волосиками. В ней не было и намека на мою белую кожу и голубые глаза. «Ты уверена, что это твой ребенок?» — на полном серьезе спрашивал Антон.
Больше всех она была похожа на мать Антона — Загу. Вот почему мы решили записать ее на югославский лад, хотя сначала хотели назвать Эммой.
Она все время улыбалась, иногда смеялась во сне и была самым аппетитным существом на свете. Перетяжки у нее на ножках были неотразимы. Она восхитительно пахла, была восхитительна на ощупь, восхитительно выглядела и издавала восхитительные звуки.
Это была позитивная сторона.
Но была и негативная. Став матерью, я никак не могла оправиться от шока. Я оказалась совершенно не готова к материнству. Это бы и ничего, но, против своего обыкновения, я как раз решила подготовиться и прошла курсы дородовой подготовки и материнства. Напрасный труд. Эффект от этих занятий был едва различим.
Напуганная до смерти ответственностью за этот крошечный комочек жизни, я трудилась, как никогда в жизни. Особенно сложным для меня стало полное отсутствие каких-либо перерывов. Вообще. У Антона хотя бы была работа, и он каждый день куда-то ехал, я же оставалась родительницей семь дней в неделю по двадцать четыре часа в сутки.
Насчет кормления грудью: внешне оно выглядит чем-то восхитительно безмятежным. Если, конечно, не считать тех случаев, когда женщина пытается кормить на людях, но так, чтобы ее грудь никто не видел. Меня никто не предупредил, что это больно — по сути дела, настоящая пытка. И это — еще до того, как у меня начался мастит, сначала в одной груди, затем в другой.
Временами Эма ставила нас в тупик: ее покормили, сменили памперсы, дали срыгнуть, побаюкали, но она все равно голосила. В других случаях мы ставили в тупик сами себя: мы всегда жаждали, чтобы она побыстрей уснула, но если она спала слишком долго, начинали беспокоиться, пугать себя, что у нее менингит, и будили.
Наша квартира, которая и в лучшие-то времена не отличалась чистотой, превратилась в настоящий бедлам. По всей спальне валялись огромные пакеты памперсов, на всех поверхностях сушились ползунки, целые стада мягких игрушек таились на ковре в ожидании, когда я попадусь в ловушку, у меня на ноге не проходил синяк, поскольку всякий раз, идя по коридору, я натыкалась на тормозной рычаг коляски.
Где-то посреди тумана двадцатичетырехчасового рабочего дня, бессонных ночей, растрескавшихся сосков (у меня) и колик в животике (у Эмы) до меня дошла новость: Жожо удалось продать мою книгу известному издательскому дому под названием «Докин Эмери». Контракт был на две книги, за каждую обещали аванс в четыре тысячи фунтов. От одного сознания, что у меня появился издатель, я пришла в безумный восторг. Точнее сказать, это произошло, когда я собралась с силами. Четыре тысячи фунтов были огромной суммой, но, конечно, не той, которая может изменить всю твою жизнь, как мы надеялись. Казалось, мы обречены всю жизнь прожить в бедности, тем более что игровая программа «Последний герой», снятая продюсерской фирмой Антона и Майки, прибыли не принесла и, уж конечно, не вызвала у потенциальных спонсоров желания наперебой снабжать их деньгами.
Последовал визит в «Докин Эмери» и знакомство с моим редактором Таней Тил. Тридцати с небольшим лет, резковатая, но симпатичная. Она сказала, книга выйдет в январе будущего года.
— Только в январе? — До этого срока был еще целый год, но я пребывала не в том состоянии, чтобы качать права, потому что мало того, что ничего не смыслила в издательском деле, так еще и грудь у меня потекла, и я боялась, что Таня это заметит. Перед тем как к ней ехать, у меня даже не нашлось минутки принять душ, и я ограничилась тем, что протерлась влажными салфетками. Сейчас, немытая, я ощущала всю свою неполноценность.
— Январь — хорошее время для дебюта, — сказала Таня. — Книг выходит мало, и у вашей симпатичной повести будет больше шансов оказаться замеченной.
— Ясно. Спасибо.
Потом очень долгое время ничего не происходило. Примерно с полгода. Потом, как гром среди ясного неба, раздался звонок. Звонил некто Ли, он хотел знать, когда можно подъехать сделать снимок для обложки. Я запаниковала.
— Я вам перезвоню. — Я положила трубку в полном замешательстве. Какая я? Какой я хочу быть, чтобы люди меня воспринимали?
— Что? — спросил Антон.
— Какой-то тип приедет меня фотографировать на обложку. Мне надо что-то сделать с волосами. Я не шучу, Антон, мне правда нужно сделать пересадку — как у Берта Рейнольдса. Надо было давно это сделать! И одежда! Мне требуется что-то новое. И ногти, Антон, ты только посмотри на мои ногти!
Я отправилась в город и потратила полдня и неоправданно много денег на стрижку и окраску волос (трансплантацию делать не стала — Антон меня отговорил), покупку трех новых топов, пары джинсов, новых сапог и кое-какой краски для лица, которая на деле придала моей физиономии дурацкий блеск и маслянистость. А когда я ее стерла, то задела край рта и размазала помаду через всю щеку, отчего сделалась похожей на жертву автомобильной аварии.
— Катастрофа какая-то! — простонала я, обращаясь к Антону. — А сапоги я зачем купила? Они же в кадр не попадут!
— Неважно, ты будешь знать, что на тебе новые сапоги, и они придадут тебе уверенности. Побудь здесь, дорогая, я схожу за Ириной.
Он ушел и через несколько минут вернулся с соседкой.
— Ты в косметике спец, — сказал он ей. — Сможешь накрасить Лили для фото? Сделаешь ее красивой, а?
— Чудеса не по моей части. Сделаю, что смогу.
— Спасибо, Ирина, — пролепетала я.
Утром того дня, когда должна была состояться съемка, она зашла к нам перед работой, каким-то новомодным скрабом содрала с моего лица кожу с такой силой, словно драила пол на кухне, выщипала мне брови до голой кожи, затем намазала меня устрашающим слоем косметики, такой яркой, что Эма уставилась на меня в испуге.
— Все в порядке, солнышко, это я, мама, — выдавила я.
От этого по детскому личику градом покатились слезы — кто этот клоун с голосом, как у мамы?
Ирина и Антон с Эмой ушли. Антон взял девочку с собой на работу, поскольку съемка могла растянуться на много часов, а сидеть с ней было некому.
Потом появился фотограф. Молодой и спит с кем попало — это было видно по его физиономии. Он был увешан тоннами железа, которые ему помог поднять на наш этаж Дурачок Пэдди. Я бы предпочла, чтобы он этого не делал — станет еще клянчить у Ли деньги, но мне удалось без лишних церемоний выставить его за дверь.
Ли шумно опустил на пол несколько черных ящиков и огляделся.
— Только вы да я? А гримеров не будет?
— Хм-ммм, нет, подруга уже сделала мне макияж, я не знала, что понадобятся…
— Нет? Обычно приглашают профессиональных парикмахеров и гримеров. Фотография автора имеет колоссальное значение. Реализация книги от нее очень зависит.
— Что вы… Я хочу сказать, разве это не от самой книги зависит?
Он хмыкнул:
— . Вы еще молодая, многого не понимаете. Сами подумайте: ведь на телевидение только симпатичных писателей приглашают. Если автор — крокодил какой-нибудь, ее никто и не позовет. С такими издатели иногда даже идут на уловки — ну, например, говорят журналистам, что она затворница и не любит камеры.
Не может быть! Или может?
— Говорю вам, — продолжал он. — Вы, Лили, вполне симпатичная, но рука профессионала вам бы не помешала. Поэтому я и спросил про гримера. Я, конечно, подретуширую, что смогу. Для вас я уж постараюсь.
— Хм-мм… Спасибо.
Он оглядел мою гостиную, которую я вылизала до блеска, присвистнул и горько засмеялся.
— Мечтой фотографа не назовешь, да? Тут особо и не развернешься.
— Кх-хх…
— Да уж, — вздохнул он, — но студию для вас, конечно, никто оплачивать бы не стал. Вот что я вам скажу, сделаем парочку снимков здесь — на всякий случай, — а потом выйдем на улицу и попробуем там что-нибудь изобразить. Это же рядом с Хэмпстед-хитом, да?
— Да. — Это была большая ошибка. Выражаясь словами Джулии Роберте, роковая ошибка.
Почти час он устанавливал оборудование — зонтики, фонари, треноги, — а я сидела на краешке дивана и пыталась мыслительным усилием остановить испарение косметики с моего лица. Наконец можно было начинать.
— Сделайте сексуальное лицо, — приказал он.
— Э-э…
— Думайте о сексе.
Секс? Я о нем слышала, в этом я почти не сомневалась.
— Ну давайте же, сексу, сексу!
Я игриво улыбнулась, но оказалось, что его молодость, явная гетеросексуальная ориентация, а более всего — его бесстрастная оценка моей внешности повергли меня в робость.
— Подбородочек повыше. — Он приник к объективу и хмыкнул себе под нос. Пробурчал что-то смешное, потом сказал: — Расслабьтесь! У вас такой вид, будто вы стоите перед расстрельным взводом.
Он несколько раз сменил линзы и переставил свет, так что «парочка снимков на всякий случай» затянулись еще на час, после чего мне пришлось пятнадцать минут тащиться за ним до парка, сгибаясь под его треногой и одновременно силясь поддержать разговор. Накануне я почти не спала, и беседа давалась мне с трудом.
— Вы многих писателей фотографировали?
О да, сотни. Кристофера Блойнда, например. Или Миранду Ингланд. Классная, да? Мечта фотографа. Ее при всем желании плохо не снимешь. Чтобы ее снять, меня в Монте-Карло отправили. До Ниццы первым классом, дальше — вертолетом. — Как нарочно, эти слова он произнес ровно в тот момент, когда мы тащились по разукрашенному граффити железнодорожному мосту, и от такого контраста Ли расхохотался. — Из одной крайности в другую, да, Лили?
В парке Хэмпстед он с прищуром огляделся, потом оживился.
— Давайте-ка полезайте на дерево.
Я подождала, когда он рассмеется. Ведь это была шутка — или нет?
Судя по всему, нет.
Он сомкнул руку «в стульчик», подставил мне, и я взгромоздилась на сук почти в двух метрах от земли. Мне надо было стоять, обхватив руками ствол. И при этом улыбаться.
— Теперь смотрим на меня, вот так, волосы всклокочены ветром, да, и облизните губы…
Если б у меня был двойной подбородок и я бы сидела дома на диване, а меня снимали снизу — на кого бы я была похожа? На индюшку. На жабу. Очаровательную толстую жабочку.
— Думайте о сексе, сделайте сексуальный взгляд. Взгляд сексуальный!
— Еще погромче, — проворчала я. — В Казахстане еще не слышали.
— Взгляд сексуальный! — продолжал вопить он. — Еще сексуальнее, Лили!
Возле нас остановилась стайка мальчишек, они откровенно потешались.
— Теперь немного по-другому, Лили. Спускайтесь и будете висеть, держась за сук.
Я сползла вниз и обнаружила, что поцарапала новые сапоги о кору. Мне захотелось заплакать, но времени на слезы не было — Ли снова изобразил руками «стульчик», чтобы я дотянулась до сука и повисла на нем, как мартышка.
— Смотрим на меня и весело смеемся. — Ли как безумный кудахтал, желая меня воодушевить. — Ну же, смеемся! Ах-ха-ха-ха-ха! Вот так. Качаемся на дереве, веселимся до упаду, головку назад — и сме-ем-ся. Ах-ха-ха-ха-ха!
Плечи у меня болели, ладони взмокли и скользили, лицо не слушалось, новые сапоги испорчены, но я покорно смеялась, и смеялась, и смеялась.
— Ах-ха-ха-ха-ха! — не успокаивался он.
— Ах-ха-ха-ха-ха! — изобразила я.
— Ах-ха-ха-ха-ха! — изобразили мальчишки.
В тот момент, как у меня мелькнула мысль, что хуже уже не будет, начал накрапывать дождь. Я подумала, вот хорошо, теперь мы пойдем домой. Но — ничего подобного.
— Дождь пошел? — Ли задрал голову. — Что ж, это неплохо. Необычно. Романтика! Давайте-ка посмотрим, что нам еще придумать?
Я заметила, как один из мальчишек отсылает сообщение по телефону. Интуиция подсказывала, что он вызывает подкрепление.
— Давайте пройдем выше по склону, — предложил Ли. — Может, там что интересное есть.
Мокрая, злая и увешанная его железками, я поплелась за ним вверх по дорожке, затем обернулась в надежде, что мальчишки отстали, но как бы не так. Они двигались на почтительном расстоянии, но не расходились. Или это у меня разыгралось воображение, или их полку действительно прибыло.
Возле скамейки Ли остановился.
— Будем работать здесь.
Я, потная и запыхавшаяся, опустилась на скамейку. Слава богу, хоть посидеть дадут.
— Лили, мне нужно, чтобы вы стояли.
— На скамейке?
— Не совсем.
— Не совсем?
Он помолчал. Я приготовилась к чему-то ужасному.
— На спинке скамьи, Лили. Как канатоходец. Это будет уникальный снимок.
Онемев от ужаса, я уставилась на него.
— В издательстве сказали, что снимки должны быть необычными.
Я сдалась. Пришлось. Не станешь же создавать себе репутацию «трудного» автора.
— Не уверена, что удержусь.
— А вы попробуйте.
Я взобралась наверх под пристальными взорами школьников. До меня долетали их слова — они спорили, кто меня переплюнет.
