Читать онлайн Замри, умри, воскресни, автора - Кайз Мэриан, Раздел - ДЖЕММА в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Замри, умри, воскресни - Кайз Мэриан бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 6.7 (Голосов: 10)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Замри, умри, воскресни - Кайз Мэриан - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Замри, умри, воскресни - Кайз Мэриан - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Кайз Мэриан

Замри, умри, воскресни

Читать онлайн

Аннотация

Жожо Харви — преуспевающая деловая женщина, ее роман с шефом обещает перемены и в личной жизни… Но плетет свои интриги завистливый коллега, неожиданно осложняются отношения с любимым мужчиной. И вот уже блестящее будущее оказывается под вопросом.
Джемма Хоган обожает свою работу, но события ее собственной жизни катастрофичны — от нее ушел к лучшей подруге возлюбленный, а тут еще учудил ее отец — оставил семью и завел себе молодую подружку. Теперь Джемма страдает за двоих — за себя и за мать.
Лили Райт — та самая “лучшая подруга”, которая увела возлюбленного у Джеммы. Но она совсем не похожа за охотницу за мужьями, наоборот, муки совести не дают Лили почувствовать себя счастливой. К тому же за шумным успехом ее первого романа последовал провал второй ее книги. Жизнь Лили рушится по всем статьям…
Но эти женщины не желают быть жертвами, не хотят мириться с поражениями, они готовы начать все сначала! И судьба их вознаграждает.


Следующая страница

ДЖЕММА

1
ТО: Susan…inseattle@yahoo.com
FROM: Gemma 343@hotmail.com
SUBJECT: Папа ушел
Сьюзан, ты просила новостей. Вот тебе новости. Хотя ты сейчас пожалеешь, что спрашивала. Похоже, отец бросил маму. Пока не могу сказать, насколько это серьезно. Будут еще новости — сообщу.
Джема
Когда мама позвонила, я в первый момент подумала, что он умер. По двум причинам. Во-первых, в последнее время я как-то зачастила на похороны. То к друзьям моих родителей, а то и того хуже — к родителям моих друзей. Во-вторых, мама позвонила мне на мобильник. Впервые за все время — до сих пор она пребывала в неколебимой уверенности, что на мобильный можно звонить только с другого мобильного. Как будто это рация. Так что, когда я поднесла телефон к уху и услышала задыхающийся голос и фразу: «Он нас покинул», я, вполне естественно, подумала, что отец сыграл в ящик и мы с ней остались вдвоем.
— Собрал вещи и ушел.
— Собрал… что? — Тут до меня дошло, что папа, вполне вероятно, и не умер.
— Приезжай домой, — сказала мама.
— Хорошо. — Но я ведь на работе. И не просто в офисе сижу, а нахожусь в конференц-зале отеля и заканчиваю приготовления к большой медицинской конференции. (Можно сказать, на собственной шкуре испытываю оборотную сторону «Боли в спине».) Это было гигантское мероприятие, на его подготовку ушло несколько месяцев, накануне я проторчала в отеле до половины первого ночи, принимая прибывающих сотнями гостей и на ходу решая их проблемы. (Пришлось, например, заниматься перемещением из «некурящих» номеров тех несчастных, кто умудрился снова закурить в промежутке между бронированием отеля и фактическим заселением. Всякой такой ерундой.) Сегодня первый день работы конференции, и меньше чем через час сюда нахлынут две сотни мануальных терапевтов в расчете получить:
1. Бэджик с фамилией и место в зале.
2. Кофе и два печенья в 11.00 (одно простое и одно сдобное).
3. Ленч из трех блюд (включая вегетарианские) в 12.45.
4. Кофе и два печенья (оба — простые) в 15.30.
5. Вечерние коктейли и торжественный ужин, с раздачей корпоративных сувениров, танцами и поцелуями (пожеланию).
По правде сказать, когда зазвонил мой мобильник, я решила, что это мужик, который должен подвезти нам экраны для демонстрации слайдов и прочего, звонит сообщить, что скоро прибудет. Причем — что немаловажно — с экранами.
— Объясни, что случилось, — сказала я маме, раздираемая между служебным и дочерним долгом. Я не могу сейчас уйти…
— Все расскажу, когда приедешь. Поторопись. Я в ужасном состоянии. Одному богу известно, что я могу сделать.
Это сработало. Я захлопнула телефон и посмотрела на Андреа, которая, по-видимому, уже поняла, что случилось что-то нехорошее.
— Все в порядке? — шепнула она.
— Отец.
По ее лицу было видно: она тоже решила, что мой папаша откинул тапочки, как он сам любил говаривать. (Ну вот, я уже о нем в прошедшем времени.)
— О господи… Он…
— Да нет, — поправила я, — пока еще жив, слава богу.
— Иди, иди. Отправляйся немедленно! — Она подтолкнула меня к выходу, явно представляя себе старца на смертном одре.
— Я не могу. Кто этим всем будет заниматься? — Я обвела рукой зал.
— Мы с Мозесом все сделаем. Я позвоню в контору и попрошу прислать на подмогу Рут. Послушай, ты столько сил вложила в это мероприятие. Ну что теперь может случиться?
Правильный ответ, конечно, был: «Да что угодно». Я уже семь лет занимаюсь организацией подобных мероприятий и понавидалась всякого — от перебравших докладчиков, падающих со сцены, до профессоров, дерущихся за дармовое пирожное.
— Да, но… — Я строго-настрого наказала Андреа и Мозесу, что сегодня утром они должны явиться на работу, даже если будут мертвы. А теперь сама готовлюсь смыться в кусты — и ради чего, собственно?
Ну и денек! Еще и начаться не успел, а столько всего уже не заладилось. Начнем с моей прически. Давно не могла выкроить время на парикмахерскую, и в последний момент, в порыве безумия, решила обрезать волосы собственноручно. Хотела, конечно, лишь чуточку освежить кончики, но, начав, остановиться уже не смогла и успокоилась, только когда на голове остался нелепый бобрик.
За сегодняшнее утро мне уже несколько раз говорили, что я похожа на Лайзу Миннелли из «Кабаре». Мозес приветствовал меня словами: «Здравствуй и процветай» и жестом, символизирующим победу. Затем, когда я велела ему еще раз позвонить мужику с экранами, он с серьезным видом ответил: «Капитан, это было бы нелогично». Так. Теперь я уже не Лайза Миннелли из «Кабаре», а капитан Спок из «Звездных войн». (Короткое замечание: Мозес — не какой-нибудь бородатый старец в пропыленных одеждах и сандалиях, а молодой щеголь нигерийского происхождения.)
— Отправляйся! — Андреа снова подтолкнула меня к двери. — Береги себя и звони, если что нужно.
Такие слова обычно произносятся, когда кто-нибудь умрет. Так я оказалась на парковке. Меня моментально обхватил со всех сторон промозглый январский туман. Я тут же вспомнила об оставленном в гостинице пальто. Но возвращаться не стала. Перебьюсь.
Когда я садилась в машину, какой-то мужик присвистнул. Не в мой адрес, а в адрес автомобиля. Я езжу на «Тойоте МР2», маленькой спортивной машинке (очень маленькой, так что хорошо, что росту во мне всего сто пятьдесят шесть). Это не я ее выбрала — это фирма настояла. Дайнаны (ФФ — Франциск и Франческа) сказали, что для женщины моего статуса такая машинка будет весьма кстати. Ну да, а кроме того, ее как раз очень недорого продавал их сынуля. Ну так вот. Мужчины на эту машину реагируют очень неоднозначно. Днем это в основном свист и подмигивание. Зато по вечерам, когда они возвращаются в подпитии из паба, это совсем другая история: тут тебе то мягкую крышу ножичком полоснут, то окно кирпичом разобьют. Угонять ее никто не берется, зато нанести непоправимый вред — это за милую душу. В результате я не столько езжу на этой машине, сколько держу ее у жестянщика. В надежде снискать сострадание в душах этих загадочных существ — мужчин — я повесила на заднее стекло наклейку: «Еще у меня есть раздолбанная „Кортина“ 1989 года». Наклейку специально для меня сделал Антон. Пожалуй, надо было снять ее сразу, как он ушел, но сейчас не время об этом думать.
Дорога к родителям была свободной. Основной поток двигался в противоположном направлении, в центр Дублина. Я ехала сквозь клубы тумана, напоминающего сухой лед, и мне казалось, что все происходит во сне. Еще пять минут назад был обыкновенный вторник. Я настроилась на первый день работы конференции. Пребывала в естественном волнении — в последний момент всегда что-нибудь да возникнет, — но к такому никак не была готова. Я не знала, что меня ждет в родительском доме. Было очевидно, что случилась беда. К примеру, мама подвинулась умом. Вообще-то она не проявляла таких наклонностей, но в подобной ситуации всего можно ожидать. «Он сложил вещи…» Уже одно это было маловероятно. Примерно как рак на горе свистнет. Папе всегда собирала вещи мама, будь то на конференцию по вопросам сбыта или на банальную игру в гольф. Именно эти слова меня и встревожили. Либо мама тронулась рассудком, либо папа в самом деле умер. В панике я все сильней давила на педаль газа.
Запарковалась я очень плохо, возле дома (скромный таунхаус постройки шестидесятых годов). Отцовской машины на месте не было. Папа никогда не ездит на работу на машине, он предпочитает автобус. От того, что машина исчезла, мне стало совсем нехорошо.
Мама открыла дверь прежде, чем я вышла из машины. Она была в персиковом халате, челка накручена на бигуди оранжевого цвета.
— Он ушел!
Я быстро прошла в дом и направилась на кухню. Мне требовалось сесть. Хоть это и глупо, но мне казалось, что сейчас я увижу там отца, он сидит себе скромно в уголке и удивленно повторяет: «Я ей все утро твержу: никуда я не ушел, но она и слышать не хочет». Однако на кухне никого не оказалось. Только остывший кусок поджаренного хлеба, пара перепачканных в масле ножей и другие свидетельства недавнего завтрака.
— Что-то случилось? Вы поссорились?
Нет, ничего не было. Позавтракал, как обычно. Кашу съел. Я сварила. Вот, смотри. — Она показала тарелку со следами овсянки. Съеденной, хочу заметить, без остатка. Мог бы и подавиться для приличия.
— Потом он сказал, ему надо со мной поговорить. Говорит, он несчастлив, у нас не ладится и он уходит.
— «Не ладится»? Да вы тридцать пять лет женаты! Может… может, у него кризис среднего возраста?
— Ему уже шестьдесят, вряд ли это можно назвать средним возрастом.
Она права. Кризис среднего возраста отец вполне мог пережить лет эдак пятнадцать назад. Никто бы и не возражал, мы тогда этого даже ждали, но он продолжал молча лысеть, был, как всегда, рассеян и добродушен.
— Потом взял чемодан и сложил туда свои вещи.
— Вот в это не верю. Что именно он сложил? И как умудрился догадаться, каким образом это делается?
На мамином лице появилось некоторое замешательство, и, чтобы доказать верность своих слов мне, а может быть, и себе, она повела меня наверх, где продемонстрировала пустое место в шкафу, прежде занимаемое чемоданом. (Такой чемодан из комплекта, который можно выиграть по жетону с автозаправки.) Затем она повела меня в свою комнату и показала пустые полки в гардеробе. Он забрал пальто, куртку и хороший костюм. Оставил поразительное количество разноцветных свитеров и брюк, которые принято называть слаксами. Бежеватого цвета, мерзкого покроя и из отвратительной ткани. Я бы их тоже не взяла.
— Ему придется возвращаться за одеждой, — проговорила мама.
Я бы не стала на это рассчитывать.
— В последнее время он был какой-то рассеянный, — продолжала она. — Я тебе говорила.
И мы даже гадали, не есть ли это начальная стадия болезни Альцгеймера. Тут меня осенило. У него и впрямь Альцгеймер. Он не в своем уме. Где-нибудь мотается сейчас на машине с безумным взором и называет себя российской княжной Анастасией. Надо предупредить полицию.
— Какой у него номер машины?
Мама удивилась:
— Я не знаю.
— Почему это?
— А зачем мне? Я эту машину никогда не вожу, только пассажиром езжу.
— Надо узнать, потому что я его тоже не знаю.
— Да зачем он нам?
— Затем, что мы не можем просить полицию разыскать синий «Ниссан Санни» с пятидесятидевятилетним водителем за рулем, который возомнил себя последним из дома Романовых. Где у тебя документы и все такое?
— На полке в серванте.
Однако поиск в «кабинете» отца результатов не дал. Никаких документов на машину там не оказалось, а от мамы толку было немного.
— Это ведь казенная машина?
— Кажется.
— Тогда я позвоню ему на работу. Кто-нибудь, его секретарша или еще кто, нам поможет.
Я набрала прямой отцовский номер, в глубине души понимая, что он не ответит. Где бы он сейчас ни находился, это наверняка не работа. Закрыв рукой трубку, я велела маме поискать номер полицейского участка. Но не успела она подняться с кресла, как к телефону кто-то подошел. А именно — отец.
— Папа? Это ты?
— Джемма? — с опаской отозвался он. В самом этом факте не было ничего необычного — отец всегда отвечал по телефону с каким-то сомнением. Да и не без оснований, поскольку я звонила ему только в трех случаях:
1. Сообщить, что у меня сломался телевизор, и попросить приехать с инструментами.
2. Сказать, что мне пора стричь газон, и попросить приехать с газонокосилкой.
3. Сообщить, что моя входная дверь требует покраски, и попросить приехать с валиками, кистями, малярной лентой и всем прочим, а заодно захватить большой пакет с шоколадками.
— Папа, ты, значит, на работе. — Бесспорное утверждение.
— Да, я…
— Что случилось?
— Послушай, я собирался тебе попозже позвонить, у нас тут запарка. — Он тяжело дышал. — Похоже, у нас произошла некоторая утечка конфиденциальной информации, и конкуренты готовятся выпустить пресс-релиз — новый продукт, практически идентичный, промышленный шпионаж и все такое.
— Папа!
Прежде чем продолжить, я должна рассказать, что мой отец работает в отделе сбыта большой кондитерской фабрики. Название не скажу, поскольку, учитывая сложившуюся ситуацию, не собираюсь делать им бесплатную рекламу. Сколько я себя помню, он всегда работал в этой компании, и одним из преимуществ его работы было то, что продукции разрешалось брать сколько хочешь — бесплатно. Поэтому наш дом был вечно завален шоколадом, а меня очень любила вся улица. Вряд ли сверстники так бы тянулись ко мне, если бы не дармовые конфеты. Естественно, нам с мамой было строжайше запрещено покупать что-либо, произведенное конкурентами — дабы «не давать им преимуществ». Хотя мне был ненавистен этот диктат, который вообще-то и диктатом-то не назовешь — папа всегда был для этого чересчур мягкотел, сил противостоять ему во мне не находилось, и как бы нелепо это ни звучало, но когда я впервые попробовала «Ферреро Роше», то ощутила угрызения совести. Я понимаю, это не конфеты, а смех один, особенно то, как они себя рекламируют, но на меня они произвели большое впечатление, в первую очередь своей идеально сферической формой. Однако, когда я между делом посоветовала папе, что его фирме пора попробовать себя в конфетах в форме шарика, он грустно на меня посмотрел и произнес: «Ты ничего не хочешь мне рассказать?»
— Пап, я тут у мамы, она очень расстроена. Что происходит? Может, объяснишь? — Я говорила с ним не как с отцом, а как с дерзким мальчишкой, который творит невесть что, но стоит ему попенять — и он тут же возьмется за ум.
— Я собирался тебе попозже позвонить и все объяснить.
— Ну вот и объясни.
— Мне сейчас неудобно говорить.
— А вот это зря. — При всей грозности моего тона в глубине души у меня зрел страх. Я рассчитывала, что стоит мне заговорить строгим голосом — и он обмякнет, но этого не случилось.
— Папа, мы с мамой очень о тебе беспокоимся. Нам кажется, ты немножко… — Как бы это сказать? — Немножко нездоров. В душевном плане.
— Я здоров.
— Это ты так считаешь. Психически нездоровые люди очень редко отдают себе отчет в своей болезни.
— Джемма, я понимаю, в последнее время я как-то отдалился. Я это прекрасно понимаю. Но это не из-за душевной болезни.
Разговор пошел совсем не так, как я рассчитывала. Совершенно не так. Да и говорит он нормально — не как псих. И никакого раскаяния в голосе. Он говорит, как будто знает нечто такое, чего не знаю я.
— Что происходит? — спросила я упавшим голосом.
— Я сейчас не могу говорить, у нас проблема, требующая неотложного решения.
Я возмутилась:
— А по-моему, твоя семейная жизнь куда важнее, чем какой-нибудь шоколадный батончик с начинкой «Тирамису».
— Тише! — прикрикнул отец. — Хочешь на весь мир растрезвонить? Зачем я тебе только рассказал!
С перепугу я лишилась дара речи. Папа на меня никогда не кричит.
— Я позвоню тебе, как только смогу. — Его голос был суров. Так обычно говорят… даже смешно… так обычно говорят отцы.
— Ну что? — кинулась ко мне мама, едва я положила трубку.
— Он перезвонит.
— Когда?
— Как только сможет.
Я кусала костяшки пальцев и не знала, что делать дальше. В такой ситуации бывать мне еще не доводилось. Не было ни прецедента, ни инструкций, как себя вести. Оставалось только ждать. Ждать известия, которое не сулило ничего хорошего. А мама все приставала:
— Ну, как ты думаешь? Джемма, как ты думаешь? — Как будто это не она, а я взрослая и знаю ответы на все вопросы.
Хорошо еще, я не напустила на себя бодрый вид и не предложила выпить по чашечке чаю. Или, еще того хуже, по кружечке пивка. Я вообще не считаю, что чаепитием можно решить какую бы то ни было проблему, и дала зарок, что нынешний кризис не обратит меня в поклонницу чая. Ни за что.
Я подумывала подъехать к отцу на работу и поговорить с глазу на глаз, но, коли он как раз разгребает свой кризис под кодовым названием «Тирамису», меня к нему вряд ли подпустят.
— А где же он теперь будет жить? — жалобно вопрошала мама. — Из наших друзей его никто к себе не пустит.
Она была недалека от истины. В кругу родительских друзей так было заведено: мужья держали в руках семейный бюджет и ключи от автомобиля, а жены — бразды правления. Женщины решали, кому приходить, а кому уходить, так что даже в том случае, если кто-то из друзей имел неосторожность пообещать отцу приют, жена его и на порог не пустит — из солидарности с мамой. Но если не с кем-то из друзей, тогда где он еще может жить?
Отец уже виделся мне в побитой плесенью жалкой комнатушке с газовой горелкой и ржавым чайником.
Без мамы и домашнего комфорта ему долго не протянуть. Три вечера поиграет в гольф, а как чистые носки понадобятся — мигом домой прибежит.
— Когда он перезвонит? — снова спросила мама.
— Я не знаю. Давай включим телевизор.
Пока мама делала вид, что смотрит «Сансет-Бич», я написала первое письмо Сьюзан. Сьюзан (которую я называю «моя милая Сьюзан» — чтобы отличить от всех других Сьюзан, которые не такие милые) составляла одну треть компании, куда, помимо нее, некогда входили я и Лили. После великого раскола она осталась на моей стороне.
Каких-то восемь дней назад, 1 января, она перебралась в Америку, в Сиэтл, там у нее был двухгодичный контракт на работу в пиар-отделе одного крупного банка. Сьюзан рассчитывала, что за эти два года сумеет отхватить себе какого-нибудь умника из «Майкрософта», но выяснилось, что они все там работают по двадцать семь часов в сутки, так что на личную жизнь и ухаживание за Сьюзан времени совсем не остается. Пока что она заполняла паузу разнообразными видами кофе, маялась от одиночества и с жадностью впитывала все новости.
Детали я пересказала вкратце и нажала «Отправить». Компьютер у меня ого-го — только что мысли мои не читает. Мне его выдали в конторе, в порядке презента. Ну да, как же! На самом деле эта машина меня только еще больше поработила — теперь со мной можно было связаться любым угодным им способом и в любое время. А весит этот кирпич столько, что у моей почти самой лучшей сумки (есть одна получше) порвалась подкладка.
Когда «Сансет-Бич» закончился, а папа так и не позвонил, я сказала:
— Это неправильно. Я ему еще раз позвоню.
2
ТО: Susan…inseattle@yahoo.com
FROM: Gemma343@hotmail.com
SUBJECT: Папа ушел, по-прежнему главная новость
Ну вот, новостей прибавилось. Когда ты все узнаешь, тебе понадобится валиум, так что не читай, пока не запаслась таблеткой. Иди же, иди.
Вернулась? Готова? Молодец. Мой отец, Ноуэл Хоган, завел любовницу. Дальше — больше. Ей 36 лет. Всего на четыре года старше меня.
Где он ее отхватил? Сама-то как думаешь? На работе, конечно. Она его — господи, какая банальность! — личная помощница. Ее зовут Колетт, от прежнего сожителя у нее двое детей, девочка девяти лет и мальчик — семи. Замужем она не была. Узнав об этом, мама заметила: «Ничего удивительного. Зачем покупать корову, когда можно и так иметь молоко?»
По слухам, они очень тесно работали над новым продуктом — шоколадным батончиком «Тирамису» и на этом сблизились.
Да, про «Тирамису» я уже Сьюзан рассказывала. Я знаю, что это тайна, а я обещала отцу держать язык за зубами, но Сьюзан так возбудилась от этой темы, что я не удержалась и все разболтала. Она бы с радостью сочинила труд на тему: «От карамели до хрустящих „Китти-Кэт“ — куда идет шоколад в XXI веке?» «Ты только представь себе, какие для этого придется провести изыскания», — говорит она.
Мне пришлось отлучиться с работы (сбросив две сотни мануальных терапевтов на хрупкие плечи Андреа) и клещами тянуть из отца информацию, как будто мы играли в «двадцать вопросов». «Ты наделал долгов?», «Ты не заболел?» Наконец я перешла к сути дела: «У тебя есть кто-то на стороне?» Роман продолжается всего месяца три — по крайней мере, так он говорит. Ну чем он думает, когда перечеркивает тридцать пять лет супружества ради интрижки, которая длится всего три месяца? И когда, интересно, он собирался нам рассказать? Неужели он в самом деле думал, что можно вот так запросто упаковать вещи и навсегда уйти из дома, ничего не объяснив?
И какой трус, подумать только! Вываливает все на меня и предоставляет мне объясняться с мамой. Эй! Я же ему только дочь, а она — жена. Но когда я ему об этом напомнила, он сказал: «Нет-нет, ты уж сама ей скажи, у женщин это лучше получается». У него даже не хватило деликатности тут же меня отпустить восвояси, чтобы я рассказала маме. Нет, ему надо было поделиться своими восторгами относительно Колетт, а мама пусть потомится, пусть пострадает, как раненый зверь.
«С ней я чувствую себя таким молодым! — объявляет он. А я, значит, должна за него радоваться. Потом добавил (я заранее знала, что он это сейчас скажет): — Я чувствую себя подростком». Я говорю: «Нет проблем. Мы тебе найдем пару по возрасту. Ты кого предпочитаешь? Мальчика или девочку?» Он даже не понял. Старый дурак. За всю жизнь у меня не было более трудной задачи, чем сообщить маме, что ее муж бросает ее ради секретарши. Легче было бы сообщить, что он умер.
Но она восприняла это спокойно. Я бы сказала, слишком спокойно. Сказала только: «Понятно. — Очень рассудительным тоном. — Любовница, говоришь? Давай смотреть „Баффи“.
И вот, как ни безумно это звучит, мы уселись за очередную серию «Баффи», не воспринимая ничего из происходящего на экране, во всяком случае — я. Потом она без предупреждения выключает телик и говорит: «Знаешь, я думаю, мне следует с ним поговорить».
Она прошла к телефону и на этот раз дозвонилась к нему в кабинет. Состоялся очень спокойный разговор. Очень. «Да, Джемма мне сказала, но я подумала, вдруг она что-то не так поняла. Да, она сказала. Угу. Да… Колетт… Ты влюблен… Понимаю… Понимаю. Да, конечно, ты достоин того, чтобы быть счастливым… Симпатичная квартирка? Что ж, это чудесно. Квартирка — это хорошо. Письмо от адвоката? Понимаю. Я посмотрю. Пока».
Повесив трубку, она объявила: «У него есть любовница». Как будто она этого еще не знала.
Она прошла на кухню, я — за ней. «Любовница. Ноуэл Хоган завел любовницу. И будет жить с ней в ее симпатичной квартирке».
Затем она открывает буфет, достает тарелку и говорит: «Мой муж, с которым я прожила тридцать пять лет, завел себе любовницу». После чего как шмякнет тарелку об стену, только осколки полетели. Затем еще одну. И еще. Она орудовала все быстрее, тарелки так и мелькали, а я едва успевала пригнуться, такими короткими стали интервалы.
Пока она колотила простенький сервиз из синего с белым фаянса, я еще не очень волновалась. Я подумала, она делает то, что можно ожидать в данной ситуации. Но когда она перешла в гостиную и взялась за фарфоровую статуэтку (балеринка, помнишь эти жуткие безделушки? — она их обожает) и после секундного раздумья шмякнула ее в окно, я испугалась.
«Я сейчас поеду и убью его», — прорычала она безумным голосом. Остановило ее только то, что:
1. Она не умеет водить.
2. Папа забрал машину.
3. В мою машину она бы ни за что не села, потому что та слишком «показушная».
Осознав, что никуда поехать она не может, мама взялась за свои шмотки — стала их рвать на куски. Я все пыталась ее удержать, но она оказалась намного сильней меня. Тогда я встревожилась не на шутку. Она была неуправляема, и я понятия не имела, что делать. Кому звонить? Смешно, но я первым делом подумала об отце, тем более что это была его вина. В конечном итоге я позвонила Коди. Я, естественно, не рассчитывала на сочувствие, но надеялась получить практический совет.
Он ответил расслабленным тоном, невозмутимый, как… «Шок? А поподробнее?»
«Отец от нее ушел. Что мне делать?»
«О господи. Это я ее слышу?»
«Что именно? Вопли? Да».
«Она не?.. Это она не фарфоровых пастушек громит?»
Я быстро обернулась.
«Чайный сервиз. Ты почти угадал. Что мне делать?»
«Спрячь весь дорогой фарфор».
Не дождавшись от меня понимания, он добавил: «Вызови врача, дорогая».
Вызвать у нас врача на дом — это такое же гиблое дело, как, взяв пакетик орешков, пытаться остановиться на одной штучке. Не нам с тобой об этом рассказывать. Я позвонила миссис Фой, этой мегере — секретарше доктора Бейли. Я тебе о ней не рассказывала? Она у него работает с незапамятных времен и всегда ведет себя так, будто записаться на прием означает бессовестно покушаться на его время. Но мне все же удалось убедить старую ведьму, что дело не терпит отлагательств; скорее всего, конечно, сыграли свою роль мамины истеричные вопли на заднем плане.
И вот через полчаса появляется доктор Бейли в костюме для гольфа и — внимание! — делает маме укол. Я-то думала, уколы при нервном расстройстве делают только истеричным дамочкам в кино. Не знаю, что они там применяют, но эффект был впечатляющим: на моих глазах мама перестала трепыхаться и мешком осела на постель.
«Больше не понадобится?» — спрашиваю, а доктор отвечает: «О-хо-хо! Так что у вас случилось?» — «Отец ушел к своей секретарше».
Я ожидала, что он хотя бы изобразит удивление, а вышло знаешь что? На его лице скользнуло какое-то виноватое выражение, и я прямо-таки физически ощутила, как в воздухе голубой молнией сверкнуло слово «виагра», кроме шуток. Бьюсь об заклад, отец не так давно к нему приходил.
Быстро доктору смыться не удалось. «Уложите ее в постель, — велел он. — Не оставляйте одну. Если проснется, — он вытряхнул из флакончика пару таблеток и протянул мне, — дайте выпить обе. Но только в случае крайней необходимости». Затем накорябал рецепт на транквилизатор и дал деру. От его туфель на ковре остались травинки с газона.
Я уложила маму в постель — раздевать не пришлось, поскольку она сегодня так и не одевалась, — опустила шторы и прилегла рядом, поверх пухового одеяла. Я была в своем костюме от Николь Фари, но мне было плевать, что он потом весь окажется в пуху, а ведь я его не на распродаже брала. Вот до чего психанула.
Все это было так странно. Ты знаешь, как у нас тут заведено — здесь жен не бросают. Люди женятся и живут вместе по сто семьдесят лет. Даже если друг друга ненавидят. Не скажу, впрочем, что мои родители испытывали взаимную ненависть, вовсе нет. Они просто… ну… были женаты.
Я подумала и удалила последний абзац. Мать у Сьюзан умерла, когда ей было два года, и отец женился во второй раз только через восемнадцать лет. Около трех лет назад этот брак распался, и, хотя Кэрол не была ей матерью и разрыв происходил, когда Сьюзан уже жила отдельно, она все равно очень переживала.
И вот я лежу на кровати в своем лучшем костюме, и вдруг раздается звон церковных колоколов. Полдень. Я лежу в комнате с задернутыми шторами рядом с мамой, накачанной успокоительными лекарствами, и еще даже время обеда не подошло. При этой мысли меня обуял страх, и я позвонила на работу, просто затем, чтобы услышать живой голос. Андреа проговорилась, что экраны на конференцию так и не доставлены, но твердила, что все в полном порядке. Какой уж там порядок — как эти мануальные терапевты будут показывать свои слайды с искривленными позвоночниками, если экрана нет?
Ну и плевать, подумала я. По правде сказать, на любой конференции всегда что-нибудь да пойдет наперекосяк, как бы тщательно все ни продумать, так что надо радоваться, что хотя бы цветы для украшения столов на торжественном банкете прибыли заблаговременно. (Мы обмотали проволокой стебли алтея и других длинных растений, чтобы придать им форму позвоночника. Это Андреа придумала, она вообще на затеи горазда.)
Бедняжка Андреа сгорала от нетерпения узнать, что же приключилось с моим папашей, был ли это сердечный приступ или что-то еще, но, как ты знаешь, приличия не позволяют задавать такие вопросы напрямую. Я только сказала, что с ним все в порядке, но она этим не удовлетворилась.
«Стабилен?» — спросила она.
«Стабилен? Судя по его поведению, не совсем».
Я поспешно закруглила разговор, но, надо признать, здесь меня ждут проблемы. На работе все убеждены, что отец на смертном одре, а как я им скажу правду — что он завел себе подружку на стороне?
Мало того, что это в высшей степени неудобно, так еще и многие мои сослуживцы с папой знакомы, и вряд ли они мне поверят. На самом деле, хоть отец и сам сказал мне, что у него любовница, я тоже перестала в это верить. Он просто не из таких. Даже имя его к этому не располагает, ты не находишь? Дамы и господа, загляните в свои сердца и спросите себя: способен ли мужчина по имени Ноуэл Хоган бросить свою жену ради женщины, которая годится ему в дочери? Разве это не удел мужчин с именами типа Джонни Чансер или Стив Глим? Я же говорю вам, достопочтенные леди и джентльмены, что Ноуэл Хоган — это человек, который читает Джона Гришема, чья родословная прослежена на четыре поколения назад, чей кумир — не Рэмбо или Арни, а инспектор Морс; иными словами, леди и джентльмены, это человек, который ни за что бы не доставил своей жене и дочери даже минутного беспокойства.
Однако… Провалявшись еще бог знает сколько в постели, я решила заняться уборкой битого фарфора. Тебе бы стоило на это взглянуть: вся кухня усеяна осколками, даже в масле и в молочнике куски битой посуды. Из горшка с «ванькой мокрым» торчит осколок сантиметров десять длиной — видок тот еще!
Что до гостиной, где на поле сражения пало столько безделушек… Вообще-то это даже неплохо — многие были ужасны, но вот балеринку мне жаль, ей уже больше танцевать не придется.
Потом я вернулась в спальню и снова легла рядом с мамой, которая негромко похрапывала. Я плюхнулась поверх одеяла. У кровати с маминой стороны валялись какие-то журналы, их я и читала до самого вечера.
И знаешь, Сьюзан, меня кое-что и в моем поведении беспокоит. Отопление выключилось в одиннадцать, и комната очень быстро остыла, но я даже не удосужилась залезть под одеяло. Наверное, мне казалось, что раз я лежу поверх, то это просто за компанию, но стоит мне разобрать нормально постель, и это будет означать, что отец уже никогда не вернется. Как бы то ни было, я отключилась, а когда проснулась, у меня зуб на зуб не попадал, я просто вся задубела. Я тыкала пальцем в кожу, там оставалась ямка, но я ничего не чувствовала. Вообще-то это было довольно занятно — вроде как умереть.
Я несколько раз это проделала, потом натянула мамино пальто — какой смысл мучить себя переохлаждением только из-за того, что папашка немного спятил, — но под одеяло все равно не легла. Когда я проснулась во второй раз, солнце уже было кроваво-красным, и я на себя разозлилась. Пускай уже поздно, но еще есть надежда, что папа вернется, и если я не стану спать, а останусь бодрствовать, то утро никогда не придет. Чушь, конечно, но именно так я тогда подумала.
Первое, что сказала мама, проснувшись, было: «Он так и не пришел».
Второе: «Что это ты делаешь в моем лучшем пальто?»
Вот тебе и все последние новости. Будут новые — напишу.
Целую,
Джемма.
P.S. Во всем этом виновата ты. Если бы ты не уехала работать в Сиэтл, где ты ни одной живой души не знаешь, ты бы не страдала от одиночества и не требовала новостей с родины, а значит, моей жизни не было бы нужды рассыпаться в прах только затем, чтобы тебе угодить.
P.P.S. Это была шутка.
3
Зазвонил мой мобильник. Это оказался Коди. Это, конечно, не настоящее его имя. Его настоящее имя — Алоишиус, но, когда он пошел в школу, выяснилось, что никто из сверстников не в состоянии его выговорить. Максимум, на что они оказались способны, было «Уиши».
— Мне нужно прозвище, — объявил Коди родителям. — Такое, чтобы люди могли произнести.
Мистер Купер (Аонгас) смерил взглядом миссис Купер (Мэри). Он с самого начала был против того, чтобы называть сына Алоишиусом. Кто-кто, а он отлично знал, что такое волочить с детства ярмо непроизносимого имени, но его более набожная жена настояла на своем. Алоишиус был наречен в честь святого Алоизия — из высшего пантеона святых, который в девятилетнем возрасте принял обет целомудрия, а в двадцать три года умер, заразившись чумой от больных, за которыми ухаживал. Называться в его честь было необычайно почетно.
— Правильно, придумай себе прозвище. Любое, какое тебе нравится, сынок, — великодушно заявил мистер Купер.
— Я себе выберу… Коли! Пауза.
— Коди?
— Коди.
— Это смешное имя, сынок. Может, другое какое-нибудь придумаешь? Например, Пэдди. Или, скажем, Бутч.
Коди-Алоишиус заносчиво тряхнул головой:
— Можешь меня высечь, если хочешь, но меня теперь зовут Коди.
— Высечь? — опешил мистер Купер. Он повернулся к миссис Купер. — Что за книжки ты мальчику читаешь?
Миссис Купер зарделась. «Жития святых» была очень хорошая и поучительная книга. Разве она виновата, что они все кончают сваренными в кипящем масле, растерзанными градом стрел или забитыми до смерти камнями?
Коди — единственный из известных мне людей, кто считает, что у этих самых святых было «предназначение». Он два года провел в семинарии, изучая рудименты служения церкви (и особенно — как пороть нерадивых), прежде чем, как он выражается, «образумился и понял, что никакой я не святой, а просто-напросто „голубой“.
— Вот что, Джемма, — говорит мне Коди, — тебе надо быть мужественной.
— О господи, — говорю я, потому что, раз Коди велит мне быть мужественной, значит, он собрался сообщить мне нечто поистине ужасное.
Коди смешной парень. Он очень честный, причем подчас по-идиотски честный. Если его попросить: «Ты мне скажи, только честно, по-настоящему честно: видно через платье, что у меня целлюлит?» — он душой кривить не станет, так все и выложит.
Конечно, мало кто станет задавать такой вопрос, ожидая утвердительного ответа. Обычно такое спрашивают, пребывая в самонадеянной уверенности, что после месяца работы над телом — специальными кремами, французскими упражнениями «для похудания» по три раза на дню, истязаниями себя «антицеллюлитными» колготками и невероятно тугой юбкой с лайкрой — ответом будет категорическое НЕТ.
Однако Коди — тот единственный человек, который честно признается, что видит некоторое подобие «апельсиновой корки». Не думаю, что он делает это из природной жестокости; скорее он берет на себя роль Адвоката Дьявола, чтобы уберечь близкого человека от насмешек окружающих. Он, можно сказать, не признает никаких надежд и считает, что заблуждение, основанное на чрезмерном оптимизме, делает из нас дураков и дает всему остальному миру незаслуженное преимущество.
— Речь идет о Лили, — объявил он. — Лили Райт, — повторил Коди, не дождавшись от меня ответа. — О ее книге. Она вышла. Называется «Колдунья Мими». В субботу будет рецензия в «Айриш тайме».
— Откуда ты знаешь?
— Вчера кое с кем говорил. — Коди с кем только не знаком! С журналистами, политиками, владельцами ночных клубов. Он работает в Министерстве иностранных дел и чем-то напоминает Кларка Кента: днем — серьезный, честолюбивый, «правильный», пока не кончится рабочий день, — тогда он сбрасывает с себя свою чопорность и мчится по всевозможным тусовкам. Многие новости он в результате узнает раньше других.
— И хорошая рецензия? — Губы меня не слушались.
— Да вроде.
Сто лет назад я слышала, что Лили добыла себе контракт с каким-то издательством; от этой несправедливости у меня челюсть отвалилась. Это я должна была писать книгу; я так часто об этом говорила… И что, если моя литературная карьера так и ограничится тем, чтобы читать чужие книги, давать о них убийственные отзывы и заявлять: «Какая чушь! Я бы и во сне в сто раз лучше написала!»