Одну ногу я поставила на спинку скамьи, но это было самое легкое. Затем, к моему удивлению, я поставила туда и вторую — и вот уже я стою на узком бруске.
— Лили, прекрасно! — заорал Ли и судорожно защелкал. — Глаза на меня, думать о сексе…
Среди мальчишек началось оживление. Я подозревала, что они открыли тотализатор — как долго я удержусь.
— Лили, одну ногу поднимите! — прокричал Ли. — Стойте на второй, руки в стороны, как будто вы летите!
На какую-то долю секунды мне это удалось. Я застыла в воздухе в позе летящей птицы и тут увидела, что на горке собралось столько мальчишек, что со стороны можно было принять это за рок-концерт на открытом воздухе. Тут я качнулась и грохнулась оземь, подвернув при этом запястье и, что еще хуже, перепачкав новые джинсы.
Дождь уже лил вовсю, я а лежала почти что носом в грязи и думала: «Я писатель. Почему же я стою на карачках в грязи?»
Ли подошел и помог мне встать.
— Еще несколько снимков, — бодро объявил он. — Мы уже почти добились желаемого.
— Нет! — тонким, дрожащим голоском возмутилась я. — По-моему, уже хватит.
Всю обратную дорогу я с трудом сдерживала слезы унижения, разочарования и усталости, а вернувшись домой, сразу легла спать.
39
Потом снова наступила тишь и гладь. В какой-то момент мне прислали макет обложки, потом корректуру, чтобы исправить ошибки, обилие которых настораживало. К этому времени мне уже полагалось работать над второй книгой. Я, конечно, делала несколько заходов, но я испытывала постоянную усталость. Антон старался меня приободрить, но, будучи измотан не меньше моего, тоже быстро выдохся.
Настал день, когда прислали окончательный макет, я была растрогана до слез. Если учесть, что в свое время меня взволновало появление моей фамилии в телефонном справочнике, то, увидев и держа в руках книгу с моим именем на обложке, я испытала подлинное потрясение. Все эти слова — слова, написанные мною — не кем-то — и напечатанные теперь другими людьми, наполняли меня гордостью и удивлением. Конечно, это переживание было не сравнить с рождением ребенка, но на второе место я бы его смело поставила.
В качестве фотографии автора шел снимок, сделанный самым первым — я сижу у себя на диване и смотрю прямо в камеру. У меня фиолетовые круги под глазами и двойной подбородок, которого у меня на самом деле нет, в этом я была абсолютно уверена. Вид несколько нервозный. Не самый удачный снимок, но уж куда лучше, чем тот, где я вишу на дереве и делаю «Ах-ха-ха-ха-ха!».
В тот вечер, ложась спать, я обнаружила на подушке книгу, она лежала под одеялом так, что было видно только название; ее положил туда Антон, и я уснула, обнимая свое творение.
В магазинах книга появилась пятого января, и когда утром того дня я проснулась (в четвертый раз), то у меня было ощущение, какое испытывает ребенок в день своего рождения. Наверное, мои ожидания были чуточку чрезмерны; это было балансирование на тонком канате, когда радостное ожидание может в одно мгновение превратиться в горькое разочарование. Антон принес мне чашку кофе со словами:
— Доброе утро, госпожа писательница.
Я оделась, а он продолжал:
— Прошу меня извинить, Лили Райт, но кто вы по профессии?
— Писатель!
— Простите, мэм, я провожу кое-какое исследование. Вы не могли бы сказать, кем вы работаете?
— Я писательница. Мои книги издаются.
— Так вы — та самая Лили Райт?
— Писательница Лили Райт? Да, это я.
И мы с дружным смехом повалились на постель.
Эме передалось наше веселье, она разразилась длинной нечленораздельной тирадой, потом шлепнула себя по пухлым коленкам и весело засмеялась.
— Сообщи ей вести с фронтов, — сказал Антон. — Давай-ка собирай ребенка, пойдем посмотрим на второе твое детище.
Я разложила коляску, и мы торжественно прошествовали до ближайшего книжного магазина, который, как нарочно, оказался в Хэмпстеде.
— Мы идем в гости к маминой книжке, — сказал Антон дочке.
Та была в восторге оттого, что папа оказался дома посреди недели. Она безудержно лопотала и радовалась.
— Вот именно.
Мы пребывали в радостном возбуждении. Утро выдалось холодное и солнечное, и мы шагали, преисполненные сознанием важности. Мне предстояло увидеть на прилавке свое первое произведение — вот это событие!
Я вошла в магазин и так вытянула шею, что стала похожа на гусыню, а на лице у меня сияла счастливая улыбка. Где же она?
На виду книга выставлена не была, и я подавила разочарование. Таня мягко объясняла мне, что поскольку моя книжка «небольшая», то ее не будут выставлять на главные витрины. Но я все же надеялась…
Однако и на полке «Новых поступлений» «Мими» не оказалось. Как и на столах «Недавних публикаций». Слегка ускорив шаг, я оставила Антона с коляской, а сама устремилась на поиски. Я обшарила весь магазин, двигаясь все быстрее и быстрее, голова моя вращалась, как перископ, а волнение все нарастало. Книги нигде не было. Хотя в магазине было выставлено не меньше нескольких тысяч книг, свою я бы узнала мгновенно. Если бы она среди них была…
Дойдя до отдела книг по психологии, я резко остановилась и поспешила назад к Антону. Я отыскала его у стойки справочной.
— Нашла? — быстро спросил он.
Я покачала головой.
— Я тоже. Не волнуйся, сейчас спросим. — Он кивнул в сторону мрачного вида юноши, вперившегося в экран компьютера и совершенно игнорирующего наше присутствие. Немного подождав, Антон прокашлялся и сказал: — Прошу извинить, что отвлекаю, но я ищу одну книгу.
— Вы пришли по адресу, — бесстрастно ответил юнец и повел рукой в сторону моря книг, выставленных в зале.
— Да, но я ищу книгу под названием «Колдунья Мими».
Небрежно постучав по клавиатуре, юнец ответил:
— Нет.
— Что — нет?
— Мы ее не заказывали.
— Почему?
— Политика руководства.
— Но это прекрасная книга, — сказал Антон. — А вот ее автор! — Он показал на меня.
Я радостно закивала — вот она я, я ее написала!
Но вместо того чтобы восхититься, юнец лишь повторил: «Мы ее не заказывали», — и уставился на стоящего за Антоном покупателя. Смысл был ясен: «Отвалите!»
Мы продолжали стоять перед ним, как золотые рыбки, безмолвно открывая и закрывая рот, от изумления не в силах двинуться с места. Все должно было быть совершенно иначе! Я, конечно, не рассчитывала, что меня пронесут на руках через полгорода, но и не считала неосуществимой надежду обнаружить свою книгу в продаже. В конце концов, если не здесь, где еще мне ее искать? В магазине компьютерной техники? В химчистке?
— Прошу прощения, — сказал Антон, когда следующий покупатель получил ответ на свой вопрос.
Юнец с изумлением обнаружил, что мы еще тут.
— Мы не могли бы поговорить с управляющим?
— Вы с ним и говорите.
— А-а. Как мы могли бы повлиять на ваше решение не закупать эту книгу?
— Никак.
— Но это прекрасная книга! — не унимался Антон.
— Поговорите с издательством.
— А-а. Ладно.
Меня приятно удивило, что я расплакалась только на улице. Я даже была горда собой.
— Говнюк, — сказал Антон, весь красный от унижения. Мы быстро шагали в сторону дома. — Заносчивый маленький говнюк. — Он стукнул ногой по урне и сильно ударился. Я снова разрыдалась.
— Говнюк, — прохныкала я.
— Говнюк, — донеслось из коляски.
Мы с Антоном одновременно повернулись друг к другу. Наши лица враз оживились. Ее первое настоящее слово!
— Вот правильно, — пропела я, наклонившись к ребенку. — Он говнюк.
— Разговенный говнюк, — снова разозлился Антон. — Как придем, сразу звоним в издательство.
— Говнюк, — снова проговорила Эма.
— Ты уже это сказала, малышка.
Через двадцать минут мы были дома. Я позвонила прямиком Тане. Меня все еще била дрожь.
— Можно поговорить с Таней?
— Кто спрашивает?
— Лили Райт.
— А по какому вопросу?
— Ой. — Чудеса! — По вопросу о моей книге.
— Напомните, как она называется?
— «Колдунья Мими».
— Пожалуйста, еще раз ваше имя? Лейла Райан?
— Лили Райт.
— Либби Уайт. Минуточку.
Через две секунды Таня уже была на проводе.
— Извините мою ассистентку. Она здесь временно, не совсем в курсе. Как поживаете, дорогая?
Запинаясь и стараясь не выдать своего негодования, я поведала о случившемся в магазине. Таня заворковала, стараясь меня утешить.
— Мне очень жаль, Лили, правда. Мне очень нравится ваша книга. Но в стране ежегодно издаются сто тысяч новых книг. Они не могут все быть бестселлерами.
— Я и не рассчитывала, что моя книжка станет бестселлером. — По правде сказать, я, конечно, надеялась…
— Давайте посмотрим, как обстоит дело. Тираж вашей книги пять тысяч экземпляров. Такие авторы, как Джон Гришэм, издаются тиражом в полмиллиона. Поверьте мне, Лили, ваша книжка поступила в продажу, но, возможно, не во все магазины.
Я передала наш разговор Антону.
— Плохо работают. Где реклама? Где интервью и презентации?
— Их не будет, — безразличным тоном ответила я. — Забудь об этом, Антон, ничего этого не будет. Будем жить, как жили.
Но я недооценила его энергии.
С неделю спустя он пришел с работы сияющий.
— Договорился: тебе устроят встречу с читателями, будешь автографы раздавать.
— Что?
— Миранду Ингланд знаешь? Из самых крупных авторов «Докин Эмери»? Так вот, скоро выходит ее новая книга, на той неделе в четверг в семь часов она будет ее подписывать в магазине в Вест-Энде. Я уговорил Таню организовать двойную презентацию: она — и ты! Миранда — это величина, к ней толпы набегут, получат у нее автограф, а тут мы! Попались, голубчики?
— О боже! — Я так и ахнула. — Ты чудо! — Но меня мучил вопрос: а как же другие писатели? У которых нет Антона? — За это, молодой человек, ты сегодня будешь иметь секс на твой вкус.
Господи, как мы смеялись!
40
В тот вечер, когда я должна была давать автографы, мы с Антоном приехали в магазин неприлично рано. В витрине красовался снимок Миранды Ингланд — почти такой же огромный, как портрет Председателя Мао на площади Тяньаньмынь, — в окружении ее книг — тысяч несколько, не меньше. Был там и плакат с моей физиономией. На-а-много меньше. Такую фотографию впору на паспорт лепить.
В магазине висели еще несколько портретов Председателя Миранды, и, хотя до начала оставалось еще минут двадцать, уже собралась очередь. В основном женщины, все в нездоровом возбуждении.
Без одной минуты семь подкатил серебристый «мерс», и появилась Миранда с небольшой свитой. Она приехала с прямого эфира Би-би-си и была в сопровождении мужа Джереми, рекламного агента по имени Отали и нашего общего с ней редактора — Тани Тил. Таня чмокнула меня и ободряюще сжала руку. Миранда от дверей увидела разбухающую на глазах толпу. Собралось уже человек семьдесят — некоторые, похоже, приехали целыми группами, наверное, на автобусах.
— Черт, — буркнула она. — Мы тут до ночи проторчим. — Она повернулась к Отали. — Добрый полицейский и злой полицейский, идет?
О чем это они?
Едва мы переступили порог, как с головокружительной скоростью через весь магазин к нам подлетел молодой человек. Он резко затормозил прямо перед Мирандой и представился — Эрнест, менеджер мероприятия.
— Для меня большая честь с вами познакомиться. — Он буквально поклонился, коснувшись лбом руки Миранды. — Все эти люди собрались ради вас. — Он сделал жест в сторону фанатов. — Чем вас угостить? Мы слышали, вы любите австралийское печенье «Тимтам», мы для вас специально заказали.
Отали подтолкнула меня вперед.
— А это вторая сегодняшняя именинница, Лили Райт, она будет подписывать свою книжку «Колдунья Мими».
— Ах да, сейчас достанем. — По его голосу можно было понять: «Из запечатанной кладовки, где они у нас убраны с глаз долой, пятнадцать метров под землей, под грудой ядерных отходов».
Миранду провели сквозь толпу к столу, и по мере ее продвижения уровень шума в помещении заметно нарастал, стали слышны возгласы и даже визг. Оставленные за пределами магического круга, мы с Антоном переглянулись и пожали плечами.
— Вижу твой стол, — сказал он. — Иди и сядь.
Он провел меня к маленькому неприметному столику с крохотной табличкой, на которой стояло мое имя и название книги. Появилась и небольшая стопка книжек.
В ожидании, когда ко мне кто-нибудь подойдет — хоть кто-нибудь! — я следила за Мирандой и изо всех сил старалась не показать душившей меня зависти. Вокруг нее суетился весь персонал магазина, целая армия, без устали подтаскивая новые стопки книг и выстраивая их в заранее условленном порядке. Со стороны это было похоже на то, как художнику видится процесс строительства пирамид.
Отали регулировала очередь, выстраивала народ в затылок и раздавала карточки.
— Откройте книгу на странице, где будет стоять автограф, и вложите туда карточку с четко написанным вашим именем, — гремела она. — Никаких старых книг! — грозно предостерегала она. — Старые книги Миранда подписывать не будет, только новую. Вот вы, мадам, — набросилась она на женщину, волокущую пухлый пластиковый пакет, — если у вас в сумке есть старые издания — немедленно их уберите. У Миранды нет времени их подписывать.