Какое-то время, проходя мимо книжного, я заскакивала внутрь и искала глазами книжку Лили, но ее все не было, и поскольку прошло так много времени — больше года, — то я решила, что свершиться этому не суждено.
— Спасибо, что сообщил.
— Ноуэл не вернулся?
— Пока нет.
Коди прищелкнул языком:
— Господь сначала закрывает перед тобой одну дверь, а затем захлопывает другую — прямо перед носом. Что ж… Знаешь что? Позвони, если я тебе понадоблюсь. — Со стороны Коди это было высшим проявлением заботы, я растрогалась.
Я закрыла мобильник и взглянула на маму. Глаза у нее горели от возбуждения.
— Это отец?
— Нет, мам. Мне очень жаль. — Половина утра среды уже прошла, и настроение у нас обеих было хуже некуда. У нее был такой несчастный вид, когда она сегодня встала. А потом, проходя на кухню мимо входной двери, она тяжело вздохнула:
— Господи Иисусе, святая Мария и Иосиф, цепочку открытой оставили. — Потом пригляделась. — Да и врезной замок…
Она торопливо прошла в кухню и оглядела заднюю дверь.
— Задняя дверь тоже только на один ключ закрыта, и сигнализация не включена. Только не говори, что и окна не заперты! — Похоже, у папы было заведено на ночь запирать дом покрепче Форт-Нокса.
— Почему ты ничего не заперла? — спросила мама. Она меня не упрекала, просто удивлялась.
— Я и не знала, что нужно.
Она удивилась еще больше и после паузы произнесла:
— Ну а теперь знаешь.
Я собиралась ехать на работу, но мама выглядела такой потерянной и по-детски беспомощной, что я позвонила Андреа узнать, как идут дела; она удивила меня, сказав, что прощальный прием удался, что эти мануальные терапевты горазды повеселиться, все норовили разделить букеты алтея надвое, называя это «диск выскочил». У меня сложилось впечатление, что одного она вчера подцепила.
Андреа сказала, мне незачем приезжать, что было с ее стороны весьма любезно, поскольку очистка поля сражения после конференции — дело не из легких. Отправка делегатов в аэропорт, возврат кресел, осветительных приборов и экранов тем, у кого они были взяты напрокат (экраны, впрочем, так и не были доставлены — считай, одним делом меньше), торг с отелем по поводу счета — много всего.
В ответ на ее любезность я вкратце поведала Андреа, что же на самом деле случилось с моим отцом.
— Кризис среднего возраста, — заверила она. — На какой он машине ездит?
— «Ниссан Санни».
— Правильно. Не удивлюсь, если теперь он ее продаст и купит красную «Мазду МХ5», после чего довольно быстро очухается.
Я вернулась на кухню и обрадовала маму этим известием. Но она только сказала:
— На красные машины страховка дороже, я где-то читала. Я хочу, чтобы он вернулся.
Она сидела, поставив локти на стол, который до сих пор был усеян остатками вчерашнего завтрака: тарелками, ножами в масле, чашками. Когда я вчера убирала разбитую посуду, я не стала трогать стол, решив не вторгаться в мамины владения. Она очень гордится своим домом — по крайней мере, в обычных обстоятельствах, — но сейчас она даже не замечала царящего вокруг беспорядка. Я попробовала было начать прибираться и составила стопкой тарелки для хлеба, но стоило мне взяться за тарелку из-под папиной овсянки, как мама закричала: «Нет!» — выхватила ее у меня и поставила себе на колени.
Потом она снова набрала папин служебный номер. Начиная с половины девятого она звонила ему примерно раз в пять минут, но всякий раз натыкалась на автоответчик. Сейчас было уже половина одиннадцатого.
— Джемма, а мы не можем поехать к нему на работу? Я прошу тебя. Мне нужно его повидать.
Невыносимо было видеть ее в таком отчаянии.
— Давай дождемся, когда сможем с ним поговорить. — Что, если мы явимся к нему в контору, а его там нет? Лучше не рисковать. — Мам, ты не против, если я выскочу на десять минут?
— Куда ты собралась? — В голосе послышались слезы. — Не бросай меня.
— Просто по магазинам. Обещаю: я мигом вернусь. Купить тебе что-нибудь? Может, пакет молока?
— Зачем нам молоко? Разве нам его молочник уже не приносит?
Молочник. Какой-то другой мир.
Я поискала пальто, потом вспомнила, что забыла его у мануальных терапевтов. Придется идти в чем есть — во вчерашнем костюме, измятом и облепленном пухом.
— Ты скоро вернешься? — покричала мне вслед мама.
— Моментально.
Я быстро домчалась до ближайшего торгового центра и выскочила из машины, едва запарковавшись. Сердце у меня колотилось. Родительская драма на время отступила на второй план. Сейчас во рту у меня пересохло из-за книги Лили. Я стремглав пронеслась по галерее, про себя молясь, чтобы не столкнуться ни с кем из сослуживцев, и на полном ходу вбежала в книжный магазин. Адреналин у меня в крови кипел, я ощущала себя спецназовцем, ворвавшимся во вражеское посольство. Я быстро огляделась, готовая к засаде в виде витрин, уставленных книжкой Лили, затем повернулась на сто восемьдесят градусов, чтобы понять, что у меня за спиной. Ничего, насколько я могла видеть. Горящими от возбуждения глазами я узрела стеллаж с «Новыми поступлениями» и в мгновение ока пробежалась по всем обложкам до единой — но творения Лили не обнаружила.
Может, еще не получили? В конце концов, это маленький магазинчик местного значения. Так, ясно: придется ехать в центр в большой книжный и продолжить поиски. Не успокоюсь, пока не заполучу книжку Лили.
Следующая попытка — стеллажи по алфавиту. Р — это ближе к концу, у самого пола. Я нагнулась. Господи, вот же она. Вот ее фамилия на корешке. Лили Райт. С какими-то завитушками. Вязь какая-то. И не прочтешь сразу. И название с такими же крючками. «Колдунья Мими». Сердце застучало сильней, а руки так вспотели, что на обложке осталось влажное пятно. Я стала переворачивать страницы, но пальцы не слушались. Я искала место, которое принято называть «Об авторе». Нашла, вот оно.
«Лили Райт живет в Лондоне со своим другом Антоном и маленькой дочкой Эмой».
Господи ты боже мой! Написанное в книге, это звучало еще более убедительно, чем когда-либо. Черным по белому!
И все — издатель, читатели, продавцы книжного, все работники типографии, — все думают, что это правда. Антон — приятель Лили, и у них есть маленькая дочь. Я единственная во всей вселенной продолжала считать Антона по праву принадлежащим мне. Все остальные убеждены, что притязания на него Лили абсолютно обоснованны. Какая несправедливость. Она его украла, а вместо того чтобы счесть ее заурядной воровкой, все дружески похлопывают ее по плечу и поздравляют: «Молодец, какой у тебя славный парень. И сама ты — умница». Никто не скажет о том, что у нее плешь на макушке. Ни намека даже, что ей бы не повредило сделать пересадку волос — я это не со зла говорю, она сама сколько раз жаловалась. Но нет, все видят одно хорошее, все прекрасно и покрыто густой шерстью. На задней обложке была небольшая черно-белая фотография. Я уставилась на нее, горестно поджав губы. Вы только на нее посмотрите: такая нежная, с широко расставленными глазами, волосики светленькие, с завиточками, ну чисто длинноногий ангелочек. А говорят еще, объектив не врет…
У меня мелькнула мысль, что с меня не должны брать деньги за эту книжку. Мало того, что автор похитила у меня любимого мужчину, так еще и написала обо мне книгу. У меня появилось непреодолимое желание крикнуть продавцу: «Знаете, а ведь это все про меня!» — но я удержалась.
Я кое-как расплатилась и вышла из магазина. Остановившись на ветру, принялась листать страницы в поисках своего имени. Сразу найти не удалось, и я продолжала искать, пока до меня не дошло: она же его изменила — вдруг я еще в суд подам? Наверное, я и есть Мими. Только дойдя до седьмой страницы, я вышла из транса и поняла, что могу с таким же успехом сидеть у мамы в тепле и читать эту книгу, а не стоять на улице.
Едва я вернулась, как мама возникла в дверях кухни со словами:
— У него есть любовница.
Пока я отсутствовала, ей удалось наконец дозвониться до отца, и она заново переживала эту новость.
— Ни с кем из моих знакомых такого не было. Что я сделала не так?
Она шагнула вперед и упала мне на грудь. Что-то жесткое уперлось мне в косточку бедра — тарелка от каши, она лежала у нее в кармане халата. Она разрыдалась, как ребенок, в голос, с всхлипыванием, хрипом и икотой; сердце у меня готово было разорваться. Она была в таком жутком состоянии, что я дала ей две таблетки «на крайний случай» и снова уложила в постель. Дождавшись, пока она мирно засопит, я крепко зажала в кулаке рецепт на транквилизаторы, выписанный доктором Бейли, — как улучу момент, сразу же сгоняю в аптеку. — Затем, в порыве гнева, я позвонила отцу. Он удивился моему звонку — ни больше ни меньше.
— Сегодня ты приедешь домой и все объяснишь, — сердито произнесла я.
— Тут нечего объяснять, — попробовал отбиться он. — Колетт говорит…
— К черту Колетт, мне насрать, что она говорит. Ты приедешь сюда и выкажешь должное уважение.
— Что за лексикон, — угрюмо проворчал он. — Ладно уж. Буду около семи.
Я положила трубку. Я чувствовала, как земля уходит из-под ног. Мой отец завел любовницу. Мой отец ушел от мамы.
Я устроилась на кровати рядом с мамой и начала читать книжку про себя.
В середине дня мама открыла один глаз.
— Что ты читаешь? — пробормотала она сонным голосом.
— Книжку.
— А-а.
4
ТО: Susan…inseattle@yahoo.com
FROM: Gemma 343@hotmail.com
SUBJECT: Что это за баба, которая крадет любимого у лучшей подруги, а потом пишет книгу и ни словом об этом не упоминает?
Новый день — новые радости.
Подоспели новые печальные известия. Вышла книжка Лили. Да, той самой Лили, которой впору бы именоваться «все мужики — мои». Нашей Лили Плешинке. Ничего более дурацкого я за последние годы не читала. Это какая-то детская книжонка, только картинок в ней нет и слова чересчур длинные. Она — про ведьму по имени Мими (ты не ослышалась: про ведьму), которая приезжает в деревню, что с одинаковым успехом может находиться где-то в Ирландии, или в Англии, или на Марсе, и начинает влезать во все дела. Налагает заклятие, произносит заклинания типа: «Возьми щепотку сострадания, горсть ума и щедро присыпь любовью». Обхохочешься. И меня в этой книге нет, тебя — тоже, даже Антона нет. Единственный персонаж, которого я вроде признала, — это противная девица с большими серьгами, под которой, мне кажется, выведен Коди.
Всю книжку я одолела за каких-то четыре часа. Но, думаю, поскольку ее купят миллионы людей, она озолотится и прославится. Что за мерзость — наша жизнь.
Едва я дошла до последней страницы, как уже пора было поднимать маму, поскольку должен был прибыть отец. Она отказалась одеваться — она как-то сжилась со своим халатом. А уж отцовскую тарелку для каши она так бережет, словно ждет, что ее заберут судмедэксперты, положат в целлофановый мешок и привесят бирку: «Вещдок №1».
И вот приходит папа, открывает дверь своим ключом, а я-то думала, отец его давно потерял, и начинается самое страшное. Двух дней не прошло, а он уже так изменился. Стал жестче, ясней, не такой размазня, как прежде, а что меня больше всего поразило — он был во всем новом, тут-то я и поняла, насколько дело серьезно. Коричневый замшевый пиджак — господи ты боже мой! Старомодные бакенбарды, все время волосы причесывает, а хуже всего — кроссовки, матерь божья! Ослепительно белые и такие вызывающие, что казалось, будто это не он их носит, а они — его.
— Так что происходит? — спросила я.
Даже не присев, он объявляет, что ему очень жаль, но он любит Колетт, а Колетт любит его.
Это было самое странное, самое ужасное. Что в этой сцене не так? Да абсолютно все, черт побери.
— А как же мы? — спросила я. — Как же мама? — Я думала, что этим я его достану: он всю жизнь был нам очень предан. Но знаешь, что он ответил? Он сказал:
— Мне жаль.
Что, конечно, означало нечто обратное. Ему наплевать, и это меня очень удивило, ведь он всегда был нежным и добрым. Мне потребовалось некоторое время, чтобы осознать случившееся. В конце концов, это же мой отец, понимаешь? Потом, с еще большим ужасом, я понимаю, что он, как всякий влюбленный, находится в шорах и ничего не замечает вокруг себя, кроме того, что он счастлив, и не понимает, почему остальные — нет. Вот уж не думала, что такое может случиться с пожилым человеком. Тем более с кем-то из моих собственных родителей.
Тут мама говорит еле слышным голосом:
— Ужинать останешься?
Нет, правда! Кроме шуток. Тогда встреваю я, вся такая злющая:
— Он не может остаться.
Отец украдкой смотрит на входную дверь, меня осеняет, и я кричу:
— Она ждет на улице! Ты ее притащил сюда!
— Джемма! — кричит отец, но я его опередила и уже распахиваю дверь: так и есть, у него в «Ниссане» сидит баба. Я думала, у меня челюсть отпадет. Значит, другая женщина действительно существует, это не плод его больной фантазии.
Помнишь, в книжках всегда пишут, что женщины, которые уводят чужих мужчин, имеют суровый характер и нечего нам их жалеть. Так вот, у этой Колетт в самом деле был суровый вид. Она смерила меня с головы до ног и нагло уставилась, словно говоря: «Не шути со мной!» Я, как полная кретинка, подбегаю к машине и прижимаюсь лицом к стеклу с ее стороны, закусываю губу и выкатываю на нее глазищи, затем обзываю ее неприличным словом, а она, надо отдать ей должное, даже не шелохнется, только глядит на меня своими круглыми синими глазами.
За моей спиной возникает отец и начинает:
— Джемма, не трогай ее, она не виновата. — Потом бурчит: — Прости, дорогая, — но не мне, как ты догадываешься. Я, как спущенный мячик, возвращаюсь в дом, и знаешь, Сьюзан, о чем я думаю? Что волосы у нее смотрятся получше моих, у нее пряди высветлены.
Папа пробыл еще пять минут, потом, уже уходя, достал четыре пробных батончика «Тирамису» из кармана своего (с трудом вывела это слово) замшевого пиджака. Я чуть было не растрогалась — хоть от шоколада нас не отлучил, — но он говорит:
— Скажешь мне потом свои впечатления. Главное — не слишком ли резкий кофейный привкус?
Я швыряю в него батончиком, попадаю в щеку и говорю: «Сам проводи свои маркетинговые исследования!» — а краем глаза вижу, что мама в свою шоколадку вцепилась мертвой хваткой.
В следующее мгновение нас уже только двое, я и мама, мы сидим молча, разинув рты.
Тут у меня случился настоящий шок, все происходящее стало казаться совершенно нереальным. Я никак не могла прийти в себя.
Как это могло случиться? Но знаешь что? Хоть у меня на душе и полная неразбериха, одно я все же чувствую — смущение. Плохо, да? Нет, но ты только подумай: мой отец в постели — в постели! — с женщиной моего возраста. Думать о сексе между родителями уже неприятно, что уж говорить о чужих людях…
Вспомни, как твой отец женился на Кэрол. И как мысль о том, что они занимаются этим, нас так покоробила, что мы решили, что они сошлись, только чтобы не быть одинокими, для компании. Если бы только я могла себя убедить, что и здесь тот же случай!
И зачем все это суровой Колетт с ее мелированными волосами? Мой отец ведь даже жилетку носит. Жилетку, сечешь?
А-а! Я так и представила, как они вместе выходят в свет.
— И это после всего, что я для него сделала, — проговорила мама. — Бросить меня на закате жизни. Что я сделала не так?
Знаешь, меня всегда беспокоила перспектива обзавестись детьми, мне казалось, невыносимо будет смотреть, как разбиваются от несчастной любви их подростковые сердца. Мне и в кошмарном сне не могло привидеться, что придется переживать по тому же поводу за собственную мать.
Ты ее знаешь: образцовая жена, чудесно готовит, дом — в идеальном порядке, никогда не оборвет отца, когда он разноется про свои шоколадки, которые продаются не так хорошо, как должны. До самого климакса сохранила фигуру. Да и климакс перенесла героически, ни разу не вылетела из супермаркета с неоплаченной банкой сардин в сумке. (Почему это всегда оказываются сардины?)
Могу тебе сказать, что вся эта история очень ожесточила меня по отношению к мужчинам. Да что же это такое?! Ты отдаешь им всю жизнь, стоишь у плиты до седьмого пота, худеешь до остеопороза — и ради чего? Чтобы в тот момент, когда ты вступаешь в старость, тебя бросили ради неравнодушной к жилеткам женщины с крашеными волосами?
— Он тебя не стоит, — сказала я.
Но мама вдруг рассердилась:
— Между прочим, ты говоришь о своем отце.
Но что я должна была сказать? Что в море полно другой рыбы? Что ты еще встретишь свое счастье? Маме ведь уже шестьдесят два, она мягкая, домашняя и похожа на бабушку.
Если будет возможность, позвони мне, я сейчас с мамой живу. Это продлится некоторое время — пока отец не образумится и не вернется домой.
Целую,
Джемма.
P.S. Я не против, что ты не выпила валиум, ром с колой — неплохая замена. Ты правильно поступила.
Мама отпустила меня взять кое-какие вещи из своей квартиры, это в пятнадцати минутах езды.
— Если не вернешься через сорок минут, я буду волноваться, — пообещала она.
В таких ситуациях я начинаю жалеть, что у меня нет братьев и сестер. У мамы было два выкидыша — один до меня, другой после, — и отсутствие брата или сестры не компенсируешь никаким количеством детских лошадок и розовых трехколесных велосипедов.
За рулем я размышляла о Колетт и ее волосах. Самым большим потрясением явилось то, что она практически моя ровесница; может, отец и на моих подружек поглядывал? Прежде за ним никакие похождения не числились — до вчерашнего дня такое предположение вызвало бы у меня приступ хохота, — но сейчас, я неожиданно взглянула на ситуацию свежим взглядом. Мне вспомнилось, как добр он всегда был с моими подружками, одаривал их шоколадом — но это было почти равносильно тому, чтобы предложить им дышать нашим воздухом. А когда мне было лет двадцать, папа в два часа ночи надевал пальто поверх пижамы и ехал в центр, чтобы забрать меня и еще десяток таких же дурочек из ночного клуба. Обыкновенно мы были малость под градусом, и высшей точкой стал эпизод, когда Сьюзан высунулась из окна машины и выблевала полбутылки персикового шнапса прямо на дверцу. Папа ничего не заметил, пока наутро, позвякивая ключами, не подошел к авто, чтобы ехать в гольф-клуб, и не обнаружил, что одна из дверей как следует разукрашена. Но вместо того, чтобы рассердиться, как это случилось с мистером Байерсом, когда Сьюзан заблевала ему цветочную клумбу («Скажите этой сикушке, чтобы пришла и все убрала! Ей вообще не следует пить, она еще мала, да и не умеет!» — и еще много чего в таком роде), папа лишь произнес: «Вот те раз! Уж эта мне Сьюзан!» — и кинулся назад в дом за ведром воды и тряпкой. В те времена я считала, что папа у меня просто добрый, но теперь я начинаю думать, не скрывался ли под этой личиной старый развратник.