— Но это любимые книги моей дочери, она их читала, когда лечилась от нервного расстройства…
— Она ничуть не меньше обрадуется автографу на новой книге. — Отали выудила из стопки новый роман и водрузила его поверх всего. На меня эта Отали производила жуткое впечатление, но дама хоть и опешила, но безропотно повиновалась и теперь лишь переставляла ноги вместе со всей очередью.
— Никаких посвящений! — орала Отали, шагая вдоль очереди. — Никаких поздравлений с днем рождения, никаких специальных просьб. Не просите Миранду ни о чем, кроме надписи, адресованной вам.
Несмотря на террор, учиненный Отали, в зале царила праздничная атмосфера, время от времени до меня долетали восторженные комментарии поклонниц Миранды:
— …даже не верится, что я вас вижу…
— …Помните, как у вас в «Маленьком черном платье» она обнаруживает, что ее парень надел ее трусики? Так вот, со мной было точно так же, и у меня это тоже были самые любимые трусики…
— Вы уж не сердитесь на моего пресс-секретаря, — вновь и вновь повторяла Миранда. — Я бы с удовольствием проболтала с вами всю ночь, но она у меня такая строгая…
Ах, вот оно что, осенило меня: добрый полицейский и злой полицейский.
Многие отходили от Миранды, утирая слезы, а те, что стояли в конце, спрашивали:
— Какая она?
— Славная! — отвечали счастливчики. — Такая же славная, как ее книги.
Ко мне по-прежнему не подошла ни одна живая душа.
— Отойди! — зашипела я на Антона. — Ты меня загораживаешь, люди меня не видят.
И вдруг… ко мне подошел какой-то человек! Он шел прямо на меня, исполненный решимости. Я просияла счастливой улыбкой. Очень счастливой — это же мой первый поклонник!
— Добрый вечер!
— Да, — насупился он. — Я ищу отдел документальных детективов.
Я застыла, уже занеся руку над стопкой «Мими». «Он, наверное, думает, я здесь работаю».
— Документальные детективы, — нетерпеливо повторил он. — Где они у вас?
— На улицу выйдешь — их там полно, — тихонько буркнул Антон.
— Хм-мм… — Я повертела головой по сторонам. — Точно не знаю. Может, вам к столу справок подойти?
Что-то пробурчав насчет безмозглых разгильдяев, он стремительно двинулся прочь.
В очереди к Миранде тем временем праздничная обстановка набрала градус, кто-то даже открыл шампанское. Откуда ни возьмись, появились бокалы, и воздух наполнился звоном стекла. Но на моей «половине» магазина, как в кино с разделенным экраном, продолжало царить запустение, дул холодный ветер, пронося мимо пучки перекати-поля, а затем и вовсе раздался похоронный звон. Во всяком случае, впечатление у меня было такое.
Вспышки фотокамер наполняли пространство вокруг Миранды серебристым светом. Одна из групп, прибывших на автобусе, фотографировалась в полном составе — два ряда хихикающих вертихвосток, расположившихся, как на снимке спортивной команды.
И тут меня заметили! Трое из этой группы, голова к голове, встали прямо передо мной и принялись меня изучать, как какую-нибудь зверушку в зоопарке.
— Это еще кто такая?
Одна прочла мою табличку.
— Лили какая-то. Кажется, тоже какую-то книжку написала.
Я изобразила ободряющую улыбку, но как только до них дошло, что я живая, они попятились. Вперед выступил Антон.
— Это молодая писательница Лили Райт, а вот ее замечательная книга.
Он раздал им по книжке — посмотреть.
— Антон! — Я была в ужасе.
— Что скажешь? — спрашивали друг у друга девицы, словно меня тут не было.
— Не-а, — решили они. — Не-а. — И они направились к выходу, восклицая: — Не могу поверить, что только что общалась с Мирандой Ингланд!
Мы с Антоном обменялись жалкими улыбками. На стороне Миранды уже, кажется, начались танцы.
Потом ко мне подошла пожилая дама. После предыдущего пинка я не стала спешить совать ей в руку свою книжку. И оказалась права…
— Вы не подскажете, милочка, где тут отдел искусства и ремесел? — У нее было что-то странное с зубами, они будто двигались вверх-вниз. Вставная челюсть, догадалась я. Может, и не своя.
— Извините меня, — сказала я. — Я здесь не работаю.
— А что вы тогда тут сидите? Только людей с толку сбиваете! — Сосредоточиться на том, что она говорит, было сложно, поскольку ее зубы как будто жили своей жизнью. Это было все равно что смотреть плохо дублированный фильм.
Я объяснила.
— Так вы писательница? — Она оживилась. — Это же чудесно!
— Вы так считаете? — Я уже начала в этом сомневаться.
— Да, дорогая, моя внучка тоже замечательно пишет и мечтает издаваться. Дайте-ка мне свой адрес, я пришлю вам рассказы Ханны, а вы сможете их пригладить, отдать своему издателю, и он их напечатает.
— Да, но они могут и не…
Я умолкла. Как в замедленной съемке, дама взяла в руки экземпляр «Мими» и оторвала здоровенный клок от задней обложки. Я повернулась к Антону — он был шокирован не меньше моего. Затем бабушка протянула клок бумаги мне вместе с ручкой.
— И индекс, пожалуйста, не забудьте. Антон снова шагнул вперед.
— Может, вы хотели бы приобрести книгу Лили? От такой наглости бабушка вознегодовала:
— Я пенсионерка, молодой человек! Давайте адрес, и я пойду искать книги по гобелену.
Антон с горечью смотрел ей вслед.
— Старая идиотка! Ты вот что, рваную спрячь вниз, а то еще платить заставят. И давай-ка пойдем домой.
— Нет! — Я была готова сидеть там вечность, даже если бы зал наполнился роем смертоносных пчел, а я почему-то оказалась перемазана медом. Антон для меня постарался, и я не стану платить ему черной неблагодарностью.
— Лили, тебе не нужно здесь торчать ради меня, — сказал он. — Я только скажу Отали, что мы уходим.
Даже Антон растерял свой оптимизм. Да, плохи мои дела.
Подошла Отали.
— Подпиши эти книжки и можешь идти. Подписанные экземпляры магазин нам вернуть не сможет.
Я начала надписывать скромную стопку книг, но тут меня заметил Эрнест, ползающий на коленях перед Мирандой и только что не целующий ее ноги. Он выпрямился и подскочил ко мне.
— Достаточно! Больше не подписывайте! Нам их некуда будет деть.
Мы оставили сборище распивающим шампанское, Миранда продолжала подписывать книги, которые, как вавилонская башня, громоздились до самого неба.
41
К концу января все закончилось; книга прошла абсолютно незамеченной. Ничего так и не произошло, и по окончании самого напряженного месяца в моей жизни я поняла, что и не произойдет. Я стала издающимся автором, но, если не считать крошечной — и не заметишь — рецензии в «Айриш тайме», это ровным счетом ничего не значило. Моя жизнь никак не изменилась, и надо было привыкать к этой мысли.
Я пыталась приободрить себя рассуждениями типа: «Я попала в жуткую аварию, лишилась рук и ног, мою сестру с приятелем выкрали террористы, а у моего ребенка ненормально большая голова».
Такой способ я применяю, когда чувствую себя страшно несчастной: я тут же представляю себе, что случилась ужасная катастрофа, и теперь я могу сказать: «Раньше я была необыкновенно удачливой, но сама этого не понимала. Все бы теперь отдала, чтобы повернуть время вспять». Идея в том, чтобы то, что некогда казалось скучной обыденностью, предстало вдруг в виде лучезарной утопии. Как правило, в результате я начинаю испытывать признательность к тому, что имею.
Я пребывала в унынии, и когда спустя несколько дней позвонил мой отец, оказалось нелегко изображать бодрость духа. Но это было не обязательно: у моего папы бодрости на десятерых хватит.
— Лили, детка моя! — вскричал он. — У меня для тебя отличные новости. Подруга Дебс — Ширли, ты ее знаешь — высокая, худенькая пташка — прочла твою книжку и нашла ее гениальной. Специально к нам приезжала и все никак успокоиться не могла. — Для пущего эффекта он понизил голос. — Она понятия не имела, что ты моя дочь, как-то не догадывалась. В ее книжном клубе планируется чтение «Мими», и когда она узнала, что я твой отец, то совсем потеряла голову — улавливаешь, о чем я? Она просит автографов.
— Э-э, замечательно, спасибо, пап. — Хоть это и был единичный случай, но настроение у меня немножко поднялось.
Не было нужды спрашивать, почему не Дебс, а он сообщает мне эту новость: Дебс бы скорее повесилась, чем сказала мне что-то приятное. Не зря мы называли ее «Страшная Дебс».
— У меня тут шесть книжек, когда их тебе забросить?
— В любое время, пап, я никуда не собираюсь.
Он уловил мой настрой.
— А ну-ка, дочь, выше голову! — радостно проговорил он. — Это — только начало.
Как-то я прочла в газете материал об актере Бобе Хоскинсе, он описывался как «ходячий член»; тогда это вызвало у меня определенные ассоциации: в некоторой степени мой отец был такой же. Невысокий, плечистый, не ведающий сомнений, рабочий паренек, который встал на прямую дорожку. Затем свернул на кривую. И в конце концов опять вернулся на прямую.
Моя мама — красавица — вышла замуж за парня, который до нее не дотягивал. Она и сама так всегда говорила, причем имелось в виду не только происхождение. Отец завоевал ее сердце словами: «Держись за меня, красотка. Мир повидаем». Это были его точные слова, и обещание он сдержал. Они переехали из скромного Хаунслоу-вест в роскошный Гилдфорд, а оттуда — в трехкомнатную квартиру над шашлычной в Кентиш-тауне.
(Все это сделало меня неохотницей до переездов. Если бы даже на меня рухнула крыша, я бы скорее подлатала ее черными пластиковыми мешками и изолентой, чем переехала на другое место.)
Кому-то покажется, что предприимчивый отец — большое счастье. Такие быстро сколачивают большие деньги и перевозят жену и дочерей в дом с пятью спальнями в Суррее. Гораздо реже вспоминают о рисковых парнях, которые слишком далеко заходят в своих начинаниях и закладывают все, включая дом, в расчете кардинальным образом увеличить свое и без того уже впечатляющее состояние.
Финансовые издания обыкновенно восторгаются такими мужчинами (кстати сказать, это бывают исключительно мужчины), которые «делают миллион, теряют его и делают новый». Но что, если таким мужчиной оказывается твой отец?
Один день меня возят в школу на «Бентли», на другой день — в белом пикапе, а на третий я уже хожу совсем в другую школу. Был клуб верховой езды на пони, потом не было никаких пони, ни с клубом, ни без, а когда они снова стали доступны, я от них отказалась. Я не верила, что их снова у меня не отберут в одночасье.
Но своего отца я боготворила. Он обладал неиссякаемым оптимизмом, и длительное уныние ему было неведомо.
В тот день, когда нам пришлось уехать из Гилдфорда, он плакал, как ребенок, зарывшись лицом в свои крепкие ладони. «Мой красавец, мой домик, пять спален, три ванных!»
Нам с моей младшей сестрой Джесси пришлось его утешать.
— Не такой он и красавец, — сказала я.
— И соседи нас третируют, — поддакнула Джесси.
— Это точно, — шмыгнул носом отец, принимая из рук Джесси бумажный платок. — Несчастные брокеры.
Когда пятью минутами позже он садился в пикап, он уже был убежден, что, убравшись из этого дома, только выиграет.
Думаю, эта постоянная неуверенность в финансовом положении семьи была причиной того, что мама в конце концов с ним развелась, но я знаю, когда-то они сильно любили друг друга. Они с нежностью говорили о себе в третьем лице: «Дейви и Кэрол». Она называла его «мой неограненный алмаз», а он ее — «моя райская птичка».
Я так и не смирилась с родительским разводом. Во мне еще живет крохотный очаг сопротивления и ждет, что они снова будут вместе. Мама дважды выставляла отца и принимала назад, прежде чем ее терпение окончательно иссякло, и, хотя они развелись восемнадцать лет назад, я по-прежнему воспринимаю это как нечто временное.
Но когда отец встретил Вив, шансы родителей на воссоединение быстро истаяли.
Вив оказалась маминой полной противоположностью. Мама не принадлежала к собственно высшему свету, она происходила из семьи врача, но на фоне Вив казалась представительницей родового дворянства.
С Вив отец познакомился на собачьей площадке, несколько месяцев встречался с ней тайно, а потом, когда решил жениться, усадил нас с Джесси и объявил свою новость.
— У нее очень доброе сердце, — сказал он.
— Что это значит?
— Она как я.
— То есть из простых? — спросила Джесси.
— Да.
— О господи!
Отец боялся, что мы с Джесси возненавидим его новую жену, и кто бы стал его осуждать? Мало того, что Вив априори была «злой мачехой», так еще и возраст надо учесть: мне было шестнадцать, Джесси — четырнадцать, так что нас просто раздирали эмоции по поводу разрушенной семьи. Мы и близких-то ненавидели, что ж говорить о чужой нам Вив?
Но она оказалась настоящей душкой: теплая, пухленькая и дружелюбная.
Когда отец впервые привез нас с Джесси в ее маленький, пропахший табачным дымом домик, на кухонном столе громоздился, сочась машинным маслом, автомобильный мотор, а один из ее двоих сыновей-подростков, не то Баз, не то Джез, длинным кухонным ножом вычищал грязь из-под ногтей.
— Ой, нам страшно! — фыркнула Джесси.
Баз — или Джез — бросил на нее угрюмый взгляд, и Джесси сделала вид, что споткнулась, толкнула его под руку, и нож вонзился ему в палец.
— Ой! — заорал Баз или Джез и от боли затряс рукой. — Черт! Ах ты, нескладная дура!
Крайне довольная, Джесси выглянула из-под своей непомерно длинной челки и усмехнулась. Момент был напряженный, я даже испугалась, что он ее прибьет, но он тоже рассмеялся, и после этого мы стали друзьями. Мы были для них шикарными сводными сестрами-блондинками, и они ястребом кружили вокруг нас, изо всех сил нами гордились и оберегали от неприятностей. Мы, в свою очередь, надеялись, что Баз и Джез — преступники, но, к своему вяшему разочарованию, обнаружили, что это все сплошной блеф.
— Так вы, значит, ни разу не сидели в тюрьме? — огорчалась Джесси. Баз качал головой. — И даже в колонии для малолетних?
По выражению Джеза можно было понять, что он хотел ответить «да», но передумал и сказал правду. Нет, в колонии для малолетних тоже не были.
— О боже, — сказала я.
— Зато мы побывали во многих разборках, — заволновался Джез. — У нас полно шрамов. — Он закатывал рукав.
— И татушки есть, — прибавил Баз.
Но мы с Джесси лишь тряхнули белокурыми головками. Это все не то.
Жили мы с Джесси вместе с мамой в Кентиш-тауне, но выходные в основном проводили у Вив. Жить с разведенными родителями было, конечно, не сладко, но далеко не так страшно, как я ожидала. Сейчас я понимаю, что все это — благодаря доброте моей мачехи.
Джесси переживала родительский развод куда легче, чем я. Она бодрым голосом перечисляла многочисленные преимущества нашего нового статуса.
— Можно творить что хочешь — никто тебе слова не скажет, все ведь нас жалеют! А подарки! В умных руках этот развод может оказаться очень даже… ну, как это говорится?
— Выгодным.
— Это когда нам достается куча всего?
— Да.
— Значит, выгодным.
Мама старалась вести себя достойно и сохранять объективность по отношению к папиной новой жене, но частенько, когда мы воскресным вечером возвращались от отца, не могла удержаться от вопроса:
— И как там Бесценный Король и его Королева?
— Хорошо. Шлют тебе привет.
— А ужином хоть накормили?
— Да.
— Чем именно? Заливным угрем с пюре?
— Рыбными палочками с жареной картошкой.
Через три года совместной жизни у папы с Вив родился сын Бобби, Бесценный Принц. Назвали его в честь футболиста Бобби Мура, звезды команды «Вест Хэм».
Я сгорала от ревности: теперь, когда у папы есть сынок, у него не останется времени на меня.
Я твердо решила не навещать малыша и продержалась целых шестнадцать дней. Только когда мама меня отругала, я дала слабину.
— Веди себя по-взрослому, девочка. Все тебя любят, но папа с Вив очень огорчаются, что ты до сих пор не пришла взглянуть на своего сводного братишку. Нравится тебе это или нет, но это твоя родня, и если уж я смогла его навестить, то ты и подавно.
Я неохотно купила плюшевого бегемотика и в сопровождении Джесси села на поезд до Дагенхема. Джесси развлекала меня рассказами о том, какой он необыкновенно милый, наш братик, но я не верила ни единому слову. Пока не увидела его. Я со страхом взяла его крохотное тельце на руки, и тут он мне улыбнулся — допускаю, что он всего лишь поморщился от движения воздуха, но это было неважно — и тоненькими пальчиками вцепился мне в волосы. Как можно ревновать к такому крохе?
Вскоре после рождения Бесценного Принца мама познакомилась с Питером, и наша жизнь переменилась еще сильней: мама надумала переехать в Ирландию. Это известие повергло меня в еще большую панику. Семья разлеталась на все четыре стороны, а я хотела быть вместе со всеми сразу.
У папы мне жить было негде; комната, в которой мы ночевали с Джесси, теперь была отдана Бобби. Я стала просить маму взять нас с собой в Ирландию; мама соглашалась, а вот Джесси — нет. Она любила Лондон и не собиралась уезжать. Когда она мне об этом объявила, я ответила в своей обычной манере — побежала в ванную и моментально рассталась с ужином.
Это было нелепо: мне уже стукнуло двадцать, Джесси — восемнадцать, но у меня было такое чувство, будто нас отсылают по разным приютам. В день отъезда в Дублин я безутешно рыдала.
К грусти, что разлучаюсь с сестрой, примешивалась неизвестность: у Питера имелась дочь, Сьюзан, всего на полгода старше меня. Я боялась, что она не захочет, чтобы я с ними жила, и будет мне пакостить. Но вышло совсем наоборот. Ее больше всего интересовала степень нашего с ней родства и как это правильно называется, и она очень обрадовалась, узнав, что после регистрации родителями брака мы становимся сводными сестрами.
— Я знаю, в Лондоне у вас все по-другому, но тут у нас иметь сводную сестру считается круто.
Лучшую подругу Сьюзан звали Джемма Хоган, и мы быстро стали неразлучной троицей. Несколько лет наша новая семья являла собой образец благополучия; может, правда, немного в духе французских фильмов, где все спят со всеми и прекрасно себя чувствуют. Но по крайней мере мы все друг с другом ладили.
Однако ничто не может длиться вечно.
После девяти лет брака с Вив мой отец познакомился с Дебс и по какой-то необъяснимой причине влюбился; может быть, это была первоапрельская шутка Купидона.
Дебс бросил муж, оставив ее с двумя малыми детьми на руках, и папа решил ее спасти. Он оставил симпатичную, добросердечную Вив ради злюки Дебс.
Все думали, у него просто временное помешательство, но, как только развод с Вив был оформлен, он женился на Дебс. У меня появились еще двое сводных — Джошуа и Хэтти. Потом Дебс забеременела и родила девочку, Поппи. Еще одна сводная сестра.
Когда мы с Антоном познакомились, мне пришлось вычертить схему, чтобы он мог разобраться в моей родне.
42
Как-то утром, в начале февраля, позвонила Отали.
— «Флэш» поместил потрясающую рецензию на «Мими».
— Какой еще «Флэш»? — спросил Антон. Он еще был дома.
— Есть такой журнал о знаменитостях.
— Куплю! — Он уже был на лестнице.
УМОРИТЕЛЬНАЯ МИМИ
Лили Райт. «Колдунья Мими».
Изд-во «Докин Эмери», 298 с.
«Не хочешь отставать от жизни? Недовольна своей попкой ? Татуировка воспалилась ? Тогда „доктор Флэш“ рекомендует: надень свои новые босоножки от Джимми Чу, отправляйся в ближайший книжный магазин и купи „Колдунью Мими“. Я знаю, вы, девушки, вечно на вечеринках, книжки читать вам некогда, но уверяю вас, эта книжка того стоит. Остроумная, веселая и добрая — вы просто будете кататься от смеха.
Лучшие страницы: муж и жена вцепились друг другу в глотки. Со смеху помрешь! «Мими» снова учит нас смеяться.
Самое плохое — нет продолжения. Эта книжка такая же лакомая, как целое ведро шоколадок «Кэдберри» — только без их пагубных последствий. Вперед, девчонка! «Флэш» гарантирует: ты будешь смеяться в голос, голову на отсечение».
— Тебе аж четыре с половиной звездочки поставили, — удивился Антон. — Максимальная оценка — пять. Бесподобная рецензия!
Да уж! Я, правда, не ставила себе задачи научить кого-то снова смеяться, но это неважно. Потом позвонила Жожо.
— Отличные новости! — сказала она. — «Докин Эмери» допечатывает тираж.
— И что это значит?
— Что первоначальный тираж распродан и они рассчитывают продать еще.
— Но это хорошо, да? — пролепетала я.
— Да, очень хорошо.
Я позвонила Антону и передала новость. Ответом было молчание.
— Что? — испугалась я.
— Не пойму, что в этой стране происходит? — прохрипел он.
Неделю спустя снова позвонила Жожо.
— Вы не поверите!
— А что такое?
— Они допечатывают.
— Вы уже говорили, я знаю.
— Да нет, они опять допечатывают! На сей раз двадцать тысяч экземпляров. Первый тираж был пять, второй — десять. Влет уходят.
— Но с чего бы, Жожо? Что происходит?
— Книжка попала в струю. Посмотри в Интернете, там уже специальный сайт есть, людей трогает ваша искренность и отсутствие цинизма. На этой неделе «Книжные известия» дают заметку, целиком посвященную «Мими», с вашей фотографией — вы висите на дереве и хохочете до умопомрачения. Я скажу Мэнни, он вам пришлет по факсу.
— Как здорово! Только… знаете… а факса у нас нет.
— Ладно. Пришлю с курьером.
— А вы не могли бы прислать простой почтой? — Я помнила, как с меня брали деньги за курьеров и ксерокс, а у нас с Антоном тогда ветер в карманах гулял.
— Нет, с курьером! О расходах не беспокойтесь, это мы берем на себя.
Вот это да!
— Прочтите отзывы на «Амазоне», — посоветовала еще раз Жожо и распрощалась.
Я попросила Антона помочь мне найти «Мими» на «Амазоне». Там было выложено семнадцать отзывов, и все дали мне по четыре с половиной звездочки, что было прекрасно, ибо не дотягивало до высшей оценки всего полбалла. Я бегала курсором по словам типа: «очарование детства… волшебство… упоительно… перенесла меня в другой мир… возрождение утерянной чистоты… отсутствие цинизма… полная надежд… поднимающая настроение… заставила меня хохотать до слез…»
Я была ошеломлена. До такой степени, что готова была плакать от гордости и счастья. Кто эти дивные люди? Удастся ли мне с ними познакомиться? Я вдруг почувствовала, что у меня появилась куча новых друзей.
Потом мне пришла в голову неприятная мысль.
— Антон, это ведь не уловки какие-то, да? — осторожно спросила я. — Это не розыгрыш?
— Нет, это взаправду. И между прочим, Лили, это совсем не рядовая ситуация. На «Амазоне» полно разгромных отзывов. — Он показал мне сайты других писателей, от которых читатели не оставляли камня на камне, и я даже поежилась.
— Откуда у людей столько злости?
— Какая разница? Радуйся, что тебя пока щадят, — ответил Антон.
Еще через неделю пришла новость о третьей допечатке — целых пятьдесят тысяч экземпляров, что было поразительно. Затем позвонила Таня Тил и спросила:
— Вы сидите?
— Нет.
— Ладно. Слушайте. Лили Райт, автор «Колдуньи Мими», занимает четвертое место в списке бестселлеров «Санди тайме» за эту неделю.
— Как это?
— За прошлую неделю продано восемнадцать тысяч сто двенадцать книг.
— Да?
— Да. Поздравляю вас, Лили, вы теперь знаменитость. Мы все вами так гордимся!
К вечеру из издательства прислали цветы. «Дейли мейл» называла меня «феноменом», и все, кто звонил в последующие несколько дней, просили позвать к телефону «феноменальную писательницу». Прошли времена, когда книжный магазин в Хэмпстеде меня «не заказывал» — теперь мне отвели целый стеллаж у самого входа и место на витрине. Они даже просили моего согласия на организацию встречи с читателями с раздачей автографов, но Антон велел отослать их куда подальше. Хотел даже сам туда позвонить. Но я великодушно решила не держать зла. Я им все простила. В моем настроении преобладали радость и восторг.
И тут рецензию на мою книгу напечатал «Обсервер»…
43
«Обсервер», воскресенье, 5 марта
КИСЛО-СЛАДКИЙ РОМАН
Лили Райт, «Колдунья Мими».
Изд-во «Докин Эмери», 298 с.
«Это такая приторная книга, что от нее затошнило даже такого испытанного рецензента, как Элисон Янсен.
Как человеку, получающему деньги за литературную критику, мне завидуют все друзья. Однако в следующий раз, когда кто-нибудь заикнется, какая у меня легкая жизнь, я дам им «Мими» и заставлю дочитать до конца.
Если сказать, что это худшее из всего, что я читала в жизни, это, пожалуй, будет преувеличением, но близко к истине. Издательство квалифицирует ее как «притчу» — предупреждая тем самым, что реализма ждать не стоит, как и многомерных образов и правдоподобных диалогов.
И они абсолютно правы. Эта книжка — неуклюжий замах на реалистический рассказ о волшебстве, однако там нет ни волшебства, ни реализма. Откровенно говоря, фабула настолько неинтересна, что первые сто страниц я никак не могла дождаться кульминации.
То же будет и с вами, когда вы узнаете, о чем это: загадочная, прекрасная собой «леди» появляется неизвестно откуда в небольшой деревушке, представляющей собой скопище хрестоматийных людских неурядиц. Разлученные отец с сыном, неверный муж, молодая жена в тоске — и все в таком роде, сплошной шоколад. Но вместо конфет Мими предлагает им колдовские зелья и даже делится с нами рецептами — из которых многие включают тошнотворные указания типа: «Добавьте щепотку сострадания, столовую ложку любви и смешайте с добротой».
Если это и есть лекарство — я берусь устранить проблему.
Примерно на середине этой — слава богу, недлинной — книжки у меня возникло ощущение, будто меня силой закормили до смерти сахарной ватой.