Тошнотворное предположение.
Я несколько раз застряла на светофоре и потеряла время. Хорошо хоть код на электронных воротах работал. Моя квартира расположена внутри комплекса, претендующего на «современность и комфорт», и среди его многочисленных удобств есть (смехотворно бедный) спортзал и электронные ворота, теоретически обеспечивающие «безопасность». Не будем говорить о том, что кодовый замок то и дело ломается и люди не могут выехать на работу или прибыть вовремя к ужину — в зависимости от того, в какое время суток произошла поломка.
Я пробежала глазами накопившуюся почту — шесть или семь листовок с рекламой йоги, буклет про очищение кишечника, больше ничего — и прослушала автоответчик: ничего срочного, все сообщения заканчивались обещанием позвонить на мобильник. (Уж этот мне мобильник. Куда легче было бы жить без него.) После этого я запихнула в сумку туалетные принадлежности, белье и зарядник к телефону и стала искать что-нибудь чистое из одежды, чтобы было что надеть на работу. Нашла одну отутюженную блузку на дверце шкафа, но мне требовалось две. Порывшись в шкафу, отыскала еще одну, но оказалось, что она висит неношеная по той простой причине, что под мышками у нее въевшиеся желтые пятна, которые никакая стирка не берет, потому я ее больше и не надеваю. Ну ладно, придется довольствоваться тем, что есть, пиджак снимать не буду — и все. В заключение я упаковала свой костюм в тонкую полоску и туфли на высоких каблуках. (Я никогда не хожу без каблуков. У меня всегда такие высокие каблуки, что, если я по какой-либо причине скидываю туфли, люди начинают озираться и недоуменно спрашивают: «Куда она подевалась?» — а мне приходится отвечать: «Я тут, внизу».)
Перед уходом я с тоской посмотрела на свою кровать; сегодня мне придется спать у родителей в гостевой спальне, а это совсем не одно и то же. Я обожаю свою постель. Давайте-ка я вам о ней расскажу.
Несколько моих любимых вещей
Любимая вещь № 1
Моя кровать. История любви
Моя кровать очень миленькая. Это не просто старая кровать. Эту кровать я собрала своими руками, причем это не значит, что я получила ее в плоской коробке из «ИКЕА». Я купила дорогой матрас — точнее, не самый дешевый из тех, что были в продаже. Кажется, он был третий по дешевизне. Гулять так гулять.
Дальше. Постельные принадлежности. У меня не одно, а два пуховых одеяла. Одно, как вы догадались, чтобы укрываться. Второе — вам это понравится — я стелю под простынку, так что можно сказать, я на нем сплю. Этому фокусу меня научила мама. Трудно передать, насколько это приятно — погрузиться в нежные пуховые объятия. Такое ощущение, будто эти два одеяла меня поглаживают и приговаривают: «Ну вот, хорошо, ты теперь с нами, расслабься, все будет в порядке», — как герой-любовник в конце фильма говорит девчонке, которая удрала от плохих фэбээровцев да еще и сумела без единого выстрела вывести их на чистую воду.
Простынки, одеяла и наволочки: хлопок, разумеется, и все белое, белое, белое (если не считать кофейных пятен).
Уникальная деталь: изголовье. Точнее — это лучшее во всей кровати. Мне его сделал приятель Коди — Клод (я заплатила, это был не подарок), и это изголовье достойно кинозвезды пятидесятых годов: большое, все в завитках и изгибах, обитое шелком цвета старой бронзы, по которому разбросаны чайные розы — немного от сказки, немного от ар-нуво, одним словом — замечательное. Кто ни приходит, всегда на него обращает внимание. Антон даже, когда впервые вошел, воскликнул: «Ой, какая у тебя девичья кроватка!» — и с хохотом меня на нее повалил. Счастливые денечки…
Я бросила на кровать прощальный взгляд. Не хотелось мне с ней разлучаться. Я даже перебросилась парой слов со своими несуществующими сестрами. Одной я сказала: «Отправляйся к маме, ты старшая». Но ничего не произошло, пришлось ехать самой.
Я вышла из машины и, нагруженная чистыми блузками и костюмом, прошла в дом. Мама вскинулась:
— Зачем они тебе?
— На работу ходить.
— На работу? — Можно подумать, она такого слова в жизни не слыхала.
— Да, мам, на работу.
— Когда?
— Завтра.
— Не ходи.
— Мам, Мне надо. Если я не пойду, меня выгонят.
— Возьми отпуск по семейным обстоятельствам.
— Такой отпуск дают, только когда кто-то умер.
— Да уж лучше бы умер.
— Мам!
— Нет, правда! Нам бы все сочувствовали. Выказывали почтение. А соседи бы еще и поесть носили.
— Пироги с начинкой, — уточнила я. (Так оно и бывает.)
И песочные корзиночки с яблоками. Маргарет Келли печет изумительные поминальные корзиночки с яблоками. (Это было сказано с определенной долей горечи, сейчас поймете почему.) Но, вместо того чтобы с Достоинством умереть, он заводит себе любовницу и меня бросает. А теперь еще ты собралась выйти на работу. Возьми отгулы.
— У меня их не осталось.
— Тогда больничный. Доктор Бейли тебе выпишет. Я заплачу.
— Мам, я не могу. — Во мне поднималась паника.
— Какие у тебя могут быть такие неотложные дела?
— В следующий четверг свадьба Давинии Вестпорт.
— Большое дело, — пробурчала она.
Если быть точными, то эта свадьба должна была стать одной из самых громких за этот год. Самая важная, сложная, дорогостоящая и наводящая ужас работа, какую мне когда-либо приходилось выполнять. Подготовка этого торжества уже несколько месяцев не давала мне покоя ни во сне, ни наяву.
Взять хотя бы цветы. Пять тысяч тюльпанов должны были прибыть в рефрижераторах из Голландии, а флориста с шестью ассистентами выписали аж из Нью-Йорка. Свадебный торт был заказан в виде четырехметровой копии статуи Свободы, но он должен был быть сделан из мороженого, поэтому заранее изготовить его было невозможно. Шатер, вмещающий до пятисот гостей, предстояло установить в чистом поле в Килдэре вечером в понедельник, а к утру следующего дня он уже должен быть превращен в страну арабских сказок. Тысяча и одна ночь. А поскольку Давиния — вообще-то любезная и понимающая девушка — решила сочетаться браком в январе, я до сих пор металась в поисках достаточного количества обогревателей, чтобы нам всем не окоченеть. И это — не считая всего остального. Которого было очень-очень много. Для меня было знаком профессионального признания, что Давиния именно меня выбрала для организации своей баснословной свадьбы. Но стресс, я вам доложу… Что, если повара слягут с отравлением, а у флористов будет аллергия на пыльцу? Парикмахер может сломать руку, шатер могут порезать хулиганы… И все это — мои проблемы.
Но ничего этого я маме объяснить не могла, поскольку все готовилось в строжайшей тайне, а мама умеет хранить секреты еще похуже моего. О шоколадке с начинкой «Тирамису» знала уже половина округи.
— Ты уйдешь на работу, а как же я?
— Может, попросим кого-нибудь из соседок с тобой побыть?
Тишина.
— Хорошо? Пойми, это моя работа, мне за нее деньги платят, я уже и так два дня пропустила.
— Каких соседок?
— Мм-мм…
За последнее время состав жителей квартала претерпел некоторые изменения. То все соседи были женщины маминого возраста и старше, и звали всех Мэри, Мора, Мой, Мария, Мора, Мэри, Мари, Мэри, Мэри и Мэри. За исключением миссис Прайер, которая носила имя Лота, но лишь по той причине, что она голландка. Они без конца наведывались к маме — чтобы вручить конверт для церковных пожертвований, а то и просто что-нибудь одолжить по-соседски — ну, вы понимаете…
И вот трое или четверо из этих Мэри переехали; Мэри, которая миссис Уэбб, продала дом и переехала в квартиру у моря, где собиралась доживать на пенсии, благо «дети уже подросли»; мистер Спэрроу умер, и Мэри Спэрроу, большая мамина подруга, уехала жить к сестре в Уэльс. А две другие Мэри? Уж и не упомню, поскольку, должна признать, я всегда пропускала мимо ушей половину из маминых рассказов о событиях местной жизни. Ах да, еще одна Мэри со своим мистером Гриффином перебрались в Испанию из-за артрита. А другая Мэри? Ну ничего, вспомню.
— Например, миссис Парсонс, — предложила я. — Она очень милая. Или миссис Келли.
Я тут же поняла, что идея не самая удачная. Отношения с этой парочкой (оставаясь внешне вполне благопристойными) натянулись после того, как миссис Парсонс попросила испечь торт по случаю двадцать первого дня рождения их дочки Силии не маму, а миссис Келли, хотя вся округа знала, что всем и всегда на двадцать первый день рождения торт печет моя мама; она делала эти торты в форме большого ключа. (Это было аж восемь лет назад. В этих краях злопамятство — вроде хобби.)
— Миссис Келли, — повторила я. — Она не виновата, что миссис Парсонс ее попросила испечь этот торт.
— Но ей необязательно было соглашаться, могла бы сказать «нет».
Я вздохнула. Все это мы уже тысячу раз обсуждали.
— Силия Парсонс не хотела ключ, она хотела бутылку шампанского.
— Доди Парсонс могла хотя бы спросить у меня, смогу я такое испечь или нет.
— Да, но она знала, что у миссис Келли есть специальная книга об украшении тортов.
— Мне никакая книга не нужна. Я могу придумать любое украшение из головы.
— Это точно. Ты у меня самая лучшая.
— И все говорили, что бисквит вышел сухим, как вата.
— Точно.
— Занималась бы тем, что у нее хорошо получается, — яблочными корзиночками для поминок.
— Но в самом деле, мама, миссис Келли ни в чем не виновата.
Сейчас было важно восстановить хорошие отношения с миссис Келли, поскольку больше пропускать работу мне нельзя. Франциск и Франческа (да-да, те самые ФФ) Дайнаны были довольны, когда мне досталось делать свадьбу для Давинии, и объявили, что, если у меня получится, все свадьбы будут мои. Но если я напортачу… По правде сказать, эти ФФ приводят меня в трепет. Как и всех в нашей конторе. У Франчески — седой пучок, как раз чтобы подчеркнуть ее боксерскую челюсть. Хотя в жизни она никогда не курит сигар, не носит мужских брюк и не сидит, расставив ноги, стоит мне закрыть глаза и подумать о ней (что происходит не так часто и всегда непроизвольно), как я тут же представляю ее именно в таком виде. Франциск, ее напарник по злодейским делам, похож на яйцо с ножками: весь его вес сосредоточен в районе живота, а ноги тощенькие, как у Кейт Мосс. Лицо у него круглое, а голова лысая, если не считать двух жидких кустиков над ушами, делающих его похожим на Йоду из «Звездных войн». Кто его мало знает, считают подкаблучником. Говорят про Франческу: «У них за мужика — она». Но как они заблуждаются! В этой семье оба — за мужика. Можете мне поверить.
Если я запорю эту свадьбу, меня посадят в ТК (Темную Комнату, это у них такой вариант карцера) и скажут, что я их очень разочаровала. После чего, как бы вдогонку, уволят. Будучи супругами, они без конца хвалятся, что у них семейный бизнес. Уж конечно, они знают, как сделать из меня провинившуюся школьницу, а вообще, призывают менеджеров по работе с клиентами (я — одна из них) состязаться с коллегами в духе братского соперничества (знающие люди говорят).
Ну да ладно.
— Так что, попросить миссис Келли прийти?
Мама погрузилась в молчание.
Потом она открыла рот. Сначала ничего не последовало, но я знала, что что-то будет. Потом откуда-то из глубин поднялся и вырвался наружу тонкий обиженный вопль. Он был похож на ультразвук, с неприятными частотами, различимыми человеческим ухом. Леденящий вопль. Уж лучше пусть каждый день бьет посуду.
Она остановилась, перевела дух и начала заново. Я тронула ее за руку и сказала:
— Ма-ам. Мам, ну пожалуйста!
— Ноуэл ушел. Ноуэл ушел. — Тут звук прекратился, и она безудержно разрыдалась, как в то утро, когда мне пришлось давать ей успокоительное. Но больше таблеток не было; как же это я в аптеку не сходила, была же возможность. Может, завалялось где-нибудь снотворное?
— Мам, я попрошу кого-нибудь побыть с тобой, пока я сгоняю в аптеку.
Ноль внимания. Я рванула к миссис Келли. Увидев, в каком я состоянии, она сразу подумала, что пора месить тесто и чистить яблоки для начинки.
Я объяснила, в чем дело, она подсказала, где аптека.
— В десять они закрываются.
Было без десяти десять. Придется нарушить правила. Я жала на педаль, как сумасшедшая, но к аптеке все равно подъехала в одну минуту одиннадцатого. По счастью, внутри еще кто-то был. Я стала изо всех сил барабанить в стеклянную дверь, и человек невозмутимо открыл.
— Спасибо. Господи, большое вам спасибо. — Я ввалилась внутрь.
— Приятно ощущать себя полезным.
Я сунула ему мятый рецепт.
— Только не говорите, что этого у вас нет. Мне очень нужно!
Он расправил бумажку и сказал:
— Не волнуйтесь, это у нас есть. Присядьте пока.
Он скрылся за белой стойкой, а я опустилась в кресло, пытаясь отдышаться.
— Вот это правильно, — похвалил он из-за прилавка. — Дышите глубже. Вдох — выдох, вдох — выдох…
Он вышел, держа в руках лекарство, и заботливым тоном произнес:
— Вот, пожалуйста. И не забудьте: когда их принимаете, за руль садиться или управлять какой-либо техникой нельзя.
— Отлично. Спасибо. Большое спасибо. — И, только сев за руль, я сообразила, что он решил, что таблетки нужны мне.
5
Обычно литературных рецензий я не читаю, поэтому я не сразу отыскала этот раздел в субботних газетах. Пробежав глазами критические заметки о книге биографий каких-то английских генералов и о монографии по Бурской войне, я уже стала подозревать, что Коди, в кои-то веки, ошибся. И тут сердце мое так всколыхнулось, что стало больно груди. Коди не ошибся. Вот она, рецензия. И все-то он знает.
УСПЕШНЫЙ ДЕБЮТ
Лили Райт, «Колдунья Мими». Изд-во «Докин Эмери»
«Первая Лили Райт — не столько роман, сколько пространное предание, но она нисколько от этого не проигрывает. Колдунья по имени Мими негласно появляется в небольшой деревушке (местонахождение которой не называется) и начинает заниматься ворожбой на свой лад. Пошатнувшиеся было браки крепнут, а разлученные влюбленные воссоединяются. Звучит слишком благостно? Оставьте свой цинизм и плывите по течению. Автор сумела сделать свою пронизанную мистицизмом книжку очаровательной комедией нравов с горькой иронией в адрес нашего общества. Эту книжку проглатываешь с таким же удовольствием, как горячие гренки с маслом студеным вечером — и так же не можешь оторваться».
Я с дрожью отложила газету. Кажется, книжка понравилась. Глубокий вдох, задержать дыхание, медленный выдох, глубокий вдох, задержать, выдох. Господи, я ревную. Так ревную, что у меня кровь в жилах кипит и зеленеет.
Я уже видела, как все будет: Лили Райт станет знаменитостью первой величины. О ней будут писать газеты, все станут ее любить. Несмотря на ее плешь, о ней все равно напишут глянцевые журналы. Все до единого. Она разбогатеет, сделает себе накладные волосы на темечко, как у Берта Рейнольдса, и ее станут любить еще больше. Она займется благотворительностью и получит литературную премию. Купит себе лимузин. И огромный дом. И спортивный самолет. Она все себе купит!
Я взяла газету и перечитала рецензию, выискивая что-нибудь критическое — хоть одно слово. Что-то ведь должно быть! Но сколько ни вчитывалась, я лишь убеждалась, что это не рецензия, а сплошные дифирамбы.
Я резко отшвырнула газету. Почему в жизни все так устроено? Почему одним достается все? Лили Райт достался красивый мужчина — мой. Хорошенькая дочка — тоже наполовину моя. А теперь еще и блистательная карьера. Это несправедливо.
Зазвонил мобильник. Я схватила трубку. Коди.
— Видела? — спросил он.
— Видела. А ты?
— Да. — Он помолчал. — Ее оценили по достоинству.
Коди ходит по узенькой тропочке между мной и Лили. Когда случился великий раскол, он отказался принимать чью-то сторону и никогда не поддерживал моего возмущения в адрес Лили, хотя в обычной ситуации он умеет постоять за Ирландию. (Жаль, что это не олимпийский вид.) Однажды у него даже хватило наглости предположить, что Лили не меньше моего переживает, что увела у меня Антона. Нет, честное слово! В принципе я могу понять его позицию, ему-то Лили ничего не сделала, но временами, как сегодня, меня это очень достает.
Была суббота. Пять дней, как ушел отец. Пять дней, а он так и не вернулся. Я была уверена: к выходным он будет здесь. Эта мысль помогала мне держаться, я считала, что это лишь временные трудности, не более; что ему в голову кровь ударила, да еще эта проблема с «Ти-рамису», но он быстро придет в себя.
Я ждала, ждала, ждала. Ждала, как повернется в замке его ключ, как он вбежит в гостиную и закричит, какую он совершил ошибку, ждала, что кончится весь этот ад.
В четверг я четыре раза звонила и просила его вернуться, и всякий раз он отвечал одно — что он очень сожалеет, но назад не придет. Тогда я решила, хватит ему звонить, лучше нам с мамой на несколько дней умолкнуть, может, это приведет его в чувство.
Неделю. Я бы дала ему неделю. Через неделю явится. Как миленький. Потому что обратную ситуацию невозможно и представить.
В четверг и пятницу я на работу так и не пошла. Не могла же я оставить маму в таком состоянии. Но я работала из маминого дома — делала звонки, рассылала факсы и электронную почту, отдавала распоряжения касательно свадьбы. Мне даже удалось вклинить пару посланий в Сиэтл, в которых я излила душу Сьюзан и согласилась с ней, что могло быть и хуже, если бы на отце был замшевый пиджак с бахромой.
Утром в пятницу приехала Андреа с бумагами, и мы весь день работали над списками. Приготовления к свадьбе Давинии Вестпорт включали бесконечное количество списков: список гостей с указанием времени прибытия; список водителей, которые их привезут; список размещения прибывших и список их особых пожеланий.