Автор, некто Лили Райт, в прошлом работала в пиар-службе, так что она не понаслышке знакома с цинизмом нашей жизни. И это угадывается в каждом липком слове ее текста. Так называемый сюжет перенасыщен жеманными ссылками на чудеса, в то время как единственным подлинным чудом является то, как эта карамельная чепуха могла увидеть свет. От ее сладости у читателя могут испортиться зубы, и при этом читать ее так же неприятно, как сосать лимон.
«Колдунья Мими» — низкопробная, надуманная книжка на грани нечитабельности. Так что, когда в следующий раз начнете сетовать на свою работу, вспомните о несчастном литературном критике…»
Можно почти без натяжек сказать, что это было самое тяжкое испытание в моей жизни. Сродни тому уличному ограблению. Прочтя рецензию, я почувствовала звон в ушах, какой бывает перед обмороком, стремглав бросилась в туалет и рассталась с завтраком. (Вы, надеюсь, уже поняли, что я отношусь к тому трепетному типу, который заболевает при малейшем огорчении.)
Обладая чувствительной натурой и либеральными воззрениями, я была постоянной читательницей «06-сервера», и то, что я подверглась нападкам со стороны уважаемого мною издания, сделало удар еще больнее. Напиши это «Ториграф», я бы посмеялась и сказала: «А чего вы ожидали?» А может, и не посмеялась бы, потому что вообще-то мало смешного оказаться оплеванной перед всем миром. Зато я могла бы обозвать их фашистами и тем самым дискредитировать их мнение.
Мне частенько попадались критические рецензии на чужие книги, фильмы и пьесы, но я всегда считала их обоснованными. Я же такого не заслуживала, а эта так называемая Элисон Янсен меня просто неправильно истолковала.
Жожо позвонила, чтобы сказать несколько ободряющих слов.
— Это цена успеха. Она просто завидует. Бьюсь об заклад, у нее в столе лежит какая-нибудь поганенькая книжонка, к которой никто не желает притрагиваться, и она злится, что вас взялись издавать.
— Неужели такое бывает? — Я всегда считала литературных критиков благородными, далекими от мирской суеты существами, абсолютно незаинтересованными и стоящими выше низменных людских слабостей.
— Еще как. Сплошь и рядом.
Затем позвонила Отали из пиар-службы.
— А, — отмахнулась она, — в эту писанину завтра бутерброды будут заворачивать.
— Спасибо. — Я положила трубку, и меня стала бить дрожь. У меня начинался грипп. То есть на самом деле, конечно, никакого гриппа не было. Будучи такой психосоматической барышней, я просто почувствовала, что заболеваю.
Потом позвонил папа: он тоже прочел рецензию. Одному богу известно, где он ее раздобыл. Он не читает ничего, кроме «Экспресса», и считает себя слишком занятым человеком для «левацких газетенок», к каковым причисляет и «Обсервер».
Он пылал благородным гневом.
— Кукла чертова! Как она смеет писать такую гадость о моей дочери! Ты заслуживаешь самого уважительного отношения, солнышко. Хочешь — поговорю с Томасом Майлсом?
Томас Майлс в достопамятные времена был главным редактором какой-то газеты, но даже я знала, что отнюдь не «Обсервера». В этом был весь мой папа.
У меня было чувство, что надо мной потешается весь мир; я боялась выходить из дому, потому что это было все равно что идти по улице голой.
Я потратила неприличное количество времени на гадание, кто такая эта Элисон Янсен и чем я ей так насолила. Я даже подумывала о том, чтобы подкараулить ее возле редакции и потребовать объяснений. Потом решила написать в редакцию и изложить свою позицию.
Антон сказал, что знает каких-то «ребят» в Дерри, они могут вложить ей ума арматурой, но я с ужасом обнаружила, что не хочу, чтобы ребята из Дерри это делали. Я хотела сделать это сама.
Но затем, в припадке самоуничижения, я пришла к заключению, что эта Элисон Янсен права и я просто бездарная кретинка; в жизни больше не напишу ни строчки.
В следующее воскресенье вышла рецензия в «Индепенденте» — такая же беспощадная, как и предыдущая. Снова со словами утешения позвонила Отали: «Завтра ее постелют в собачью конуру».
Меня это мало успокоило. Значит, теперь даже собаки будут знать, какую гадкую книжку я написала.
Потом вышло интервью с «Дейли Лидером»; вполне доброжелательное, если не считать того, что, по их версии, Антон работал поваром, а я даже не угостила репортера печеньем. Мне было жутко стыдно за себя из-за этого печенья — но не так, как папе, который гордится своей щедростью.
В результате я стала бояться газет.
Едва мы узнали, что у меня приедут брать интервью из «Книжных известий», как Антон был отряжен в «Сейнсбериз» за самым лучшим печеньем, которое можно купить за деньги. Но журналист его так и не попробовал, и в материале тема печенья не затрагивалась. На сей раз Антона обозвали Томом, а фотография, на которой мы с ним касаемся друг друга головами, была подписана так: «Лили и ее брат Том».
Затем зашла речь об интервью в «Дейли Эко» в рубрику «В домашней обстановке». Впрочем, о визите Марты Хоуп-Джонс я уже рассказывала.
— Лили, дело пошло! — Отали захлебывалась от восторга.
Посреди всех этих событий книжка на удивление все лучше и лучше продавалась. Я думала, что группа моих почитателей в Уилтшире, именующих себя «шабашем», — единичный случай, но оказалось, что с издательством уже связывалась аналогичная группа из Ньюкасла.
— Критики вас не полюбили, — говорила Отали, — а читатели — еще как!
Время от времени появлялись и хвалебные отзывы. Например, одна газета назвала чтение моей книжки «самым большим удовольствием, которое можно получить, не снимая одежды». И интерес прессы к моей персоне не охладевал. Но странное дело: положительные рецензии не производили на меня никакого впечатления. Ругательные я могла цитировать наизусть, а хвалебным — не верила.
44
Я открыла глаза, и меня разом охватило тяжкое предчувствие.
Лежащий рядом Антон сказал:
— Сегодня, кажется, нас ждет нечто ужасное, да?
Я вздохнула.
— Мы идем на воскресный обед к папе и Дебс в Деттол-хаус.
— А-а. А я думал, меня будут четвертовать. Если только это…
Он быстро поправился:
— Нет, к отцу твоему у меня претензий нет, но… — После еще одной горестной паузы Антон взял в руки трубку: — Привет, Дебс. Да, конечно! Нам бы очень хотелось к вам прийти. Но я лежу с переломом после несчастного случая. Дурацкая история. Разгружал стиральную машину, и тут — хлоп! На ногах не удержался, что тут сделаешь. Плакала моя бедренная кость. Ненадежная штука оказалась. Что говорите? Прискакать на здоровой ноге? Дебс, я бы с радостью, но вы разве не слышали? Рядом с Госпел-оук только что взорвалась ракета с ядерной боеголовкой! Нет, Дебс, я не думаю, что вам удастся убрать радиоактивные осадки тряпкой и порошком.
Он положил трубку на место и с угрюмым видом откинулся на спину.
— Вот черт, — изрек он. — Еще и добираться туда целый день.
Папа так и не вернулся назад в Суррей, хотя, думаю, теперь это было ему по карману. Подозреваю, что, после того как ему один раз пришлось оттуда убраться, он боялся вновь напороться на невидимого вышибалу, который не допустит, чтобы он там находился.
И он стал жить в Масуэлл-хилле, в роскошном доме эдвардианской постройки с очень подходящим его жене названием Деттол
type="note" l:href="#FbAutId_1">[1]
-хаус, наполненном невыносимыми запахами. Дебс регулярно мыла, терла и чистила все подряд, была большой поклонницей освежителей воздуха и числила дезинфицирующие средства среди своих лучших друзей.
Район Масуэлл-хилл находится не так далеко от Госпел-оук — если по прямой. Если же ехать на метро, то надо давать большого кругаля.
Антон пошел в душ, я меняла Эме подгузник, и тут зазвонил телефон. По-настоящему зазвонил. Я не стала брать трубку — пусть с автоответчиком поговорят. Но уже через несколько секунд меня одолело любопытство, я прошла в гостиную и прослушала пленку.
Это была Отали. Вышло наконец интервью Марты Хоуп-Джонс; его появление в воскресном номере было для Отали неожиданностью. Никаких положительных эпитетов — типа «миленький материальчик» — не прозвучало. Знак нехороший.
— Антон! — прокричала я. — Мне надо выйти за газетой.
Он высунул голову из ванной.
— А что такое?
— Вышел материал Марты Хоуп-Джонс.
— Я схожу. — Антон натянул на влажное тело одежду и выскочил за дверь.
Пока он отсутствовал, я машинально продолжала одевать Эму и про себя молилась: «Пожалуйста, пусть оно будет хорошим, ну пожалуйста!»
Потом Антон вернулся. С газетой под мышкой.
— Ну? — с беспокойством спросила я.
— Я еще не читал.
Мы расстелили газету на полу и дрожащими пальцами стали переворачивать страницы.
Вот оно. Разворот на две полосы. Заголовок гласил: «Лили Райт: сомнительный успех». Это уже малость отличалось от ожидаемого «Лили Райт на пути к успеху» или «Так держать!». Какие еще пакости они мне уготовили?
Слава богу, хоть фотографию подобрали удачную: в кои-то веки у меня был умный вид, а не какой-то чокнутый. Но под фотографией самой Марты — погоны до ушей — красовался жуткий снимок чьего-то плеча с огромным сизым синяком. Подпись гласила: «У Лили были такие же синяки». О господи!
Я пробежала глазами текст.
«Так называемый роман Лили Райт „Колдунья Мими“ в последнее время устойчиво входит в число бестселлеров. Но не впадайте в заблуждение и не думайте, что это — результат тяжких трудов. „Я его накропала за восемь недель, — злорадствует Лили в адрес своих коллег. — Большинство книг по пять лет пишутся, и то потом их никто не печатает“.
Это было как ушат холодной воды.
— Я не злорадствовала, — прошептала я. — И что означает «так называемый роман»? Это и есть роман, никакой не «так называемый»!
«Про книжку Лили пишут, что она „приторная“, чего не скажешь о ее авторе. Демонстрируя высокомерное небрежение к мнению окружающих, Лили заявляет: „Мне плевать, что говорят критики“.
Я перевела взгляд на свою фотографию: теперь я не казалась себе умной, я была расчетливой.
Дальше следовала еще одна моя цитата: «Добро пожаловать в мое скромное жилище».
Что ж, кто-то же должен был это сказать!
Она описала даже сохнущее на кухне белье…
«Райт не заботит красота и чистота в доме».
Кусочек «лего»…
«Когда гостя приглашают присесть, разве излишне ожидать, что хозяева предусмотрительно уберут с сиденья все острые предметы ?»
Мой семейный статус…
«Хотя у Райт уже есть дочка, она и не думает оформить брак, чтобы ребенок не рос незаконнорожденным. И что это за мать, которая отправляет малыша гулять в минусовую температуру?»
Это было УЖАСНО!
— Она меня разложила, как Кортни Лав, — проговорила я, ошеломленная.
Два самых мерзких отрывка из «Обсервера» и «Индепендента» тоже были процитированы — вдруг кто-то их пропустил? Затем следовал пересказ истории с ограблением, причем особенный упор делался на том, что после инцидента я не работала и не мылась. Заключительный абзац гласил:
«Травма, вызванная нападением, все еще дает о себе знать. Хотя Райт лишь посмеивается, подсчитывая гонорары, она предпочитает жить в неряшливой однокомнатной квартирке, которая, если говорить откровенно, выглядит не намного лучше какой-нибудь лачуги. Или она считает, это то, что она заслуживает ? Если так — может, она и права…»
— Это какие, интересно, гонорары я подсчитываю и посмеиваюсь? — спросила я. — Если не считать аванса, я еще и гроша не получила. И какая я? Самоуверенная? Или прибитая заниженной самооценкой? И у нас не однокомнатная квартира. У нас квартира с одной спальней, а это разные вещи.
Впервые Антону изменил его природный оптимизм. Ничего хорошего в связи с этой статьей сказать было нельзя. Абсолютно ничего.
— Подать в суд? — спросила я.
— Не знаю, — задумчиво произнес он. — Твое слово будет против ее, а многое из написанного — всего лишь ее мнение, за это в суд не тащат. А вот с Жожо поговорить надо.
— Ладно. — Меня в очередной раз обдало волной людского равнодушия. Это было в тысячу раз хуже, чем материал в «Обсервере». Там только критиковалась моя книга, а тут облили грязью меня саму.
— Только жалкие личности могут быть такими жестокими, — пыталась я убедить себя. — Она, должно быть, очень несчастна.
— Несчастным буду я, если ты станешь сидеть с таким видом.
При повторном чтении всплыла еще масса неточностей, которые мы пропустили в первый раз, шокированные неприязненным тоном.
— Антон, а ты, оказывается, каменщик.
— Как это?
— А вот так.
— Откуда они это берут? И про печенье опять ни слова, вот стерва! А ведь самое дорогое!
— Позвоню Жожо. — Однако сработал автоответчик.
Мы с Антоном молча смотрели друг на друга — эмоционально мы были совершенно опустошены. И даже Эма странно притихла.
Мы так и продолжали молчать, пока Антон не сказал:
— Так, идея. — Он расстелил на полу мерзкий разворот и протянул мне руку. — Вставай.
— Что такое?
Он порылся в дисках.
— Так, посмотрим… «Секс Пистолз» подойдет? Нет, вот что нам нужно.
Он поставил запись фламенко.
Я, озадаченная, смотрела, как он гоголем выхаживает по комнате, притопывает и вскидывает руки над головой, и все это — прямо на газетных листах. Если честно, танцевал он здорово, ничуть не хуже Хоакима Кортеса. Эма, радуясь, что напряжение в доме как будто спало, визжала и скакала вокруг него. Музыка ускорялась, а вместе с ней — Антон, теперь он топал ногой и хлопал в ладоши все с большим жаром и щегольством, пока песня не кончилась. Тогда он эффектно откинул голову.
— Оле!
— Ле! — закричала Эма и тоже закинула назад голову, чуть не упав.
Заиграла следующая песня.
— Идем, — пригласил Антон.
Я притопнула ногой — мне это понравилось, я топнула еще раз и увлеклась. Я старалась пнуть посильнее в фотографию Марты, в ее противную физиономию, пока Антон не попросил уступить ему место.
— Дай-ка мне. Правильно, Эма, теперь ты.
Эма запрыгала по фотографии.
— Молодец, дочка, — похвалил Антон. — Оттопчись на ней как следует.
Потом Антон отошел чуть назад и с разбегу опустил свои ножищи на физиономию журналистки.
Мы трое топтали и мяли гадкий газетный текст, и мерзкая рожа Марты Хоуп-Джонс корежилась и распадалась. Заключительный аккорд Антон исполнил, взяв газетный лист, как плащ матадора, и дав мне пнуть его ногой со всей силы.
— Ну как, получше стало?
— Немного.
Тут появился Дурачок Пэдди.
— Что у вас тут за топот? У меня кусок штукатурки прямо в чай упал!
— В чай? — Антон поднял его на смех и вытолкал за дверь. — Дурака-то не валяй!
— А если правда? — из-за двери глухо протестовал Пэдди.
— Может, это вообще он виноват, — заметил Антон. — Не пел бы про Санта-Клауса — глядишь, она бы и не обозлилась так. Надо уезжать отсюда. Я серьезно! Пора подумать о покупке квартиры.
— На какие шиши? Нам только-только на жизнь хватает.
— Судя по тому, как продвигается твоя карьера, нам недолго осталось бедствовать.
— Судя по тому, как продвигается моя карьера, меня скоро на улице камнями забьют. — Я потянулась за телефоном. — В Деттол-хаус мы не едем.
— Почему?
— Стыдно на улицу показываться.
— Да пошли они все! Ты ничем не провинилась. Чего тебе стыдиться?
— Я думала, ты обрадуешься, что мы не едем.
— И обрадовался бы. Но сейчас важнее, чтобы ты не закисла. Если ты сейчас рассыплешься на кусочки, считай — Марта Хоуп-Джонс победила.
— Ладно, — устало проговорила я. — Едем.
Расписание поездов метро в северном Лондоне было до обидного скудным… Даже до того, как отменили поезд в 11.48. А потом и в 12.07.
Мы с Антоном и Эмой сидели на продуваемом всеми ветрами перроне в ожидании следующего поезда, молились, чтобы и его не отменили.
— Дебс вообще-то неплохой человек, — сказала я, чтобы поднять дух — свой и Антона.
Неплохой, — согласился Антон. — Она вообще не человек. Понаблюдай за ней сегодня. Она никогда не моргает. Говорю тебе, она пришелец. Не смотри! — вдруг закричал он, загораживая мне обзор: на соседней скамейке какая-то женщина листала «Дейли Эко». Мой желудок коварно заурчал. Интересно, она уже прочла обо мне? И сколько людей по всей Британии прочитали эту отраву?
Сорок пять минут спустя мы стояли у порога Деттол-хаус. Дебс открыла дверь и оглядела нас своими круглыми синими глазами. Эма моментально захныкала.
— Вас приглашали на обед, — «добродушно» проворчала Дебс, — а не на ужин.
На ней, как всегда, было что-то младенчески-пастельное, а легкие тапочки на ногах сияли такой белизной, что у меня защипало в глазах. Смотреть на них можно было только через картонку с дырочкой, какие используются для наблюдения за солнечным затмением.
— Прошу прощения за опоздание. — Я пыталась сложить коляску, а Антон успокаивал ребенка. — Поезда в метро не дождешься.
— Уж это мне метро! — снисходительно проворчала Дебс. Она относится к нам с Антоном так, будто мы живем, как цыгане, по собственной воле, а не объективно бедны. — Кто-то из вас определенно должен найти дельную работу!
Я предостерегающе глянула на Антона. Хозяйку убивать не положено!
— Входите. — Дебс повела нас в гостиную, каждый раз выставляя вперед ногу, прежде чем аккуратно опустить ее на пол.
На кухне нас ждал папа. Он обнял меня с таким видом, будто у нас умер близкий человек.
— Бедная моя девочка! — заохал он. Когда он наконец меня отпустил, в глазах его стояли слезы.
— Насколько я понимаю, ты уже видел «Эко», — сказала я.
— Ведьма, настоящая ведьма эта баба.
— Нехорошо так отзываться о законной супруге, — тихонько шепнул мне Антон.
— Чем я могу тебе помочь? — спросил папа.
— Не беспокойся. Надо поскорей об этом забыть, и все. Эма, поздоровайся с дедушкой.
— Ты только погляди на эту мордашку, — заворковал папа. — Куколка, а не ребенок.
Дебс налила всем выпить и радостно обратилась к Антону:
— Вижу, твоя шайка никак не угомонится?
— Это вы о чем, мама?
При слове «мама» Дебс слегка нахмурилась, но продолжала:
— ИРА
type="note" l:href="#FbAutId_2">[2]
. Отказываются сложить оружие.
Всякий раз, как в новостях фигурирует ИРА, мы решаем этот ребус, и Антон уже давно отчаялся объяснить Дебс, что он не является ее членом. Антон ирландец, а для Дебс это достаточный аргумент. Беда Дебс в том, что она не признает иностранцев. Она не понимает, почему весь остальной мир не может просто входить в состав Англии.
Потом Антон поздоровался с Джошуа и Хэтти, детьми Дебс от первого брака, восьми и десяти лет от роду.
— А, — воскликнул он с выражением, — «дети кукурузы»!
Дебс думает, что он их так называет, потому что они светловолосые. На самом деле «Дети кукурузы» — это название романа Стивена Кинга, и никакой связи с цветом волос тут нет. Зато есть связь с их необычным внешним видом и поведением: они всегда неестественно чистые и сговорчивые.
— Привет, Джошуа, привет, Хэтти. — Я присела, чтобы видеть их лица, но оба отвели глаза. Однако не стали, как делают невоспитанные дети, толкать меня и убегать прочь. Вместо этого они послушно стояли передо мной, уперев взор в несуществующий предмет у меня за головой.
Антон говорит, он почти уверен, что из них вырастут маньяки-убийцы и кончится тем, что они зарубят спящую мать топором.
Тут вихрем вбежала Поппи. Удивительно, до чего она похожа на отца — если его уменьшить размером и надеть парик с кудряшками.
— Лили! — закричала она. — Антон. И Эма! — Она расцеловала нас всех. Потом схватила Эму за ручку и бегом утащила ее куда-то за собой. Она просто прелесть, мы все ее безумно любим, особенно Эма.
Нас наконец усадили за стол, но обед оказался на редкость неудачным. Сначала Дебс извинилась за качество ростбифа.
— Его надо было съесть еще час назад, — сказала она в свое оправдание.
— Извините нас, — пролепетала я.
Однако все это было лишь прелюдией к основной программе, которая заключалась в злорадных комментариях по поводу интервью Марты Хоуп-Джонс.
— Лили, ты, наверное, сгораешь от стыда? Я бы на твоем месте сквозь землю провалилась. Носа бы на улицу не высовывала. Как подумаешь, сколько людей это прочтут и осудят тебя! Страшное дело.
— Да. — Я смотрела в тарелку. — Поэтому я была бы признательна, если бы мы не обсуждали эту тему.
— Ну конечно! Тебе же хочется поскорей об этом забыть. Когда кто-то пишет такие гадости да еще публикует это в газете с тиражом в семь миллионов экземпляров… Случись такое со мной — я бы, наверное, убила себя.
— Я вас избавлю от затруднений и охотно сделаю это сам, — весело проговорил Антон. — Если вы немедленно не заткнетесь.
Дебс залилась краской.
— Прошу извинить. Я просто пыталась выразить сочувствие. После такого ужасного, унизительного, постыдного…
— Довольно! — оборвал ее отец таким твердым голосом, что Дебс моментально примолкла. Но он тут же допустил промашку, облизав свой нож, и она радостно кинулась его пилить.
Все последние годы Дебс играла роль профессора Хиггинса в отношении того, что она считала папиной невоспитанностью: он, например, имел привычку пить молоко прямо из пакета, проливая его себе на подбородок и вытираясь рукавом. Благодаря ее усилиям он даже сбросил вес — она исключила из его меню все жирное, но мне было больно смотреть, как под ее недреманным оком он словно сжался.
День выдался поистине тяжелым, но в половине пятого над нами неожиданно смилостивилось небо: у Дебс была назначена тренировка по теннису. Она оставила отца по локоть в мойке с грязной посудой и помчалась переодеваться. Спустя пять минут она уже сбегала вниз по лестнице в легкомысленной белой юбочке и с волосами, стянутыми лентой.
— Ну… — восхитился Антон. — Вы прямо как школьница, а не какой-то сорокашестилетний эльен.
Дебс приняла игривую позу с ракеткой на плече, хихикнула и вдруг насупилась.
— Сорокашестилетний — кто?
— Эльен, — бодро ответил Антон. Мне захотелось убежать.
— Это ирландское слово. Означает «богиня».
— Правда? — В голосе слышалось недоверие. — Понятно. Что ж, мне пора. Время не ждет.
— Тем более эльенов, — подмигнул Антон. — До свидания. Удачной игры! И пожалуйста, потом ни с какими подружками не шляться! — погрозил Антон. — Знаю я вас, проказниц!
Она снова хохотнула, затем молча отпихнула липнувшего к ней Джошуа, протрусила к своему светло-желтому «Ярису» и была такова.
— Нет, — заключил Антон уже в метро, когда мы возвращались домой.
— Что — нет?
— Ни за что не поверю, что ей знакомо, что такое секс. У нее вместо сердца мочалка для мытья посуды. Непонятно, как Поппи-то появилась? Будем смотреть правде в глаза: из всех мужчин ее интересует только «Мистер Мускул».
— Наверное, она кладет с собой в постель флакон моющего средства.
— Прекрати, мне дурные мысли в голову лезут. Господи, какая она мерзкая!
— Да уж, — согласилась я. — Но папа от нее без ума, поэтому я вынуждена ее терпеть. Во многих отношениях она для него — благо.
— В каких же?
— Она, например, умерила его страсть к рискованным денежным операциям.
— Еще скажи: у нее хватило предусмотрительности записать дом на свое имя.
— Зато у них всегда есть крыша над головой.
— Это правда.
45
— Ты можешь сделать для меня одну вещь? — спросил Антон.
Я, наивная дурочка, ответила:
— Любую.
— На Грэнтам-роуд продается дом. Не съездишь со мной посмотреть? Вместе с Эмой, конечно?
Помолчав, я спросила:
— Сколько просят?
— Четыреста семьдесят пять.
— Зачем смотреть дом, который мы никогда не сможем себе позволить? Даже через миллион лет?
Я каждый день мимо него прохожу по дороге к метро, и он меня заинтриговал. Он похож на дом из сказки, совсем не такой, как все. В нем есть что-то совершенно не лондонское.
— А почему продают?
— Он принадлежал одному старику, тот недавно умер. Родственникам дом не нужен.
У меня в животе вдруг встал ком. Мне ничего не сказал, а сам провел целое расследование.
— За спрос денег не берут, — он словно услышал мои мысли.
Я была категорически против. Но Антон так редко меня о чем-то просил, как я могла ему отказать?
— Вот он, — объявил Антон, остановившись перед крепким особняком красного кирпича с острой готической крышей. Он был похож на миниатюрный замок и при этом не был ни слишком громоздким, ни слишком маленьким. То, что надо.
Черт!
— Викторианской постройки, — сказал Антон, распахнул невысокие ворота и сделал приглашающий жест. Мы с Эмой проследовали за ним по дорожке, ведущей к крыльцу под черепичной крышей. Массивную входную дверь синего цвета мгновенно распахнул перед нами молодой человек в костюме. Это оказался Грег, агент по торговле недвижимостью.
Я шагнула в холл, дверь за мной закрылась, и меня охватил странный покой. Освещение здесь было какое-то необыкновенное. Веерное витражное окно над входной дверью отбрасывало разноцветные узоры на деревянный пол, и все вокруг казалось таким мирным и мерцало золотистым светом.
— Большую часть мебели вывезли, — сообщил Грег. — Родственники забрали. Начнем отсюда, не против?
Мы последовали за ним в зал, тянущийся на всю глубину дома, и наши шаги гулким эхом разносились над деревянным полом. С фасада располагался прелестный эркер, а задней стороной зал застекленными дверями выходил в сад, весь увитый какой-то старомодной листвой. У правой стены высился выложенный изразцами камин.
— Настоящий Уильям Моррис, — сказал Грег, постучав по плиткам.
В доме стоял едва уловимый запах трубочного табака, и я сразу представила себе, как дети в этом доме ходят в ботинках на шнурках, едят яблоки в глазури и качаются на деревянных лошадках.
С другой стороны холла была небольшая уютная комнатка квадратной формы, тоже с эркером и камином.
— Тут мы бы устроили твой кабинет, — сказал Антон. — Лили — писательница, — пояснил он Грегу.
— Да? — вежливо отозвался тот. — Известная?
— Лили Райт, может, слышали? — засмущалась я.
— О, — сказал он. Конечно, мое имя было для него пустым звуком. — Что ж, похвально.