(Я обожаю списки, а иногда даже в начале работы я составляю список уже сделанного только затем, чтобы потом красиво перечеркнуть его надписью: «Сделано».)
Затем были графики. Все было расписано по часам — во сколько поставят шатер, во сколько привезут километры атласа, во сколько настелют пол, установят свет и обогреватели. Мы уверенно продвигались вперед, пока в пятницу не позвонила Давиния и не сказала, что ее друзья Блу и Сиена расстались и их нельзя сажать за один стол. После этого на два часа пришлось отложить всю другую работу и заново составлять план рассадки — один-единственный разрыв оказался чреватым для всего предстоящего мероприятия, поскольку все в этой компании, похоже, друг с другом переспали. Каждое перемещение имело последствия: Сиену нельзя посадить за четвертый столик, потому что там сидит новая подружка Блу — Августа. За пятый столик ее не посадишь, поскольку там уже сидит ее бывший кавалер Чарли. За шестым столом — бывшая приятельница Блу, Лия, которую он оставил ради Сиены. За седьмым столом… и так далее и тому подобное. Если же мы пробовали устранить препятствие — например, переместить Августу за другой столик, та непременно оказывалась лицом к лицу с кем-то, кого она бортанула или с кем спала. Это было похоже на кубик Рубика.
Дело осложнялось тем, что Андреа то и дело отвлекалась. Она разглядывала шоколадки, разбросанные по подоконнику, и те, что лежали в хлебнице и на холодильнике.
— У тебя тут как в кондитерском магазине, — восхищалась она.
Всю жизнь имея неограниченный доступ к бесплатному шоколаду, я привыкла с ним легко расставаться, но после вторника он оказался весьма кстати: мама не только потеряла волю к жизни, но и, что куда более неприятно, желание готовить еду. А поскольку я понятия не имела, как это делается, было очень удобно иметь под Рукой шоколад и печенье.
Я нагрузила Андреа целый пакет в надежде, что это позволит ей сфокусироваться на текущей работе.
— Сосредоточься, — умоляла я. — Сделай это ради Давинии, если для меня не хочешь.
Понимаете, эта Давиния Вестпорт была в своем роде редкий экземпляр. Несмотря на свое богатство, знатность и красоту, она оставалась вполне милой барышней. (Если не считать того, что, как я уже говорила, ей приспичило устраивать свадьбу в легком шатре в самое студеное время года.) В моей работе самым сложным чаще всего оказывается заказчик. Это даже хуже, чем пожар в актовом зале отеля за два дня до мероприятия, или подхватившие сальмонеллез гости благотворительного ужина, когда их, выворачиваемых наизнанку, приходится пачками увозить на «Скорой» в разгар лотереи. Давиния не такая. Она не звонит мне посреди ночи и не кричит, что у нее водолазка не того цвета или что у нее простужено горло и я должна что-то с этим сделать.
В пятницу мы с Андреа закончили около восьми вечера. Едва она откланялась, крепко прижимая к груди пакет с дармовыми сладостями, как мама вручила мне список того, что надо купить в супермаркете на неделю вперед. Сама она со мной не поехала, поскольку на все призывы одеться хваталась двумя руками за свой, все более грязный, халат персикового цвета и начинала хныкать: «Не заставляй меня». Но когда я вернулась и распаковала сумки, мама тут же объявила, что я накупила все не то.
— Зачем ты взяла это масло? — вопрошала она с тем же недоумением, с каким обнаружила в то первое утро, что двери всю ночь оставались незапертыми. — Мы такой хлеб не берем. И обычные хлопья мы не покупаем, мы берем только фирменные. Деньги на ветер… — ворчала она.
Перед отходом ко сну начиналось запирание дверей, окон, шпингалетов и цепочек на всех дверях. Я старалась соответствовать высоким маминым стандартам безопасности. Когда наступал момент ползти в кровать, я уже валилась с ног — невольно мне стало себя жаль. Вечер пятницы. Мне бы сейчас гудеть на каких-нибудь танцульках, а не нянчиться с мамашей. До чего же я жаждала, чтоб отец вернулся.
От расстройства мне не спалось, и я решила утешить себя фантазией. Придумывать истории, в которых заблудшие ухажеры возвращаются, а враги терпят крах, — мой фирменный трюк. Я даже этим прославилась, особенно среди друзей Коди, меня иногда специально просят сочинить что-нибудь такое на заказ.
Происходит обычно так: мне вкратце описывают случившуюся неприятность, например, дружка засекли в «Браун Томасе» в отделе упаковки подарков, где ему заворачивали сумочку от Берберри. Естественно, пострадавшая сторона считает, что это для нее, и, как всякая разумная женщина, идет и покупает себе такие же босоножки. Но на следующем же свидании парень объявляет о разрыве… и даже не думает подсластить пилюлю сумочкой. Ясное дело, у него появилась другая!
Я задаю несколько вопросов, например, как долго длились отношения, сколько стоила сумочка и т. д., недолго думаю и выдаю что-нибудь вроде: «О'кей, представь себе. Прошло три месяца, ты случайно натыкаешься на него на улице и, по счастливому стечению, выглядишь потрясающе… — Тут я делаю паузу, чтобы напридумывать что-нибудь относительно прически и гардероба — например, что на ней светлые брючки в полоску, какие были в „Вог“, и как, боже мой, они дивно смотрятся с открытым топиком. Ну ладно, пусть будет не очень открытый, если тебе хочется. Плюс к этому — сапоги, последний писк, как же без них… Потом продолжаю: — Сумки от Берберри были на распродаже, и ты купила себе целых две. Нет-нет, погоди, ты ни одной себе не купила, потому что — кто станет покупать сумки, которые никому не нужны? Нет, ты получила премию, взяла горящий тур и как раз вернулась из отпуска, где подхватила желтуху, так что теперь ты не просто отощала, но и цвет лица имеешь классный. Он только что раздолбал свою машину, льет проливной дождь, и у него украли один ботинок». — И так далее и тому подобное. Говорят, людям нравится мое внимание к деталям, и, когда Антон ушел к Лили, я занималась самоврачеванием.
Сюжет, которым я себя утешала, включал бегство в какую-то далекую сельскую коммуну под названием «Миллз энд Бун». Естественно, на море. Несуществующее такое море с огромными волнами, высоким прибоем и брызгами — все как положено. Я пускалась в длительные, рискованные прогулки по берегу или в горы, и, пока я так шаталась с угрюмым видом, меня замечал какой-нибудь работяга фермер, и, хотя я уже черт знает как давно не подкрашивала корни, он проникается ко мне симпатией. Конечно, он оказывается не простым фермером, а еще и кинорежиссером или бывшим импресарио, который продал за много миллионов свою новомодную студию. Во мне есть что-то эфирное, хрупкое, но я, пережив такую душевную рану, разговариваю с ним грубо, когда он в сельской лавке пытается со мной любезничать. Однако, вместо того чтобы обозвать меня дурой и стервой, как было бы в реальной жизни, и возобновить свои ухаживания за деревенской красоткой, он выбирает другое: утром оставляет на моем крыльце два свежих яйца, разумеется, еще тепленьких, прямо из-под курочки, как раз к завтраку. (Неважно, что обычно мой завтрак состоит из маленькой шоколадки и трех мисок воздушной кукурузы.) Я делаю восхитительный омлет, добавляю туда дикую петрушку, которую обнаруживаю в огороде, доставшемся мне в придачу к дому. Или он приносит мне букет только что сорванных полевых цветов, и, когда я вижу его в другой раз, я не насмехаюсь насчет того, что, дескать, в такую тьмутаракань «Интерфлора» цветов не доставляет. Напротив, я говорю спасибо. И что лютики — мои любимые цветы. (Ага, как же.) В некоторых случаях кончается тем, что я оказываюсь у него на кухне, где вижу, как он нежно кормит из детской бутылочки маленького барашка, и сердце мое начинает понемножку оттаивать. И оттаивает вплоть до того прекрасного утра, когда я иду на прогулку, а от скалы вдруг откалывается здоровенный кусок и увлекает меня за собой. О том, что здесь ходить опасно, меня много раз предупреждали, но я, одержимая желанием смерти, пропускала эти предостережения мимо ушей. Каким-то чудом работяга фермер увидел, как меня уносит в море, примчался на тракторе с веревками и спас меня с небольшого рифа, на котором я благополучно оказалась. Хоп. Дальше — сплошная благодать.
6
TO: Susan…inseattle@yahoo.com
FROM: Gemma 343@hotmail.com
SUBJECT: Продолжение трагедии
Сейчас ты узнаешь такое… Вчера вечером лежу я в постели и утешаюсь фантазиями на тему кинорежиссера тире фермера, как вдруг слышу из маминой комнаты какой-то шум. Сначала какой-то удар, потом она меня жалобно зовет: «Джемма, Джемма…» Точнее — «Джем-ммаааааа… Джемммаааааа…» Я бросаюсь к ней, чуть не падаю: она лежит на боку, как-то вывернувшись, наподобие издыхающей трески, и хрипит: «Сердце… — Оказывается, в жизни тоже так говорят. — У меня плохо с сердцем».
Я поверила — она вся серая, грудь вздымается, глаза навыкате. Хватаю телефон так резко, что роняю его на пол.
Нет ничего более странного, чем звонить по номеру 999 — до сих пор мне приходилось делать это всего однажды: на Антона напала невероятная икота, а я была здорово пьяна. (Он вообще-то тоже, отсюда и икота.) Мы все перепробовали, чтобы ее унять: холодный ключ по позвоночнику пускали, он пробовал пить с другой стороны стакана, изучал выписку с банковского счета, дабы убедиться, что он совсем на мели. В тот момент мне казалось, без «Скорой» не обойтись, но оператор меня грубо отшил.
Сейчас — другое дело. Меня выслушали со всей серьезностью, велели усадить маму в «позу выздоравливающего» (что еще за хренотень?) и заверили, что бригада уже выезжает. В ожидании машины я держала маму за руку и умоляла не умирать.
— Да уж лучше бы, — простонала она. — Отцу был бы урок.
Самый ужас в том, что у меня даже не было отцовского телефона. Надо было стребовать с него номер этой суроволикой Колетт — на всякий случай, — но самолюбие не позволило.
Мама тяжело дышала и даже, можно сказать, хватала воздух — должна признать, зрелище жуткое. А еще меня добивало мое невезение. Подумай только — потерять за одну неделю обоих родителей! В воскресном гороскопе ничего такого не говорилось.
Помнишь, как мы с тобой, что ни осень, записывались на всякие курсы (куда дольше трех недель никогда не ходили)? Так вот сейчас я пожалела, что это были курсы йоги и испанского, а не первой медицинской помощи. Может, я бы там научилась чему-нибудь, что помогло бы мне вернуть мою мать к жизни.
Я помнила что-то невразумительное насчет аспирина — он как-то связан с сердечными приступами, да? Не то его надо дать, не то, наоборот, категорически не давать…
Издалека донесся вой сирен, он приближался, потом сквозь шторы спальню озарили синие мигалки. Я рванулась вниз отпирать дверь, и уже через десять минут, когда я открыла все цепочки и замки, двое дюжих молодцев (тебе бы они понравились) вошли в дом, протопали наверх с носилками, пристегнули маму и так же быстро протопали вниз. Я с трудом за ними поспевала. Носилки пихнули в машину, я прыгнула следом, и маму стали подсоединять к всевозможным мониторам.
Мы мчались по улице, а парни следили за показаниями приборов, и вдруг, уж не знаю, как я это поняла, но атмосфера в фургоне сменилась с деловитой на какую-то неприятную. Парни загадочно переглядывались, а кол у меня в животе стал еще тверже.
— Она умрет? — спросила я со страхом.
— Не-а.
Потом один парень говорит:
— С ней все в порядке. Никакого сердечного приступа нет. Это не инфаркт. Все жизненные показатели в норме.
— Но она задыхалась, — напомнила я. — И вся посерела.
— Скорее всего, это приступ паники. Сходите к участковому, он вам выпишет валиум.
Представляешь? Сирену отключили. «Скорая» развернулась и куда медленнее покатила назад. Нас доставили домой и высадили перед воротами. Мы обе были в ужасе. Парни, надо сказать, держались вполне любезно. Выбравшись из машины, я стала извиняться за то, что мы отняли у них время, а они говорят: «Ничего страшного».
Я вернулась в постель и, честное слово, сгорала от стыда, прямо-таки пылала. Только сон накатит — тут же вспоминается этот срам, и я резко вскакиваю. Я несколько часов не могла уснуть, а когда проснулась, была уже суббота и надо было читать хвалебный отзыв о книжке Лили в «Айриш тайме». (Прочтешь во вложении текст с их сайта.)
Как же мне ненавистна эта жизнь!
С другой стороны, хоть тебя поразвлечь. Но скоро ты обзаведешься друзьями и перестанешь тосковать.
Мне пора идти, потому что явился доктор Бейли (опять). Пожалуйста, напиши мне и расскажи что-нибудь хорошее о Сиэтле.
Целую,
Джемма.
P.S. Не стоило, конечно, тебя в это посвящать, но если тебе любопытно, то, по мне, кофейный вкус был слишком резкий, и вообще, он лучше сочетался бы с черным шоколадом, а не с молочным.
Меня отпустили за лекарствами для мамы. Доктор Бейли прописал ей сильные транквилизаторы. Потом что-то черкнул в своем блокноте и произнес:
— Пожалуй, антидепрессанты тоже не повредят.
Мама сказала:
— Мне нужен только один антидепрессант — чтобы вернулся мой муж.
— Такого еще нет в продаже, — заметил доктор Бейли уже на ходу — он торопился на свой гольф.
Я поехала в ту же аптеку, где была пару дней назад. Там и люди внимательные, да и вообще она ближайшая. Дверь звякнула, и кто-то сказал:
— Рад вас снова видеть.
Это был тот же мужчина, что спас мою жизнь в среду.
— Здравствуйте. — Я протянула рецепт. Он прочел и сочувственно произнес:
— Присядьте пока.
Пока он копался за прилавком в поисках пилюль счастья для мамы, я обнаружила, что у них там масса всего замечательного, чего я в тот раз впопыхах не заметила.
Не просто обычный для аптеки набор болеутоляющих средств и микстур от кашля, но еще и куча всяких недорогих кремов и, что меня больше всего удивило, лаков для ногтей. К лаку для ногтей у меня особое отношение.
Несколько моих любимых вещей
Любимая вещь № 2
Мои ногти: характеристика
Всю жизнь терпеть не могу свои руки. Господь наградил меня коротенькими ручками и ножками, а уж о пальцах и говорить нечего. Но где-то с полгода назад, с подачи Сьюзан, я «занялась ногтями». Что означает их наращивание, выпрямление и прочие диковинные манипуляции. Самое потрясающее во всем этом — они не смотрятся искусственно. Это просто очень хорошие ногти, хорошей длины, хорошего цвета. (Меня бесит, когда ногти покрашены в демонический ярко-красный цвет — прямо роковая женщина получается.)
Теперь, когда ногти у меня в порядке, я ощущаю себя по-новому. Я более энергична, больше жестикулирую, мне лучше удается пугать подчиненных. Я могу выразить нетерпение, постукивая кончиками ногтей по столу. Короткой дробью я могу закруглить совещание.
Теперь я целиком завишу от своих длинных ногтей. Я без них — что Самсон без его волос. Я чувствую себя голой и бессильной. И я больше не смеюсь заодно с теми, кто потешается над девчонками, устраивающими трагедию из сломанного ногтя, поскольку для меня сломать ноготь — то же самое, что для Супермена — криптонит, то есть — смертельно.
Впервые в жизни я стала покупать лак для ногтей. Раньше в таких отделах я чувствовала себя не у дел, но теперь наверстываю упущенное, и лака у меня — на любой вкус. И матовый, и прозрачный, и перламутровый, и с блестками.
Единственная проблема — что делать, если на работе что-то не заладится, ногти-то я теперь грызть не могу. Можно, конечно, обзавестись муляжами и грызть их, заводят же люди себе фальшивые сигареты, когда бросают курить. А действительно, может, курить начать?
К тому моменту, как аптекарь появился с пилюлями счастья в руках, я уже выбрала себе лак: молочно-бежевого оттенка, какого бывает небо в январе. На небе этот цвет выглядит ужасно, но на ногтях, как ни странно, очень даже стильно.
— Приятный веселенький оттенок, — прокомментировал продавец.
Забавно слышать такое из мужских уст. Тем более что это вранье.
После этого он стал меня наставлять:
— Антидепрессанты принимайте раз в день, если пропустили — на другой день дозу не удваивайте, пейте как обычно. Транквилизаторы принимайте только в случае крайней необходимости, к ним очень привыкаешь. — Я припомнила, что в среду он решил, что эти лекарства я беру для себя. Надо полагать, он и сейчас думает, что все это хозяйство — мне. Но как ему сказать, что это для мамы, я не знала.
— Спасибо.
— Берегите себя! — покричал он вслед.
Вернувшись к маме, я разволновалась. Мне надо было к себе. Накопились дела:
1. Стирка.
2. Мусорный бак.
3. Счета.
4. Видик (поставить на запись «Я люблю 1988-й»).
Кроме того, мне надо было попасть в город, чтобы:
1. Купить Коди подарок ко дню рождения.
2. Купить шикарные колготки к свадьбе Давинии (надо будет слиться с гостями, хотя на самом деле я буду вкалывать. Нет, надо точно потребовать надбавку на экипировку, столько вещей покупать приходится! Шляпки, вечерние платья — много чего).
3. Сделать ногти.
В ту же секунду, как я поднялась с кресла, мама каким-то образом учуяла мои намерения и встревоженно спросила:
— Куда ты собралась?
— Мам, мне надо съездить домой. У меня там стирка и…
— Это надолго?
— Ну, несколько часов…
— Стало быть, к трем ты вернешься? Почему бы тебе не привезти грязное сюда? Я бы тебе постирала.
— Да что ты, не стоит.
— Я делаю это намного лучше тебя.
— Да, но у меня еще и другие дела есть.
— А как же я? Ты ведь не оставишь меня одну?
Я уехала. В животе у меня сидел страх, как мешок камней. Должен же быть хоть кто-то, кого можно призвать на помощь. Но, перебрав в уме все варианты, я пришла к выводу, что выбор невелик.
1. Братья-сестры? У меня их нет.
2. Заботливый супруг? Тоже нет.
3. Мамины братья-сестры? Тоже нет. Мама, как и я, была единственным ребенком в семье — судя по всему, у нас это традиция.
Папины братья-сестры? Стоп! Две сестры, но одна живет в Род-Айленде, а другая — в Инвернессе. Был еще брат, Лео, но он умер семь месяцев назад от обширного инфаркта, когда покупал для своей дрели новое сверло. Это был страшный шок, который усугубился, когда через какой-то месяц умерла и его жена Марго, одна из маминых лучших подруг. Вы, наверное, подумали, что ее свело в могилу разбитое сердце. А вот и нет — она просто, не затормозив, завернула за угол дождливым вечером и влетела в каменную стену. Жуть, тем более — следом за дядей Лео. Марго была забавная, и, хотя я с ней виделась только на свадьбах, на рождестве и прочих семейных торжествах, даже я по ней тосковала.
5. Соседи? Лучший вариант, который я могла придумать, была зловредная миссис Келли. Осознание сего факта далось мне нелегко, поскольку всегда, сколько я себя помнила, наш переулок жил одной семьей; все семьи были примерно одного возраста. Теперь же — и я этого даже не заметила — преобладали люди более молодые. Когда произошла эта перемена? Когда все начали умирать или переезжать в «более удобные» квартиры, это последнее пристанище перед тем, как переселиться в просторные небесные апартаменты?
6. Друзья? Маму с папой нельзя назвать членами большой компании, больше того, все мамины друзья — они и папины тоже, родители ведь «пара» и общались с другими «парами», да и вообще всех других людей воспринимают как «милая или неподходящая пара». Иначе как «Бейкеры» или «Тиндалы» они своих друзей не называют. (С мистером Бейкером папа играет в гольф.)
7. Мамин духовник? Святой отец такой-то? Надо попробовать.
Удачное ты выбрал время, чтобы нас бросить, Ноуэл Хоган, мерзавец этакий. Ничего не скажешь. Мне не давала покоя мысль: «А вдруг он никогда не вернется? Вдруг это навсегда? Что я буду делать, если мама начнет задыхаться всякий раз, как я ухожу? Как быть с работой? Как мне вообще жить?»
7
Утром в понедельник я, кровь из носа, должна была быть на работе. Кроме шуток. Хоть умри. Давиния попросила о личной встрече, а кроме того, нужно было съездить в Килдэр, проверить площадку и убедиться, что шатер возводят в нужном месте. Знаю, это покажется полным безумием, но с Уэйном Дифни такое однажды действительно случилось (ну, Уэйн Дифни — вы его знаете, он из группы «Лэдс», такой придурочный, с идиотской прической). Его свадебный шатер построили не на том поле, времени разбирать его и монтировать снова уже не оставалось, так что фермеру, которому принадлежала земля, пришлось отвалить астрономическую сумму. Слава богу, это было не наше агентство, и все равно основы Организации торжеств в Ирландии оказались подорваны.
И вот в воскресенье вечером, мучимая чувством вины и самозащиты, я отключила у телевизора звук и объявила:
— Мам, мне завтра просто необходимо быть на работе. Она не ответила и продолжала смотреть на безмолвный экран так, словно не расслышала моих слов.
День прошел ужасно, мама не пошла к мессе, и если вы не знаете, что такое Мама — Ирландская Католичка, то вам не понять всей серьезности этого события. Мама — Ирландская Католичка (назовем ее МИ К) ни за что не пропустит мессу, даже если у нее обнаружится водобоязнь и пена пойдет изо рта — она просто принесет с собой пачку бумажных платков и будет вытираться. Если у нее отвалится одна нога, она прискачет на другой. Если отвалится и другая, она придет на руках, умудряясь при этом приветливо махать соседям, проезжающим мимо на машинах.
В десять часов в воскресенье я прервала мамин увлеченный телепросмотр — она с безучастным видом сидела перед недельной сводкой биржевых новостей.
— Мам, нам не пора собираться на мессу?
Тут я внезапно вспомнила, кто была та четвертая Мэри, которая переехала. Никакая это была не Мэри. Это была миссис Прайер, Лота. Неудивительно, что я сразу не вспомнила. Должно быть, сейчас мне помогла предстоящая месса, поскольку мама как-то раз сказала: «Очень люблю Лоту, хоть она и лютеранка». Но прошлым летом Лота отправилась на небеса — участвовать в конкурсе чечетки, — а мистер Прайер продал дом и перебрался в приют.
Мама, похоже, меня совсем не слышала, и я повторила:
— Мам! Нам пора собираться к мессе. Я тебя отвезу.
— Я не поеду.
У меня в животе засосало.
— Ладно, пойдем пешком.
— Я ведь сказала: я не пойду! Все будут на меня глазеть.
Я прибегнула к фразе, которую слышала от нее с детства всякий раз, как демонстрировала эгоцентризм.
— Не глупи, — сказала я. — Все заняты только собой. Кому охота на тебя смотреть?
— Всем, — горестно проговорила мама, и, правду сказать, была права.
В обычной обстановке одиннадцатичасовая месса у мамы именовалась «променадом». Иными словами, для нее с подружками это был выход в свет. Если кто-то из соседей покупал себе новое зимнее пальто, его впервые демонстрировали публике именно на одиннадцатичасовой мессе.
Но сейчас мама превратилась в брошенную жену, и новые пальто никого не интересуют — а таковых можно было ожидать как минимум одно или два, ведь на дворе январь, время больших распродаж. Все косые взоры и перешептывания будут обращены в сторону мамы и ее одиночества, а, к примеру, бордовое пальто из шерсти пополам с полиэстром, так удачно добытое, предположим, миссис Парсонс за четверть цены, будет оставлено без внимания.
Так что к мессе мама не пошла, она провела еще один день в халате, а теперь отказывалась меня слышать.
— Мам, посмотри на меня, пожалуйста. Мне завтра непременно нужно быть на работе.
Я совсем выключила телевизор, и она с обиженным видом повернулась ко мне.
— Я же смотрю!
— Ничего ты не смотришь.
— Возьми отгул.
— Мам, утром я должна быть на работе. И вообще, в предстоящие несколько дней каждая секунда будет на вес золота.
— Это результат неумелого планирования, когда все оставляют на последний момент.
Ничего подобного. Арендовать шатер стоит двадцать тысяч евро в день, вот поэтому и приходится многие вещи оставлять на те несколько дней, что он у нас.
— А Андреа не может это сделать?
— Нет, это моя обязанность.
— И во сколько ты вернешься? Во мне поднялась паника. Обычно при таком заказе я просто живу на объекте, и если минуту и выкроишь от работы, то только для драгоценного сна. Но сейчас было похоже, что мне придется изо дня в день мотать из Дублина в Килдэр и обратно и дважды в день тратить на дорогу по час двадцать. Два часа сорок минут потерянного сна. Каждый день. О-о!
Звонок будильника в шесть часов утра в понедельник застал меня в слезах. Не потому, что было шесть часов утра, а потому, что мне взгрустнулось по отцу.
Прошедшая неделя была самой странной за всю мою жизнь — я пребывала в шоке и непрерывных заботах о маме. Теперь все отошло на второй план, и единственное, что у меня осталось, — это грусть.
Слезы заливали мою подушку. Как неразумное дитя, я только хотела, чтобы папа вернулся и все опять стало как раньше.
Он же мой отец, он должен быть дома. Он был тишайший человек, все больше молчал и слушал маму, и все равно — его отсутствие в доме ощущалось почти физически.
Это все моя вина. Я мало уделяла ему внимания. Я им обоим мало уделяла внимания. А все из-за того, что решила, будто они очень счастливы вдвоем. По сути дела, я об этом даже не задумывалась, такими они казались мне счастливыми. Никогда не доставляли мне забот, просто жили в согласии где-то рядышком, совершенно довольные друг другом. Ну хорошо, отец ходил на работу и ездил играть в гольф, мама же все время сидела дома, но у них было много общих интересов — кроссворды, поездки в Уиклоу на природу, и они увлеченно участвовали во всяких местных затеях для любителей детективного жанра типа поиска воображаемого убийцы. Однажды они даже ездили на уик-энд под девизом «Таинственное убийство», хотя, мне кажется, это оказалось не совсем то, чего они ожидали: они рассчитывали на некое подобие серьезного расследования, на какие-то «зацепки», которые привели бы их к «злодею». А их нагрузили выпивкой, рассовали по каким-то чуланам, где их потом с хихиканьем «поймали» такие же «сыщики».
Что, если папа уже давно несчастлив? Он всегда был таким симпатичным, мягким и учтивым человеком — что, если под этим скрывалось нечто мрачное, например, депрессия? Что, если он долгие годы лелеял мечту о другой жизни? До сих пор мне не приходилось думать о нем как о личности, только как о муже, отце и любителе гольфа. Сейчас в нем открылось нечто гораздо большее, и глубина этой неразведанной территории меня пугала и приводила в замешательство.
Я выползла из постели и пошла одеваться.
К десяти утра площадка в Килдэре напоминала киносъемочную — повсюду грузовики и люди.
Я надела наушники и стала похожа на Мадонну во время ее мирового турне в девяностом году, разве что бюстгальтер не так топорщится.
Из Англии привезли шатер, и семнадцать из двадцати нанятых для этой цели рабочих уже прибыли его монтировать. Я заказала четыре биотуалета, команда плотников трудилась над временным помостом, а я по телефону уговорила таможенника впустить в страну рефрижератор с тюльпанами.
Когда доставили мармиты для кухни (на два дня раньше, но это лучше, чем если бы их не привезли вовсе), я села в кресло, включила обогреватель и позвонила на работу отцу, чтобы еще раз попросить его вернуться.
Он мягко, но решительно отказался, и мне пришлось поделиться с ним опасениями, которые меня уже Давно мучили.
— Пап, а как у мамы будет с деньгами?
— Ты не получала письма?
— Какого письма?
— Я послал письмо, там все сказано.
Я тут же позвонила маме, она схватила трубку и выдохнула: «Ноуэл?» Сердце у меня упало.
— Мам, это я. Мы получали письмо от отца? Ты не могла бы сходить проверить?
Она отлучилась и быстро вернулась.
— Да, есть тут какой-то официальный конверт, адресованный мне.
— Где он был?
— На подоконнике, где все другие письма.
— Но… почему ты его не вскрыла?
— Видишь ли, корреспонденцией всегда ведал твой отец…
— Но это письмо от папы. От папы — к тебе. Ты не могла бы его распечатать?
— Нет. Дождусь, когда ты вернешься. Ах да, и еще приезжал доктор Бейли, выписал мне снотворное. Как я теперь его получу?
— Сходи в аптеку, — посоветовала я.
— Нет. — Голос у нее дрогнул. — Я из дома не выйду. Может, ты заедешь? Аптека открыта до десяти, ты же уже будешь дома к этому времени?
— Постараюсь. — Я положила трубку и закрыла лицо руками. (Случайно нажала кнопку повторного набора и снова, как в «Дне сурка», услышала мамин вздох: «Ноуэл?»)
С площадки я ушла в половине девятого. Это было все равно что взять пол-отгула. Я гнала на полной скорости, и меня никто не останавливал, примчалась к маме, схватила рецепт и рванула в аптеку. Слава богу, знакомого лучезарного продавца не было. Я протянула листок скучающей девице, но тут из подсобки выглянул мой благодетель и, как старой знакомой, бодро пропел: «Приветствую вас». Интересно, подумала я, он тут и живет? Питается диабетическим сахаром и пастилками от кашля, а ночью приклоняет голову к коробке с упругим лейкопластырем.
Он взял рецепт и сочувственно пробормотал:
— Не спите? — Вгляделся в мою физиономию и покачал головой. — Да, антидепрессанты в начале лечения часто дают такой эффект.
Его сострадание — хоть и совершенно не по адресу — было мне приятно. Я благодарственно улыбнулась и поспешила к маме. Мы сразу сели за папино письмо.
Оно оказалось от его адвоката. Господи, неужто все так серьезно? Хотя от усталости буквы у меня перед глазами так и плясали, суть я все-таки ухватила.
Папа предлагал так называемое «промежуточное финансовое урегулирование». Формулировка звучала зловеще, поскольку предполагала в последующем наличие более постоянного «финансового урегулирования». В письме говорилось, что он станет выплачивать маме определенное ежемесячное содержание, которое позволит ей оплачивать текущие счета, включая закладную.
— О'кей, давай прикинем. Сколько вы платите по закладной?
Мама уставилась на меня с таким видом, словно ее попросили объяснить теорию относительности.
— Ну, хорошо. А коммунальные платежи? Сколько примерно вы платите за электричество?
— Я… я не знаю. Все счета оплачивает отец. Извини, — сказала она, и я поняла, что продолжать бессмысленно. Причем — все.
Трудно поверить, но когда-то мама работала. В машбюро, где и познакомилась с отцом. Но когда забеременела мною, она ушла с работы: предыдущий выкидыш научил ее быть осторожной. Может, она в любом случае бросила бы работу после моего рождения, поскольку в ее время именно так поступали все ирландские женщины. Но если все другие мамаши, сдав детей в школу, возвращались к труду, то моя мама этого не сделала. Она говорила, что я ей слишком дорога. Если говорить более прозаически, мы просто не нуждались в деньгах, нам их всегда хватало, хотя папа так и не дослужился до высокого положения, персонального «Мерседеса» и все такое.
— Ну что ж, достаточно, — вздохнула я. — Давай спать.
— Тут еще кое-что, — сказала мама. — У меня сыпь. — Она вытянула вперед ногу и распахнула халат. Сомнений не было: ляжка была усыпана красными волдырями.
— Надо показаться врачу. — У меня дрогнули губы. Истерика.
Мама тоже рассмеялась.
— Позвоню доктору Бейли и попрошу еще раз к нам прийти.
В аптеку я больше не поеду. Этот симпатичный парень в халате решит, что я совсем спятила.
Во вторник утром в Килдэре творилось нечто несусветное. Прибыли дизайнер по интерьеру и восемь его помощников, им предстояло превратить пропахший мокрой травой шатер в сверкающую сказку «Тысячи и одной ночи». Но шатер еще был не до конца смонтирован, и обе группы пытались работать параллельно. Когда же один из строителей грязными сапогами прошелся по полотнищу из золотистого атласа, разразилась война.
Дизайнерша, мощная тетка по имени Мэри, обозвала несчастного «нескладным животным».
Однако тот воспринял это выражение как невероятно смешное и все твердил: «Нет, мужики, вы только послушайте: я — нескладное животное. Животное!»
Потом, в свою очередь, он обозвал Мэри «жирной гермафродиткой», что было чистой правдой, но не вполне отвечало задачам гармоничной совместной работы, и мне пришлось применить все свое дипломатическое искусство, чтобы предотвратить дальнейшие взаимные нападки. (Куда уж дальше?)
Когда спокойствие было восстановлено, я вышла в чисто поле в надежде спокойно позвонить тете Гвен в Инвернесс.
Своим немного визгливым голосом она принялась выражать восторги по поводу моего звонка, спрашивать, сколько же мне сейчас лет, но я ее грубо оборвала — ничего другого не оставалось, времени было в обрез. Я вкратце обрисовала ситуацию с отцом и завершила словами: «Я подумала, может, тебе следовало бы с ним поговорить?»
Тетя Гвен мгновенно превратилась в Неуверенную Старушку.
— Ну… я не знаю… Я не смогу… Это не мое дело… Девушка, говоришь? А что я ему скажу?
Тут мое внимание отвлекли: дизайнеры и строители дружно высыпали из шатра на улицу и, как я с ужасом осознала, изготовились к бою. Несколько строителей уже закатывали рукава, а один из парней-декораторов угрожающе помахивал бутылкой минералки. Пора идти.
— Да, спасибо, тетя Гвен, — быстро буркнула я и, не дослушав ее жалкие оправдания, закрыла мобильник и направилась к месту событий.
Позже я попробовала позвонить тете Айлиш в Род-Айленд. Но она связалась с дурной компанией, любителями психотерапии, которые под страхом смерти не способны ни на какое решение. Ее ответ был таков: «Мы все взрослые люди. Твой отец сам отвечает за то, как проживет свою жизнь, — точно так же, как мать отвечает за свою».
— Иными словами, твой ответ — «нет»?
— Нет. Это не «нет», а предоставление им нового шанса. В слово «нет» я не верю.
— Но ты его только что произнесла.
— Нет, я его не говорила.
Потом я звонила еще Джерри Бейкеру, папиному партнеру по гольфу, который натужно рассмеялся, как бы с сожалением.
— Я так и знал, что ты со мной свяжешься. Точнее — твоя мама. Полагаю, ты хочешь, чтобы я с ним поговорил?
— Да! — Слава богу, есть хоть один человек, готовый помочь. — Поговорите?
— Давай не будем торопить событий. В свое время он сам образумится.
Безутешная, я позвонила миссис Тиндал — в надежде, что она возьмет маму под свое крыло. Дохлый номер. Она держалась подчеркнуто холодно, потом сделала вид, что к ней кто-то пришел, чтобы только отделаться от меня.
Мне доводилось слышать сетования брошенных жен на то, как их «подруги» больше не желают с ними знаться из опасения, что они уведут у них мужей. Я всегда считала это навязчивой идеей, но это оказалась правда.
В тот день я попала домой только к часу ночи. Мама еще не ложилась, но, к моему удивлению, выглядела немного лучше. Помертвелое, истерзанное выражение глаз несколько смягчилось, и настроение у нее явно улучшилось. Вскоре я узнала причину.
— Я прочла эту книгу, — бодро сообщила она.
— Какую книгу?
— Ну, эту — «Колдунью Мими». Очень милая штучка.
— Правда? — Я вдруг испугалась. Мне вовсе не хотелось, чтобы эта писанина кому-то нравилась,
— Она меня очень взбодрила. И ты даже не сказала, что ее написала Лили! Я только тогда поняла, когда увидела сзади на обложке ее фотографию. Это огромное достижение — написать книгу. — Потом она задумчиво добавила: — Я ее так любила, эту Лили. Она такая милая.
— Прости, но она увела у меня парня, ты забыла?
— Ах да. Она и еще что-нибудь написала?
— Еще одну, — отрезала я. — Но ее не издали.
— Почему это? — возмутилась мама.
— Потому что… потому что она никому не понравилась. — Я была несправедлива. Некоторым литагентам книжка, можно сказать, понравилась. Ну, почти. Вот если бы убрать этот вот персонаж… Да место действия перенести в Мэн… Или переписать ее в настоящем времени…
Лили годами писала и переписывала эту книгу — как бишь она называлась? Что-то похоже на минералку… Ах да, «Кристальные люди», вот как. Но даже после того, как она внесла все изменения, никто не захотел ее печатать. Тем не менее она умудрилась получить отказ не у одного или двух, а сразу у трех агентов, что произвело на меня неизгладимое впечатление.
— Я дам эту книжку почитать миссис Келли, — сказала мама. — Она любит хорошие книги.
Тот факт, что маме понравилась книжка Лили, вернул меня в состояние возбуждения, которое несколько померкло под воздействием событий этой жуткой недели. На другой день, как только выдалась возможность, я позвонила Коди. В конторе его не оказалось, пришлось звонить на мобильный. Он тяжело дышал, из чего я заключила, что застала его на беговом тренажере. Или в разгар полового акта.
— Как там с книжкой Лили?
— Ну, мир не перевернулся.
— Слава богу.
— Да будет тебе.
— Пошел ты!
Потом Коди с сомнением спросил:
— Сама-то прочла?
— А как же! В жизни большей чуши не читала. А ты?
— Прочел.
— И?
Он помолчал.
— По-моему… вообще-то чудесная книжка.
Я решила, это он так язвит — это же Коди.
Но тут поняла, что он говорит без сарказма, и помертвела от ужаса. Если даже такой прожженный циник, как Коди, нашел эту книгу «чудесной», значит, так оно и есть.