Половицы у окна скрипнули, а я вдруг вспомнила об одной американке, которая мечтала воссоздать викторианский дом и специально заплатила за настоящие скрипучие половицы. А тут они уже есть, и платить не надо.
— Здесь я бы поставила письменный стол, — сказала я и провела рукой по стене. Мне в ладонь насыпалась крошка от старой штукатурки.
— Дом, конечно, требует кое-какого ремонта, — сказал Грег. — Но это, по-моему, даже интересно.
— Да, — согласилась я, причем совершенно искренне.
Мы прошли на кухню. Мрачноватое убежище.
— Тут можно убрать одну стену, — сказала я себе под нос, не очень хорошо представляя себе, как это будет делаться и кем. Я вдруг вошла в роль будущей хозяйки.
Я уже видела перед глазами «свою» новую кухню. Расширенная, она будет в четыре раза больше нынешней, а пол сделаем с подогревом и выложим плиткой терракотового цвета. На бледно-голубой газовой плите будет постоянно дежурить большая кастрюля, и если кто-нибудь нагрянет неожиданно, я смогу в любой момент босиком пробежать на кухню и принять гостя как полагается, накормить ужином и напоить домашним ягодным вином.
Случится у кого неприятность — он явится в мое уютное гнездышко, зная, что здесь ему всегда дадут приют. Укроют пледом, уложат на кушетку в эркере и дадут любоваться игрой ветра в ветвях деревьев, а потом подадут ромашковый чай в симпатичных разнокалиберных чашках с блюдцами, пока буря в душе гостя не уляжется.
Грег повел нас к лестнице, я нагнулась взять Эму на руки и заметила в половицах малюсенькие черные дырочки. Жучок. Как это славно. Это так… так по-настоящему. В этом доме невозможно не быть счастливым.
Три спальни наверху были одна лучше другой. Кованые кровати, вышитые покрывала, кресла-качалки и тюлевые занавески, колышущиеся на ласковом ветру, — все это меня просто очаровало.
Я мельком заглянула в тесную допотопную ванную и снова пробормотала что-то насчет перепланировки.
Потом Грег повел нас вниз показывать гордость «объекта» — очаровательно заросший сад. Изгибающаяся дугой аллея, обсаженная деревьями и густым кустарником, словно подалась к дому и закрывала большую часть соседних зданий.
— Черная смородина. Малина, — показывал Грег. — Яблоня. Летом у вас будут свои фрукты.
Мне пришлось ухватиться за Антона.
Возле заднего забора стояла невысокая, старомодная теплица с помидорами. Рядом с ней — обращенная к югу садовая скамья с сиденьем и спинкой из белых деревянных реек, на кованых чугунных ножках. Она была похожа на скамейку в парке.
— Забудете, что вы в Лондоне, — заметил Грег.
— М-мм… — согласилась я, радостно отмечая про себя, что визг автомобильной сирены на соседней улице меня нисколько не беспокоит.
Я уже представляла, как стану сидеть в этом саду, писать в красивом блокноте, а рядом со мной будет стоять корзинка свежесобранной малины. В лучах солнца волосы у меня будут сверкать и пушиться, как будто надо мной поработал классный визажист, а одета я буду во что-то белое и летящее, непременно от знаменитого дизайнера.
Самым отчетливым видением была Эма, играющая с другими детьми — наверное, братишками и сестренками? По какой-то причине все были в кудряшках и с упоением кидались камешками в стенку теплицы.
Я бы стала сушить цветы. На стеклянные двери повесила бы легкие муслиновые занавески, которые будут колыхаться на ветру, а я буду ходить босиком из сада в дом с секатором и корзиной в руках.
Это было похоже на полузабытую мечту. Все здесь казалось давно знакомым, словно я уже бывала здесь раньше, хотя я точно знала, что нет.
Я никогда не отличалась материалистическим взглядом на вещи. Сколько себя помню, я всегда считала, что деньги штука обманчивая: обещают тебе весь мир — а иногда даже ненадолго дарят, — а потом забирают обратно.
Но сейчас мне вдруг стало ясно, какой я была дурой. Надо было с самого начала думать о деньгах и добиваться более высокого гонорара.
В тот момент мне так захотелось иметь этот дом, что я забыла о здравом смысле. Ради этого я бы, наверное, собственную бабушку продала — если бы она была жива и если бы сыскался покупатель.
Никогда и ничего я еще не жаждала с такой силой. Мне казалось, я жить не смогу без этого дома. Но для таких страданий не было нужды. Это и так уже был мой дом. Оставалось только раздобыть где-то полмиллиона фунтов.
Не помню, как добрались домой, но, вновь очутившись в своей убогой квартирке, я набросилась на Антона. У меня было ощущение, будто я только что пережила клиническую смерть и уже прикоснулась к божественному, как вдруг вернулась в свое бренное тело, потому что, по чьему-то небесному недосмотру, время мое еще не пришло. И теперь для меня ничто иное не существовало.
— Зачем ты мне его показал? У нас никогда не будет денег его купить.
— Послушай меня. — Антон выводил на бумажном пакете какие-то расчеты. — У тебя уже продано почти двести тысяч экземпляров, значит, порядка ста тысяч фунтов потиражных у тебя, считай, в кармане.
— Повторяю: первые авторские мне переведут не раньше сентября, то есть ждать еще как минимум пять месяцев. К тому времени дом наверняка уже уйдет.
Он покачал головой.
— Можно занять под будущий гонорар.
— Да? Антон, этот дом стоит полмиллиона, это же куча денег! Где мы ее возьмем?
— А ты думай на перспективу! — с жаром произнес он. — Когда-нибудь наша с Майки фирма начнет ведь приносить доход!
Я промолчала. Не хотелось показаться безразличной к его делам. Пока что «Ай-Кон» приносил одни неприятности — всякий раз, как я смотрела отчеты о расходах на обеды в Сохо с нужными людьми и о сделанных проектах (которых, можно сказать, не было), на меня нападала рвота.
— Но еще важнее, — продолжал Антон, — то, что у тебя уже есть договор на вторую книгу.
— Да, только из этой второй книги я пока написала всего две главы. — По правде сказать, до недавнего времени сей факт никого в «Докин Эмери» не волновал. О контракте они вспомнили только сейчас, когда на «Мими» начался сумасшедший спрос.
— А ты не забыла про «Кристальных людей»? — Я поняла, что Антон уже все продумал. — Она-то уже написана, и книга отличная. Предложи им ее.
Странно, но буквально на следующий день мне позвонила Таня. Она жаждала увидеть мою новую книгу.
— Хорошо бы нам успеть к Рождеству выпустить в твердой обложке.
Мне пришлось сознаться:
— Таня, новой книжки пока нет.
— То есть?
— Понимаете, ребенок, постоянная усталость и все такое… Словом, она еще не готова. Есть только две главы.
— Я-я-ясно. — Молчание. Затем: — Мы просто подумали… так как у нас договор на две вещи… мы ожидали, что вы сядете за вторую, как только сдадите первую. Но конечно… маленький ребенок, усталость… Вы действительно были очень заняты…
Она расстроилась. Я в панике позвонила Антону.
— Дай ей «Кристальных людей», — повторил он.
— Да она же не потянет. На нее ни один агент не клюнул.
— Потянет. Просто агенты попадались безголовые. Отличная книга.
— Ты так думаешь?
— Я так думаю.
Я позвонила Тане и, запинаясь, принялась объяснять:
— Не знаю, понравится ли вам, я ее отправляла многим агентам…
Таня оборвала мои причитания:
— Вы хотите сказать, что у вас есть вторая книга?
— Да.
— Ура! У нее есть вторая книга! — закричала она. Кто-то рядом радостно завопил. — Высылаю курьера.
Вечером того же дня Таня позвонила опять.
— Мне очень, очень понравилась ваша книга. Очень, слышите?
— Уже прочли? Когда вы успели?
— Оторваться не могла. Это совсем другая книга, нежели «Мими», но в ней тоже есть магия Лили Райт. Будем делать наш рождественский бестселлер.
Вскоре мне позвонила Жожо и повела разговор о контракте на третью и четвертую книги.
— Само собой, гонорар будет намного выше.
— Вот видишь? — обрадовался Антон.
Жожо сказала, что можно подписать договор уже сейчас, пока продажи на подъеме, либо дождаться конца осени: если новая книжка пойдет так же успешно, можно будет торговаться с издательством.
— А если не пойдет?
— Такую возможность тоже нельзя исключать, но вы уж сами решайте.
— А вы-то как думаете?
— Я думаю, что сейчас у вас очень сильная позиция, но в ноябре она может стать еще сильнее. Вы должны понимать, Лили: определенный риск всегда есть, в этой игре не бывает беспроигрышных ситуаций. Прошу меня извинить, солнышко, но решать только вам, как ни крути.
Антон объяснил мне, почему Жожо себя так повела.
— Это не для того, чтобы тебя напугать, — сказал он. — Она просто не хочет сама подставляться. В конечном итоге, все равно решать тебе, ведь это ты пишешь книги. Но знай: что бы ты ни решила, я всегда тебя поддержу. Но последнее слово — за тобой.
Я не знала, как поступить. Любое решение меня страшило: вдруг оно окажется неверным? Своему мнению я всегда доверяла меньше, чем чужому.
— Антон, а ты бы как сделал?
— Не знаю почему, но я бы подождал.
— Правда? А почему ты не хочешь получить деньги сразу?
Он засмеялся.
— Ты меня хорошо изучила. Но я стараюсь изменить подход к жизни. Стараюсь думать на перспективу, понимаешь? А с этой точки зрения мне кажется, что, если подождать, у тебя есть все шансы получить больше.
Сама не знаю как, но у меня вырвалось:
— Ладно. Тогда будем ждать.
Решить ждать до ноября оказалось проще, чем просить денег прямо сейчас. Ведь ближайших последствий такого решения было куда меньше. Но я все равно была в панике.
— Бедная моя Лили. — Антон прижал мою голову к себе и погладил по волосам.
— Осторожней, — пробурчала я. — Не три сильно — и так уж ничего не осталось.
— Прости. А вообще-то… Иди-ка сюда, я тебя развеселю. Помнишь, я тебе говорил, что за наш дом просят четыреста семьдесят пять? Так вот: они продавились аж на полтинник.
— Почему?
— Он уже почти четыре месяца как выставлен на продажу, может, хотят ускорить.
— А почему его до сих пор не купили?
— Потому что цену заломили. А теперь — нет, и поэтому нам пора действовать. Иначе прозеваем.
Но мне казалось немыслимым влезать в такие долги.
— Слишком много под вопросом, — сказала я. — Что, если новая книжка провалится? Или у меня не получится написать третью и придется возвращать аванс?
— Она не провалится. А чтобы ты могла целиком посвятить себя работе, я найму няню. В новом доме мы даже сможем выделить ей спальню.
Я неопределенно хмыкнула.
— А что мы еще сделаем, когда тебе перечислят авторские? — спросил он. — Не станем же мы покупать очередную двухкомнатную квартиру у черта на куличках, чтобы еще неизвестно сколько жить друг на друге и спать втроем в одной комнате. И ждать, пока появятся еще деньги, чтобы ее продать и купить что-то еще. Тогда нам придется дважды платить все сборы — а это, между прочим, три процента от суммы сделки, так что влетает в копеечку. За один этот дом нам начислят порядка пятнадцати штук, это безвозвратно потерянные деньги.
— Чувствую, ты и впрямь все продумал.
В настоящий момент я только об этом и думаю. — Он нагнулся ко мне и с жаром произнес: — Я считаю, этот дом — как раз то, что нам нужно. Там есть чудесная комната тебе под рабочий кабинет, там будет место для няни, и нам больше не придется никуда переезжать. Я согласен, денег у нас сейчас нет, но они же будут! А если мы станем сидеть и ждать, пока деньги поступят на наш счет, дом уже давно уйдет, и со свистом. — Он перевел дух. — Лили, мы ведь с тобой не умеем деньги делать, так?
Я кивнула. В этом смысле мы были безнадежны.
— Так давай хоть раз распорядимся ими правильно! Постарайся взглянуть на вещи шире. И позволь спросить у тебя одну вещь: тебе нравится этот дом?
Я кивнула. В этот дом я влюбилась, едва переступила порог. Он словно был создан для меня.
— Вот видишь. И мне тоже. Это идеальный дом за отличную цену. Цены на жилье в этом году немного снизились, но скоро опять пойдут вверх. Такой шанс нам уже не представится. Может, стоит еще раз на него посмотреть?
Это предложение меня обрадовало, меня давно тянуло побывать там опять.
Во время второго визита ощущение «своего» места, которое возникло у меня с первой минуты, лишь окрепло. Антон был прав, этот дом был как будто не лондонский; такой скорее увидишь на лесной поляне в старинной сказке. В его стенах мне было так покойно, так уютно. От него исходило какое-то завораживающее очарование.
Диву даешься, как случаются такие совпадения, но в тот же день мы получили от нашего хозяина мистера Манати уведомление, что «ввиду непредвиденных расходов» он поднимает арендную плату. Увидев новую цифру, я чуть не заплакала: плата возрастала почти вдвое.
— Безобразие! Я поговорю об этом с Ириной и, господи, — я прикрыла глаза рукой, — даже с Пэдди. Если действовать сообща — больше шансов на успех.
— Может, он про тебя где-то прочел, — предположил Антон. — И решил ловить момент. Это грабеж.
Антон, нам такая аренда не по карману, это исключено. — Наши глаза встретились. Одна и та же мысль родилась в наших голосах. — Придется переезжать.