8
ТО: Susan…inseattle@yahoo.com
FROM: Gemma 343@hotmail.com
SUBJECT: Колдовское зелье
В субботу Коди отмечал день рождения. Продолжать? Он собрал в «Мармосете», самом новом ресторане Дублина, двадцать ближайших друзей и злился, что я не применила всех своих организаторских способностей. Сказать по правде, я и пошла-то по той только причине, что его я боюсь больше, чем маму. Как бы то ни было, если в двух словах, гора с плеч оттого, что свадьба Давинии прошла без крупных проколов да плюс напряжение от наших домашних катаклизмов привело к тому, что я наклюкалась до беспамятства.
Я, конечно, предвидела возможные последствия и разработала хитроумный план действий, чтобы не напиться: я решила, что вино я пить не буду, поскольку, когда тебе без конца подливают, следить за количеством выпитого не представляется возможным. Я лучше стану пить водку с тоником, причем после каждой порции — в этом и состояла хитроумная часть — буду перекладывать лимон в новый стакан. Таким образом я сумею контролировать количество, и когда лимонных ломтиков в стакане наберется столько, что для водки места не останется, можно будет отправляться домой. Все очень просто, скажи?
А вот и нет.
Я пришла в числе последних, не только потому, что мама под всевозможными предлогами меня задерживала, но и из-за того, что этот «Мармосет» принадлежит к числу тех жалких заведений, которые, видите ли, не считают нужным кричать на каждом углу о своем существовании — ни названия, ни адреса, ни витрин. Точь-в-точь как вели себя новомодные заведения в Нью-Йорке или Лондоне лет пять назад. Ну так вот. Вхожу я, а во главе стола, конечно, наша Принцесса Коди. Принимает подарки. Тут мне пришлось понервничать, поскольку в тот день мама впервые, с тех пор как все это началось с отцом, отпустила меня по магазинам, и я от возбуждения металась и не знала, с чего начать и что купить. И вот, вместо того чтобы купить подарок Коди на день рождения, я покупаю — ты не поверишь — ведерко для угля. Не спрашивай зачем, просто оно мне приглянулось; я рыскала по хозяйственному отделу в «Дане», и оно вдруг попалось мне на глаза, и я поняла, что хочу такое. Затем — только никому не рассказывай — я отправилась в отдел игрушек и купила себе волшебную палочку — как у феи в сказках. Это сверкающая серебристая звезда на палочке, а вокруг нее — сиреневый пух. Мне стыдно признаться (я просто в замешательстве), как сильно мне захотелось ее иметь. Думаю, это из-за того, что папин уход словно лишил меня детства, и это была попытка его вернуть.
Что я, собственно, хочу сказать? То, что времени у меня осталось, только чтобы купить Коди бутылку шампанского, прилепить к ней подарочный бантик, который изрядно поистрепался, прежде чем попасть по назначению. При виде подарка Коди скривился и высокомерно изрек:
— Бьюсь об заклад, в этот бантик вложен глубокий смысл.
Я хотела было развернуться и уйти домой, смотреть с мамой сериал.
— Я здесь не для того, чтобы выслушивать оскорбления, — объявила я. — Уверяю тебя, мне есть куда пойти.
И тут он — поднять флаги! — извиняется и велит Тревору уступить мне место по правую руку от себя.
Обычная для Коди тусовка: горластые, смазливые, охочие до веселья. У всех мужиков маникюр, а бабы все ухоженные и хорошо знакомые с «Берберри». Была Сильвия, Дженнифер, еще какие-то — не упомнишь, как зовут.
Я с жаром принялась за водку с тоником и, надо признать, прекрасно провела вечер. Как в старые добрые времена. Потом я сказала Коди, что мне жутко нравится есть с большой тарелки — поскольку после того, как мама расколотила всю посуду, мы с ней приспособились питаться с пирожковых тарелочек — купить новую посуду мне недосуг.
Тогда Коди постучал ножичком по бокалу (при этом даже не заметив, что уронил себе в шампанское кусочек зелени), призвал всех к тишине и заставил меня рассказать о том, как нас бросил папаша. Поскольку я в этот момент уже приступила к шестой порции водки с тоником, такое предложение не показалось мне чем-то ужасным, а наоборот — невероятно забавным. Весь стол обратился в слух, все так и покатывались со смеху, слыша, как теперь выглядит мой отец, как к нам приезжала «Скорая» и сколько раз за последнее время я ездила в аптеку. Затем я поведала о том, какая у меня выдалась неделя, как я изо дня в день поднималась в пять утра и возвращалась из Килдэра к часу ночи. Как утром в день свадьбы Давинии большая часть биотуалетов оказалась в плачевном состоянии, никто их даже не чистил, не считая это своей обязанностью, поэтому мне пришлось завернуть рукава торжественного наряда, облачиться в фартук и взяться за щетку. При этом мне пришлось оставить на голове свой изысканный убор из павлиньих перьев, поскольку найти чистое место, куда его пристроить, мне не удалось.
В тот момент мне это занятие казалось тошнотворным, но, когда я поведала о нем гостям Коди, мне стало весело. Вот умора! Я хохотала до слез. Сильвия и Реймонд отвели меня в туалет, чтобы привести в порядок, после чего я заказала еще водки с тоником и продолжила веселиться.
Я рассказала всем и каждому о новых шоколадных батончиках «Тирамису» — включая официантов и людей за соседними столиками.
Что было потом, помню смутно. Помню, что счет принесли какой-то немыслимый, что на меня все набросились, поскольку водка с тоником оказалась по десятке за порцию, а я их выпила не меньше одиннадцати. Еще более смутно вспоминаю, как я отказывалась уходить, мотивируя тем, что в стакане с моими лимонными ломтиками еще оставалось место. Дальше — не то во сне, не то наяву — я с Коди и Сильвией села в такси и умудрилась шарахнуть дверцей себе по уху — и сегодня у меня ухо такое пунцовое, что, наверное, это было наяву. Больше ничего не помню…
Я остановилась. Если продолжение не ужать, это послание разрастется до размеров «Войны и мира». Потому что наутро после гулянки у Коди я проснулась в своей постели, в своей квартире, и не успела осознать, что лежу внутри пододеяльника, как во мне поднялось дурное предчувствие. Мне сразу показалось, что что-то со мной не так, и дальнейшие изыскания установили, что я лежу одетая, но при этом лифчик у меня под платьем расстегнут, а трусики спущены, хотя колготки на месте. Как только я все это поняла, мне стало настолько неудобно, что терпеть дальше я оказалась не в силах.
Пока я извивалась, пытаясь привести себя в более удобоваримый вид, я бросила взгляд в сторону и — не поверите — увидела распростертым на полу мужчину — в позе, в какой обычно полицейские обнаруживают труп и обводят его мелом. Темные волосы, в костюме. Я понятия не имела, кто он такой. Ни малейшего. Он открыл один глаз, прищурился на меня и сказал:
— Доброе утро.
— Привет, — ответила я.
Он открыл второй глаз, и мне показалось, я все же его знаю. Лицо точно было знакомое, без сомнений.
— Оуэн, — подсказал он. — Мы познакомились вчера в «Хэммане».
«Хэмманом» назывался новый популярный бар — хоть убейте, я не помнила, что побывала там вчера вечером.
— Почему ты лежишь на полу? — спросила я.
— Потому что ты меня вытолкала с кровати.
— Почему?
— Вот уж не знаю.
— А ты там не замерз?
— Окоченел.
— На вид ты совсем молоденький.
— Двадцать восемь.
— Я старше. — Я оглядела комнату и спросила: — А что тут делает мое ведерко для угля?
— Ты принесла его сюда мне показать. Ты вчера всем его расхваливала как предмет своей величайшей гордости. И не без оснований, надо признать, — добавил он. — Миленькое ведерко.
Он надо мной смеялся, а я хотела, чтоб он побыстрей убрался, чтобы можно было снова уснуть, а проснувшись, обнаружить, что все это мне привиделось.
— Ты в жутком виде, — посочувствовал он. Наблюдательный мальчик. — Я сделаю тебе чашку чая и уйду.
Я вскрикнула:
— Только не чай!
— Тогда кофе?
— Валяй.
Следующее, что я помню, — я резко проснулась. Губы как пергамент, в голове только одна мысль: все это мне только приснилось. Но рядом со мной стоял кофе — ледяной: по-видимому, я провалилась в кому, не сумев сделать глоток. На туалетном столике по-прежнему красовалось ведерко для угля, зато все множество красивых баночек и флакончиков — лак для ногтей, тональный крем, пудра — было разбросано и рассыпано по полу и глядело на меня с укоризной тряпичной куклы, попавшей в автомобильную катастрофу.
Все это было ужасно. Стоило мне подняться, как ноги подкосились при первом же шаге. В гостиной все диванные подушки были сброшены, как если бы помешали чьей-то борьбе (неужели моей с Оуэном?). Мой чудный деревянный пол украшали липкие красные круги — свидетельство початой бутылки красного вина, а на серебристо-сером ковре (восемьдесят процентов шерсти, между прочим) зловеще выделялось жуткого вида кровавое пятно. Из окружавших его осколков стекла можно было заключить, что в пылу борьбы мы с Оуэном приземлились на бокал с вином.
Тут я увидела, что мой замечательный деревянный пол пошел странными серебристыми пузырями, и меня объял ужас, но при ближайшем рассмотрении оказалось, что это компакт-диски, в невероятном количестве разбросанные по всей комнате, блестят на солнце. В прихожей из-под двери торчала крайне гневная записка от Гэри и Гей, моих верхних соседей: они негодовали по поводу ночного шума. Они-то негодовали, а мне хотелось умереть. Придется извиняться, а у меня было такое чувство, что ко мне уже никогда не вернется дар речи.
Конечно, я знавала времена, когда подобные сцены были в порядке вещей каждым воскресным утром (после субботнего вечера), но в таком состоянии я не была уже лет сто (ну, год, это точно).
Надо заметить, с последнего раза, когда я привела в дом неизвестно где подцепленного мужика, что-то, наверное, изменилось, поскольку юный наглец оставил мне записку. Я полагала, что такие типы должны втихаря сваливать часа в четыре утра, впопыхах сунув трусы в карман брюк, и больше никогда не показываться. Но эта записка, накорябанная моей подводкой для глаз на рекламной листовке очистительных клизм (мне их шлют миллионами), содержала следующий текст:
«Принцесса Угольного Ведерка, чем-то ты меня странно притягиваешь. Давай как-нибудь повторим. Я тебе позвоню, как только заживут синяки. Оуэн.
P.S. Живи и здравствуй. Я тебе позвоню».
От этих слов, преодолевая воспаленные глазные яблоки и растрепанные волосы, в глубь моего опухшего мозга проникло нечто — я поняла, что это невыносимое зловещее чувство, от которого стало трудно дышать, не просто похмелье, а мысль о маме! Глаза мои обратились к телефону — и смотреть-то страшно. На автоответчике истерически мигала лампочка — наверное, с утроенной частотой, словно разгневавшись. (Интересно, такое вообще возможно? Может ли мигание участиться, если накопилось слишком много сообщений?)
О ужас. Кошмар, бред, жуть, КАТАСТРОФА. Как если бы не прозвонил будильник и я пропустила свадьбу лучшей подруги, бесплатный перелет на «Конкорде» до Барбадоса, хирургическую операцию, которая могла бы спасти мне жизнь…
Я не должна быть в своей квартире. Я должна была приехать к маме. Я обещала, она только при этом условии отпустила меня на день рождения. Ну, как я могла забыть? И сегодня утром — как я могла снова уснуть? Как я могла вспомнить о ней только сейчас?
Я нажала кнопку воспроизведения, и, когда бесстрастный голос Маргарет Тэтчер сообщил: «У вас — десять — новых — сообщений», — мне захотелось умереть. Первые четыре оказались от Гэри и Гей этажом выше. Они были очень, очень сердиты. После этого пошли мамины звонки. Первый — в пять утра. «Ты где? Почему не пришла домой? Почему не отвечаешь по мобильному? Я так и не ложилась». Второй звонок был в шесть пятнадцать, затем — в восемь тридцать и в двадцать минут десятого. С каждым разом в ее голосе слышалось все больше отчаяния, а в половине одиннадцатого она уже хрипела: «Мне нехорошо. Это сердце. На сей раз — точно. Где ты?»
Следующее сообщение было оставлено не мамой, а миссис Келли. «Твоя несчастная мать отправлена в клинику в ужасном состоянии, — ледяным тоном сообщала она. — Если ты найдешь время позвонить домой, мы все будем тебе крайне признательны».
9
TO: Susan…inseattle@yahoo.com
FROM: Gemma 343@hotmail.com
SUBJECT: Страсти улеглись аж через три дня
Я только сегодня пришла в себя.
У мамы, хвала господу, с сердцем все оказалось в порядке. Был очередной приступ паники. Медсестры провели с ней воспитательную работу — на предмет «тратить понапрасну время полицейских равносильно преступлению». Но после того как она поведала им об уходе отца и моем исчезновении, они обратили весь гнев на меня, и я почувствовала такие угрызения, что покорно выслушивала все их упреки.
Папы по-прежнему так и нет. Всю прошлую неделю я работала как автомат, и времени задуматься у меня на самом деле не было. Но теперь, когда обычная рутина восстановилась, я вдруг поняла, что папы нет уже две с лишним недели. Все это время я словно пребывала в трансе — неужели прошло уже две недели? Но я была готова дать голову на отсечение, что к исходу месяца он вернется.
Коди, миссис Келли, мои сослуживцы — все только и твердят, какой он старый дурак, но стоит мне начать с ними соглашаться, как у меня наворачиваются слезы, на меня начинают смотреть с каким-то подозрением, и я понимаю, о чем они на самом деле думают: что это ведь не мой муж меня бросил. Женам еще можно смахивать слезу, но от дочерей ждут, что они присоединятся к общему хору негодования. Я попробовала обозвать его «ополоумевшим старым подонком», и миссис Келли меня похвалила: «Правильно, девочка». Но я тут же расплакалась, чем вызвала ее крайнее раздражение.
В этом деле все какими-то полосами. То мне кажется, я понимаю: папа ушел и все разрушил; потом вдруг оживляюсь и начинаю думать, что он скоро вернется. Но тут меня будто оглушает мысль о том, что время идет, а он возвращаться не собирается, и эта мысль сидит у меня в голове, причиняя еще большую боль, чем прежде. Но, как я уже сказала, давай выждем месяц, это хороший круглый срок.
Да, и насчет волшебной палочки. Спасибо, что напомнила, что меня всегда тянуло к дешевой безвкусице. А что, к слову, безвкусного в моей шапочке для душа под девизом: «Пустите Кити в Нью-Йорк»? Красивая вещица, не говоря уже о функциональности.
Всю эту неделю я опять на работе. Какое облегчение — работать всего по десять часов в день. И иметь в досягаемости магазины. Я занялась покупками. Покупаю какие-то странные вещи. Вчера в обеденный перерыв купила стеклянный брелок в виде переливающегося всеми цветами радуги стилета, да еще с голубым цветком на конце. Потом я покрасила ногти в десять разных цветов — каждый последующий более приторно-пастельный, чем предыдущий. Это дань моей не первой молодости.
Ну ладно, пора бежать. Пришли мне какой-нибудь анекдот.
Крепко целую,
Джемма.
В тот вечер по дороге домой, как уже бывало не раз, я заскочила в аптеку взять для мамы очередное лекарство. На сей раз это была ножная мазь от грибка — понять не могу, где она его подцепила, учитывая, что она ни в бассейн, ни в какую общественную баню сроду не ходила. Но прежде чем я сказала, что мне нужно, симпатяга аптекарь возник из-за прилавка и объявил:
— В субботу вечером вы были в ударе.
Вся кровь, которая циркулировала в сосудах моей физиономии, разом прилила к щекам, а ноги и руки опять пустились в дрожь, что меня крайне раздосадовало, поскольку я только-только привела их в нормальное состояние.
— А где мы с вами виделись? — спросила я, с трудом ворочая обескровленными губами.
Он озадаченно помолчал, потом смутился и сказал:
— В «Хэммане».
— В «Хэммане»? — Господи, кого еще я там встретила в субботу вечером?
— Это для вас… неожиданность?
Еще какая. Вся эта история для меня неожиданность. И то, что я встретилась в баре с аптекарем и начисто об этом забыла. И то, что ему дали увольнительную из аптеки. В чем он был одет? Я не могла представить его в цивильном платье, только в белом халате. И был ли он там один или с компанией других провизоров, все — в белых халатах?
— Я тогда малость перебрала, — пролепетала я.
— Суббота же, — миролюбиво произнес он, но вслед за тем напустил на себя строгий вид и изрек: — Вам разве доктор не говорил, что спиртное во время приема антидепрессантов надо исключить?
Что ж, пора.
— Нет, не говорил, — ответила я, — поскольку, видите ли, дело в том, что эти лекарства, которые я у вас покупала, они не для меня, а для моей мамы. Извините, что я вам раньше не сказала, просто как-то к слову не пришлось.
Он сделал шаг назад, смерил меня долгим взглядом, легонько покивал, переваривая информацию, и наконец снова заговорил:
— А для себя вы ничего не брали?
Я перебрала в уме длинный список медикаментов, которые покупала для мамы; не только антидепрессанты, транквилизаторы и снотворное, но и антигистаминные препараты от ее сыпи, антациды от желудка, болеутоляющее от синусита…
— Лак для ногтей был для меня.
— Знаете что? — задумался он. — Я чувствую себя полным идиотом.
— Не стоит, — успокоила я. — Это я виновата, надо было вам сразу сказать. Тем более что вы были со мной так любезны. Несмотря на то что со мной все было в порядке.
— О'кей. — Он еще не справился со смущением.
— А можно полюбопытствовать? — спросила я. — Как там было, в этом «Хэммане»?
— А, неплохо. Только сплошная молодежь.
У меня тут же мелькнул вопрос, сколько же ему лет — до этой минуты он для меня был человек без возраста. По правде сказать, я вообще не воспринимала его как живого человека, просто как некую милосердную сущность, выдающую таблетки для поддержания в моей маме остатков рассудка.
— Это из-за белого халата, — уловил он мои мысли. — Он очень обезличивает. Я, скорее всего, не многим старше вас, Морин, и кстати, до меня только что дошло, что это, наверное, не настоящее ваше имя?
— Конечно. Мое настоящее имя — Джемма.
— У меня, представьте, тоже есть имя, — сказал он. — Джонни.
ТО: Susan…inseattle@yahoo.com
FROM: Gemma 343@hotmail.com
SUBJECT: Чудеса продолжаются
Угадай. Этот парень мне позвонил. Ну, с которым я познакомилась после дня рождения Коди. Оуэн, или как там его зовут. Он хочет меня куда-нибудь пригласить. «Зачем?» — спросила я. «Выпить», — говорит. «Ты целых две недели молчал», — заметила я. «Это я себе цену набивал», — ответил он.
В общем, я ему сказала, что не могу, а он: «Понятно. Хочешь побольше времени проводить со своим ведерком для угля».