У меня есть привычка повсюду искать «знаки». В данном случае их и искать не пришлось,
Антон решил ковать железо, пока горячо.
— Они просят четыреста двадцать пять. Я предложу четыреста. Посмотрим, что будет.
— Откуда у нас четыреста тысяч? У нас их нет.
— А мы застолбим за собой дом, а там что-нибудь придумаем. Никогда нельзя знать, как повернется. Это же не обычная цепочка, как чаще всего бывает. Продают напрямую, причем не затем, чтобы купить новый дом, а чтобы только поделить наследство. Очень может статься, они охотно сбавят цену, им уже до смерти надоело ждать денег, не терпится сбыть папашино имущество — и дело с концом.
— Антон! Мы не можем делать такую заявку, если у нас нет наготове денег.
— Еще как можем.
— Ты не поверишь! — вскричал Антон. — Они согласились на четыреста!
Я почувствовала, как у меня белеют щеки.
— Ты торгуешься о цене, а у нас вообще никаких денег нет! Ты что, идиот?
Он засмеялся. Кинулся мне на шею и радостно объявил:
— Денег достанем.
— Откуда?
— В банке.
— Ограбим?
— Я согласен, ипотечный кредит нам так просто не дадут. Но мы найдем подходящий банк.
— Не желаю в этом участвовать. Позвони бедолаге Грегу и скажи, что ты напрасно потратил его время.
Это развеселило его еще больше.
— Бедолаге Грегу? Лили, он же агент по торговле недвижимостью!
— Тогда это сделаю я!
— Не надо, Лили. Пожалуйста, не звони. Дай мне немного времени. Доверься мне.
— Нет.
— Пожалуйста! Ну пожалуйста, любимая, просто доверься мне. — Он притянул меня к себе, и я прочла на его лице, как сильно он меня любит. — Я никогда не причиню тебе зла. Я всю жизнь положу на то, чтобы у вас с Эмой все было. Пожалуйста, поверь.
Я пожала плечами. Это не был положительный ответ, но и не отрицательный тоже.
Он засел за телефон и умолкал всякий раз, как я входила в комнату. Когда я спрашивала: «Кто это был?» — он тер себе кончик носа и моргал. Почта стала приносить пухлые письма, Антон выхватывал их из пачки и уходил читать в другую комнату, а когда я спрашивала, он снова теребил себя за нос и загадочно моргал. Можно, конечно, было настоять, но я демонстративно не хотела в этом участвовать.
Мне снился кошмар: я стояла в гигантском складском ангаре и паковала горы собственных вещей в неимоверное количество картонных коробок высотой по три метра. Целый ящик одной обуви, еще один — под сломанные телевизоры, затем я стала запихивать в коробку величиной с банку от печенья камин работы Уильяма Морриса, и тут чей-то безликий голос произнес: «Камины надо грузить особенно осторожно». Потом начался другой сон. Мы с Эмой сидели на разделительной полосе посреди шоссе со всеми этими коробками, и я отчетливо понимала, что, как ни прискорбно, нам негде жить.
Но когда я бодрствовала, меня не оставляла мысль о том доме, я мечтала и тосковала о нем. Мысленно я уже перекрасила, переделала и обставила все комнаты и все время переставляла мебель, словно это был кукольный дом. Мне мерещилась старинная французская кровать цвета слоновой кости, подходящий по стилю гардероб на гнутых ножках, бронзовая кровать с высоким изголовьем, с уютно поскрипывающим матрасом, резные сундуки, бордюры с розочками, пузатые комоды, пухлые валики, атласные пуховые одеяла, коврики на натертом дощатом полу…
Когда я думала о том, как стану жить в этом доме, мне представали разные картины. Мне хотелось нарожать еще детей, по крайней мере двоих, но в нынешних стесненных условиях об этом можно было забыть. В новом же доме это вполне можно будет осуществить.
Потом пришел Антон и сказал:
— Лили, свет очей моих, любовь моей жизни, свободна ли ты завтра после обеда?
— А что? — насторожилась я. «Свет очей моих» — это обычно предшествовало просьбе забрать его смокинг из чистки для какого-нибудь мероприятия.
— Нам назначена встреча в банке. Пауза.
— Не может быть.
— Может. Еще как может, тыковка моя.
На другой день мы оставили Эму на попечении Ирины и попросили не делать ей зеленую маску для волос, как в прошлый раз — мы до сих пор вычесывали у нее из головы засохшие остатки этой пакости. Затем облачились в самые приличные свои костюмы и отправились в банк. Нас встретили три одинаковых служащих в темных пиджаках. Я смутилась, но Антон был искрометен. Даже меня ему удалось убедить. Он говорил, какая я знаменитая писательница, какая меня ждет головокружительная карьера, как им повезло, что мы обратились именно к ним, как мы будем верны их банку, когда станем зашибать миллионы и владеть домами в Нью-Йорке, Монте-Карло и Леттеркенни. (Древняя столица Кароланов.) Затем, в подтверждение своих хвастливых заверений, он извлек на свет письма от Жожо, из бухгалтерии «Докин Эмери», справки о проданных на данный момент книгах и вытекающих из этого авторских гонорарах, документ об ожидаемых объемах продаж «Кристальных людей», рассчитанных руководством отдела реализации издательства, и моих предполагаемых доходах. (Между прочим, впечатляющие цифры. Я и не думала, что у «Докин Эмери» такой размах.)
Чтобы развеять беспокойство банкиров насчет того, что мы можем не расплатиться вовремя или что у нас нет стабильного источника дохода, он передал им двойной лист с предполагаемым графиком погашения кредита: одну сумму он рассчитывал выплатить в сентябре, когда мне перечислят первые потиражные, а вторую — в ноябре, когда я подпишу новый контракт.
— Джентльмены, будьте уверены: свои деньги вы получите в срок.
И в качестве финального аккорда он достал три экземпляра «Мими», которые я тут же подписала для жен банкиров.
— Дело в шляпе, — сказал Антон, когда мы вошли в метро.
Письмо на фирменном бланке банка пришло через два дня. Мы стали наперебой открывать конверт, и у меня в животе поднялась тошнота. Глаза запрыгали по тексту, я ничего не понимала, но Антон сообразил быстрее меня.
— Черт!
— Что?
— Они желают нам удачи, но с наличными не работают.
— Ну и все, — сказала я, с разочарованием и облегчением одновременно. — Пошли они…
Но, конечно, этим дело не кончилось. Антон, с его неистребимым оптимизмом, просто назначил встречу с другим банком.
— Под лежачий камень вода не течет, — объявил он.
Несмотря на проявленную в очередной раз напористость и изобретательность, второй банк нас тоже послал; Антон, на бегу зализывая раны, тут же договорился со следующим. На этот раз, зная, что шансы невелики, я чувствовала себя дутой величиной, а Антон меня все нахваливал. Когда мы снова получили вежливый отказ, я взмолилась.
— Еще разочек, — сказал он. — Ты слишком быстро сдаешься.
Я кормила Эму завтраком (долгая и суматошная процедура, в результате которой пол и стены кухни и даже мои волосы оказывались в брызгах каши), когда Антон выложил на стол конверт.
— На, взгляни. — Он улыбался, как дурачок.
— Сам скажи. — Я боялась поверить, но ничто другое не приходило на ум…
— Банк дал добро, они дадут нам денег. Дом наш.
Я бросилась ему на шею, он закружил по кухне, и мы оба хохотали, как безумные. Потом я притихла и со страхом уставилась на него.
Он какой-то алхимик. Иначе как объяснить, что он всякий раз умудряется находить выход из, казалось бы, неразрешимой ситуации? То нашел мне агента, и я смогла издаться, то «нашел» мне вторую книгу, когда я думала, что у меня ее нет, а теперь вот нашел, как осуществить мою мечту о доме, на который у нас нет денег.
— Как ты это делаешь? — слабым голосом спросила я. — Продал душу дьяволу?
Он сделал такой жест, будто полирует висящую на груди медаль, и рассмеялся над собой.
— Лили, это же все твоя заслуга. Это ведь твоими гонорарами мы собираемся погашать кредит. Иначе я бы мог обрабатывать их сколько угодно, и все без толку. Выставили бы меня за дверь с помощью охраны — и все.
Ой! — Я выхватила письмо из ручек Эмы, которая уже вовсю размазывала на нем кашу ложкой. Она недовольно завизжала, но оказать сопротивление не могла, так как была зажата в своем высоком стульчике. Я начала читать напечатанный на машинке текст, и меня потихоньку стала наполнять радость. Если банк согласился дать денег, все может получиться. Ясное дело, они решили, что у меня есть все шансы заработать достаточно, чтобы вернуть кредит; это был не просто кредит — это была поддержка моей карьеры.
Но тут я прочла фразу, которая заставила меня умерить свой пыл. Я так и ахнула.
Эма — тоже. Ее глазенки, в точности как у меня, округлились в тревоге.
— Антон, здесь написано, ваше заявление о предоставлении кредита «будет рассмотрено». Что это значит?
— Антон! Шотазачит? — требовательно повторил ребенок.
— Они хотят убедиться, что мы просим не больше, чем стоит этот дом, — на случай, если мы не сможем расплатиться и им придется забирать его в свою собственность.
Я содрогнулась. Упоминание о переходе дома в чужую собственность заставило меня похолодеть; оно напомнило мне, как мы уезжали из своего огромного дома в Гилдфорде.
— Поэтому они всесторонне исследуют этот вопрос, чтобы убедиться, что это не какая-то развалюха.
— А если он им не покажется?
— А тебе показался?
— Да, но…
— Вот и хорошо.
Антон вскрыл письмо. Молча прочитал, но атмосфера в комнате как-то странно помрачнела.
— Что такое?
— Так. — Он прокашлялся. — Это результат их исследования.
— И?
— Обнаружили в прихожей сухую гниль. Пишут, это очень плохо.
От досады у меня брызнули слезы. Мой чудесный дом. А как же малиновые кусты, кушетка в эркере, я в летящем белом платье с корзинкой малины в руке? Светские ужины, которые я стала бы устраивать, чтобы отдать долг Ники и Саймону, Майки и Чаре, Вив, Базу и Джезу — и всем другим людям, которые без конца приглашают нас с Антоном к себе и которых я ни разу не позвала сюда, в эту тесноту. Мои губы сказали:
— Что ж, значит, все.
— Ничего подобного. Лили, не вешай нос, с этой гнилью можно справиться. Велика беда! Дадут они нам кредит, не волнуйся, только немного меньше. На триста восемьдесят тысяч.
— А где мы найдем остальные двадцать?
— Да пойми ты, не надо нам будет их нигде брать! Мы пойдем к продавцам и еще собьем цену.
— Но надо же еще и плесень эту убрать! Вот я и спрашиваю: где мы возьмем двадцать тысяч фунтов?
— Никакая плесень не потянет на двадцать тысяч за ремонт. Максимум — две тысячи.
— Но банк же говорит…
— Банк просто перестраховывается. Ну? Что скажешь?
— Ладно, — сказала я. — Делай, как знаешь.
К моему величайшему изумлению, продавцы уступили еще двадцать тысяч. Сколько мне еще надо указаний на то, что этот дом предназначен мне? Однако в самый последний момент я струсила, и, когда Антон спросил: «Так покупаем?» — я простонала:
— Нет, мне слишком страшно.
— Ладно.
— Ладно? — Я удивленно уставилась на него.
— Ладно. Тебе страшно — забудем о доме.
— Ты ведь так не думаешь. Просто хочешь меня убедить методом от противного.
Он покачал головой:
— Нет. Я просто хочу, чтобы ты была счастлива.
Я с недоверием посмотрела на него. Мне показалось, он говорит правду.
— Хорошо. Тогда постарайся меня убедить. Он замялся.
— Ты уверена?
— Скорее, Антон! Уговори меня, пока я не передумала.
— Ну, что ж. — Он перечислил все причины, почему нам следует купить именно этот дом: скоро мы получим мои гонорары; моя карьера на подъеме, и в ноябре я заключу астрономический контракт; банк — известный своей осторожностью — дал нам добро на кредит; купить этот дом будет лучше, чем маленькую квартиру, из которой через год опять придется переезжать; нам не нужен дом вообще — нам нравится этот конкретный дом, он будто создан для нас. И наконец — «если вдруг настанут тяжелые времена, мы сможем его продать и выручить свои деньги назад».
— А если он упадет в цене, вместо того чтобы вырасти, и мы останемся на бобах?
— Такой дом? В таком районе? Конечно, он будет только дорожать, это ясно. Мы ничего не теряем. Все будет хорошо.




Часть вторая



Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Замри, умри, воскресни - Кайз Мэриан



Такой скучный,что сил нет дочитать.Про Джемму еще можно читать,2 части осилила,а об остальных вообще не читабельно:сухая ежедневная хронология ничем не примечательных событий,длинные одно-двусловные диалоги ни о чем.Не тратьте время.
Замри, умри, воскресни - Кайз Мэриангандира
1.04.2013, 10.28





Ну,Макси... и сюда спам затащила)))
Замри, умри, воскресни - Кайз МэрианШокированная
23.04.2013, 18.53





Та же петрушка, что и с "Суши для начинающих" - чем дальше роман от сладкой сказки, тем ниже оценки и злее комментарии. А роман отличный. Нелегкий, но во многом жизненный, и язык хорош. Вот только структура двух первых частей слегка подкачала - психологически легче, когда много маленьких глав, чем немного, но больших. Тем не менее - 10/10
Замри, умри, воскресни - Кайз МэрианЛюдмила
28.08.2014, 19.07








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100