На самом деле причина в другом. В том, что в данный момент мама меня ни за что не отпустит. Она отпускает меня только на работу и в аптеку, а сил сопротивляться у меня нет, особенно после того, как я так безобразно себя вела в тот вечер…
Ладно, напиши, как у тебя дела. Кавалера не завела?
Целую,
Джемма.
Кстати, о лекарствах. У мамы кончились снотворные таблетки — она их горстями ела, — так что мне пришлось сесть за руль, и любезный молодой человек, как всегда, стоял за прилавком в белом халате.
— Привет, Джемма, — поздоровался он. — Не Морин, а Джемма. Немного практики — и будет само собой получаться. Как бывает, когда меняют название какой-нибудь фирмы: первое время все с трудом его выговаривают, а потом привыкают.
— Это точно, — согласилась я. — Вы когда-нибудь бываете где-то помимо аптеки?
Он задумался.
— Нет.
— Но почему? Разве нельзя нанять еще кого-то, чтоб вам полегче было?
— Этот «кто-то» у меня есть — мой брат. Но он недавно попал в аварию. На мотоцикле.
Повисла пауза. Я сочувственно запыхтела:
— Давно это случилось?
— В октябре.
— Сто лет назад!
— И еще сто лет пройдет, пока он поправится. Он ногу искалечил.
Я снова сочувственно вздохнула.
— А временного работника днем с огнем не найдешь.
— Но можно же сократить часы работы? Какая необходимость работать допоздна?
— Все знают, что мы открыты до десяти. Вспомните, как вы сами примчались в первый раз. Что было бы, если б мы уже закрылись?
При этой мысли я зажмурилась. У меня на руках оказалась бы мамаша в состоянии буйного помешательства, которое ничем не снимешь. Он был прав.
— Я тоже мало куда хожу. — Мне не хотелось, чтобы он чувствовал себя единственным таким несчастным. — Вот к вам приеду — уже, считай, в свет вышла.
— Как это? — Какой он любопытный! Да и винить нельзя, я бы тоже спятила, сидя в четырех стенах с утра до ночи и читая надписи на упаковках с медикаментами. И я рассказала ему все. Ну, почти все. Про тот звонок, про высветленные пряди Колетт, про папины бакенбарды, про мамин «сердечный приступ» и про то, сколько я в последнее время смотрю телевизор.
Потом кто-то пришел за глазными каплями, и я уехала.
10
Поскольку я единственный ребенок в семье, я всегда знала, что когда-то мне придется нянчиться с кем-то из престарелых родителей. Но сейчас я еще не была к этому готова. Я думала, это где-то в далеком будущем, и в сознании у меня рисовалась туманная картина, где это бремя делил со мной преданный мужчина. Больше того, я была уверена, что второй из родителей соизволит к тому времени лечь в могилу, а не прыгать в койке с собственной секретаршей. Ну что ж, человек предполагает… Ну вы сами знаете.
В поразительно короткий срок моя прежняя жизнь канула в Лету. Со стороны она мне очень даже нравилась — моя квартирка, мои друзья, моя независимость, — но сейчас было проще уступить маме. А если уж совсем откровенно, то, лишившись отца, я ощутила потребность сблизиться с мамой, единственной из родителей, которая у меня осталась.
Помимо моей воли я втянулась в рутину, заключавшуюся в том, что мы с мамой по большей части сидели дома, как две чудачки. Мне разрешалось отлучаться на работу или в аптеку за ее лекарствами, после чего я возвращалась домой и вечерами напролет сидела с ней перед телевизором, наслаждаясь всегда одинаковым набором передач: две серии «Симпсонов», час на «Баффи», затем девятичасовые новости.
Если я задерживалась на работе, мама смотрела это все одна, а потом, когда я приезжала, пересказывала мне увиденное. По выходным у нас было «Инспектор Морс» или «Чисто английское убийство» — сериалы, которые она всегда смотрела с отцом, и самое странное то, что, никогда не оставаясь одной, я испытывала жуткое одиночество.
Нам с мамой нечего было сказать друг другу. Время от времени она изрекала:
— Как думаешь, почему он ушел?
— Может, из-за того, что дядя Лео и тетя Марго умерли практически один за другим.
У меня тоже сердце разрывается, как о них подумаю, — отвечала мама. — Но я же не завожу себе любовника, как видишь.
— Ну, тогда, может, из-за того, что в августе ему стукнет шестьдесят. Люди часто сходят с ума, когда предстоит круглая дата.
— Мне два года назад исполнилось шестьдесят — и что? Разве я из-за этого крутила с кем-нибудь шашни?
Мы жаждали папиного возвращения, и вся наша жизнь превратилась в сплошное бдение, хотя мы в том и не признавались. Мама бросила готовить, и мы питались одними крекерами, паштетами и концентратами. Стоило мне подняться с дивана, чтобы бросить в рот какую-то крошку, как мама раздражалась, и меня начинало мучить раскаяние.
Никто не верил, что я не могу уговорить отца приехать домой.
— Ты же все умеешь устроить, — удивлялся Коди.
— Ну да, если не считать моей личной жизни. — Это не было самоуничижением, я просто хотела избавить его от необходимости говорить неприятные вещи.
На работе дела обстояли не лучше. Хотя я пока не потеряла ни одного клиента (одна эта мысль уже тянет на Темную Комнату), новых заказов добыть тоже не удавалось, и Франциск с Франческой были не слишком довольны, поскольку, как мне постоянно напоминали, мне надлежало из года в год повышать оборот на пятнадцать процентов. (До прошлого года это были лишь десять процентов, но теперь им вздумалось покупать виллу в Испании, и аппетиты возросли.)
— Новые клиенты с неба не падают, — ворчала Франческа. — Ты должна их искать, Джемма. Волка ноги кормят.
Беда была в том, что я растеряла весь запал. Весь мой бизнес зиждется на моей личной бодрости и энергии. Когда я приглашаю на обед кадровиков крупных компаний, то должна ослеплять их своей энергией и убеждать в том, что их предстоящая конференция просто обречена на то, чтобы стать ни с чем не сравнимым, блистательным и незабываемым мероприятием, которое поневоле озарит и их своим блеском и сиянием.
Все за меня тревожились, особенно Коди.
— Ты совсем нигде не бываешь. Это на тебя не похоже, ты никогда раньше не вешала носа.
— Я и не вешаю. Это все временно, пока папа не вернется. Про себя я дала ему два месяца, чтобы образумиться, а прошло только полтора.
— А если он вообще не вернется?
— Вернется. — Свои надежды я основывала на нескольких факторах, в первую очередь на том, что писем от адвоката насчет «финансового урегулирования» не поступало.
— Если твоя мать так и останется затворницей, тебе придется от нее съехать.
— Я не могу. Она тут же начинает рыдать и задыхаться. Мне проще сидеть дома. Она даже в церковь не ходит. Говорит, религия — чушь собачья.
Коди ахнул:
— Ну, тут она, конечно, права, но я и не предполагал, что все так плохо. Я сейчас приеду.
Он заехал, посидел с мамой и объявил:
— Послушайте, Морин, оттого что вы тут сидите безвылазно, он не придет.
— Если я пойду на танцы или играть в бридж — результат будет тот же.
— Морин, жизнь продолжается.
— Только не для меня.
Спустя некоторое время он сдался, а выйдя в коридор, восхищенно прошептал:
— Упертая у тебя мать!
— А я тебе что говорю? Упрямая как баран.
— Теперь понятно, откуда это в тебе. Нового шоколада нет? Ой! — Он театральным жестом закрыл рот рукой. — Надо думать, что нет. И, судя по твоей маме, она и лежалый-то весь подъела.
Я открыла рот, чтобы возразить, но он решительно перебил и приложил руку к груди.
— Коди Купер. Называю вещи своими именами. Кто-то же должен это делать? Твоя мама всегда была интересной женщиной, в стиле пятидесятых, как Дебби Рейнолдс. А что у нее теперь с волосами?
— Корни отросли, только и всего. В парикмахерскую идти отказывается. — По длине маминых отросших волос я измеряла время папиного отсутствия. Теперь они были уже неприлично длинные.
— Она подвинулась рассудком. — Коди сделал паузу, дожидаясь моей реакции. — И ты тоже можешь. Подумай об этом. — После чего он исчез.
Родителей мы воспринимаем не так, как других людей, и все же я считала маму вполне привлекательной, хоть она и полненькая. Крепкие икры и руки, хорошая кожа, намек на талию. Я пошла в нее, а жаль, потому как такие фигуры нынче не в моде. Долгое время она выглядела моложе отца, теперь же все было иначе, но я не могла припомнить, в какой именно момент это произошло. До нынешнего кризиса она исправно следила за волосами — ну, не какие-то там «перышки», конечно, но я регулярно замечала, что у нее вполне ухоженные волосы и хорошая стрижка — значит, побывала в парикмахерской. Во всяком случае, она старалась. И она любила наряды — нет нужды говорить, что я бы, конечно, в жизни не надела этих шмоток: кардиганы с вышивкой, блузки с блестящими пуговками… Но она их обожала и умела выторговать себе скидку. Во время больших распродаж она самостоятельно, на автобусе, отправлялась в город и всегда возвращалась с победой. «Там был просто конец света — все пихаются, толкаются, всюду сумки и локти, — но я свое получила».
Она с ликованием распаковывала добычу; разложит шмотки на постели и зовет меня угадывать, что почем.
— Господи, откуда я знаю!
— Ну, угадай!
— До или после скидки?
— До.
— Семьдесят пять.
— Семьдесят пять? Это же шерсть!
— Сто.
— Больше.
— Сто пятьдесят.
— Меньше.
— Сто тридцать.
— Да! А теперь угадай, сколько я отдала.
— Сорок?
— Перестань, Джемма, я так не играю.
— Сто.
— Меньше, меньше.
— Девяносто?
— Меньше.
— Семьдесят?
— Теплее.
— Шестьдесят?
— Больше.
— Шестьдесят пять?
— Да! Полцены. И это — чистая шерсть!
Эту процедуру надо было проделать с каждой купленной вещью, причем папа всегда радовался наравне с ней.
— Какая милая вещица, радость моя. — И он часто со всей искренностью говорил мне: — Джемма, твоя мама — очень элегантная женщина.
Стоит ли удивляться, что меня так потряс его уход? Хотя… Его она тоже заставляла угадывать цену, так что, может, я зря удивляюсь?
ТО: Susan…inseattle@yahoo.com
FROM: Gemma 343@hotmail.com
SUBJECT: Предательница
Ни за что не угадаешь, что произошло. На работе прибегает ко мне Андреа и с круглыми глазами восклицает: «Я прочла книжку Лили Райт!» Как будто за это ей полагается медаль. Говорит, книга ей очень понравилась, здорово подняла ей настроение. Потом она увидела мое лицо и примолкла. Господи, какие все бесчувственные!
С того дня, как я запустила в отца шоколадкой, ни я, ни мама его больше не видели. И по телефону он не звонил — ни разу. Можешь поверить? Мне удается поговорить с ним только тогда, когда я застаю его на месте, а Колетт куда-то вышла и не может соврать, что он у зубного. Он не приезжает ни за вещами, ни за почтой — ни за чем. Когда я решила воспользоваться этим предлогом, чтобы заманить его к нам, он попросил меня пересылать ему письма почтой. Но сам не приходит. Он сказал: «Ах, это наверняка сплошные счета и прочая дребедень. Можно не беспокоиться».
Прежде чем продолжать, я сделала паузу. Я собиралась поведать Сьюзан о том, как в последние две недели исправно просыпаюсь в пять утра и лежу, охваченная паникой. Что будет дальше? Мне уже тридцать два, и такое ощущение, что жизнь кончена. Когда все опять вернется в накатанную колею? Мужчины у меня тоже нет — никакого утешения. А если и дальше так будет продолжаться, то он никогда и не появится. Или папа вернется, или… Или что?
Так дальше продолжаться не может.
Но на папу ничто не действовало. Ни извинения и обещания, ни гнев, ни взывание к его чувству долга.
— Папа, — сказала я, — пожалуйста, помоги мне, я одна не могу с этим справиться. Понимаешь, мама… она просто не приспособлена жить без тебя.
— Что ж, придется ей привыкать, — ответил он мягким, но пугающе отстраненным тоном. Ему было плевать.
Все чувства прочь, осталась одна грязь и блуд. В детстве мне казалось, папа все может. У тети Айлиш была любимая шутка — по тем временам очень даже богохульная: «Какая разница между Господом Богом и Ноуэлом Хоганом? Та, что Джемма считает, что Богу до Ноуэла далеко».
Теперь мир для меня перевернулся. И никакого выхода из положения я не видела. Это было невыносимо. Особенно если учесть, что я всегда была папенькиной дочкой. Лет до четырех, когда он приходил с работы, мы с ним, взявшись за руки, отправлялись ему за сигаретами, и я катила перед собой игрушечную коляску. Это повторялось изо дня в день.
Теперь от нашей близости не осталось и следа, и я больше никогда не буду его девочкой. Он нашел себе кого-то еще, и хоть это и глупо, но я тоже чувствовала себя брошенной. Что со мной не так, что он предпочел девицу всего на четыре года старше?
Мама была права — это было как если бы он умер, только хуже.
Больше всего я боялась, что Колетт забеременеет. Тогда вся эта мерзость обретет действительно приличный вид, а нам можно будет распрощаться с прежней жизнью навеки.
Самое печальное то, что я всю жизнь мечтала иметь брата или сестру. Вот вам урок: поосторожнее с сокровенными желаниями, накличете на свою голову.
Теперь всякий раз, разговаривая с отцом, я ежилась от страха, что он скажет: «У тебя будет сестренка или братик». Неужели это неизбежно? Спрашивать я боялась, вдруг надоумишь, но я никогда не отличалась долготерпением, поэтому в один прекрасный день позвонила и сказала:
— Пап, я хочу тебя кое о чем попросить.
— Газон покосить? — встрепенулся он. — Газон до апреля косить не нужно, а косилка в сарае.
— Если Колетт забеременеет… — Я нарочно сделала паузу, давая ему возможность меня перебить и заверить, что ничего подобного не случится. Но он молчал. Я похолодела и усилием воли заставила себя продолжать: — Если она залетит, позвони мне, пожалуйста. Ты меня слышишь? Как думаешь, сможешь ты мне сделать такое одолжение?
— Джемма, зачем ты так?
Я вздохнула. Мне было стыдно за себя.
— Прости. Но ты мне сообщишь?
— Сообщу.
И хотя мне было обидно, что он мне никогда не звонит, эти слова прозвучали как утешение. Возвращаюсь к Сьюзан.
Кроме того, у меня появилась навязчивая идея обзавестись тостером «Хелло, Китти». Розовым, конечно. Он очень миленький, и — только вдумайся! — на каждом ломтике хлеба оказывается нарисована — выжжена! — кошачья мордочка.
Мне удалось установить на папин допотопный компьютер программу доступа в Интернет. Теперь он способен даже выводить на экран цветные изображения тостеров «Хелло, Китти».
Пожелай мне удачи.
Целую,
Джемма.
P.S. Прошло полтора месяца с папиного ухода, и мама держится молодцом. Похудела на шесть кило, перекрасилась в блондинку, сделала аккуратную подтяжку лица и завела тридцатипятилетнего кавалера. Они собираются поехать в отпуск на Кап-Ферра. Учиться вождению она пока отказывается, но это неважно, поскольку ее новый парень (Гельмут, он швейцарец) всегда присылает за ней машину или сам заезжает за ней на своем красном «Астон Мартине».
Я нажала кнопку отсылки, после чего включила папин старый компьютер. Умру, но найду в Интернете тостер «Хелло, Китти».
— Чем ты занята? — Мама вошла в комнату и теперь заглядывала мне через плечо.
— Ищу тостер «Хелло, Китти».
— Зачем?
— Просто… — Я сосредоточенно прочесывала сеть. — Я читала, что у Риз Уидерспун такой есть.
Мама помолчала, потом сказала:
— А если бы Риз Уидерспун надумала спрыгнуть со скалы, ты бы тоже прыгнула?
ТО: Susan…inseattle@yahoo.com
FROM: Gemma 343@hotmail.com
SUBJECT: Настал черный день
Последняя папина шоколадка съедена. Может, хоть это выведет маму из оцепенения. А то лежит целыми днями, погребенная под грудой конфет.
Да, конечно, в прошлый раз это была шутка — насчет ее преображения. Господи Всемилостивый! Кажется, с самого дня, когда папа ушел, она не снимала своего халата. И с его миской для каши так и не расстанется. Что до веса, то она скорее прибавила шесть кило, чем наоборот. Она беспрерывно жует шоколад, говорит: потребляя продукцию его фирмы, она чувствует себя ближе к нему. Целую,
Джемма.
P.S. Я заказала тостер, и теперь мне хочется рюкзак «Барби».
P.P.S. У Гельмута пышная соломенная шевелюра (вроде маминой), он всегда загорелый, у него высокий рост и подтянутая фигура, которая мне почему-то не нравится. Он предпочитает косметику «Ля-Прэри», самую дорогую, с экстрактом черной икры. Он оставил у нас в ванной баночку такого крема, я, конечно, не удержалась и попробовала, так на другой день он закатил мне скандал и обозвал воровкой. Я, конечно, все отрицала, но он заявил, что точно знает, что это я, что я оставила на крышечке отпечаток пальца и что только дикари могут запускать пальцы в такой утонченный продукт и отхватывать себе смачный кусок.
Я возмутилась такой характеристике и пожаловалась маме. Она сидела в постели в шелковом неглиже цвета устриц и вкушала завтрак — один ломтик поджаренного диетического хлеба со злаками с прозрачным слоем меда. Она уже была причесана и накрашена. Я сформулировала свою жалобу.
— Ну, дорогая, — вздохнула она. Никогда в жизни она меня так не называла. — Как бы мне хотелось, чтобы вы перестали ссориться и подружились.
— Не понимаю, что ты в нем нашла!
— Ну, дорогая… — Она повела выщипанной бровью — с каких это пор мама выщипывает брови? — Просто… он необычайно хорош в постели.
— К чему эти откровения? Я все-таки твоя дочь!
Она поднялась. Пеньюар едва прикрывал ее ягодицы. Для женщины шестидесяти двух лет у нее очень красивые ноги. Хотя она теперь всем говорит, что ей только сорок девять и в будущем году она отметит полувековой юбилей.
Я заметила, что, если ей сорок девять, значит, меня она родила в шестнадцать.
— Дорогая, я очень рано вышла замуж.
— А папе, стало быть, было тринадцать.
— Кому? — Она рассеянно улыбнулась.
— Папе. Моему отцу. Мужчине, за которым ты была замужем.
— Ах, это, — отмахнулась она, одновременно небрежно и с сожалением.
11
ТО: Susan…inseattle@yahoo.com
FROM: Gemma 343@hotmail.com
SUBJECT: Я живу в мире грез
Я написала небольшой рассказ. Думаю, тебе понравится.
Ноуэл Хоган спокойно наблюдал за матчем в гольф, когда сверху снова раздался сильный грохот, такой, что закачалась люстра. Гэри и Робби устроили у себя погром, но подняться и всыпать им по первое число у Ноуэла не было сил. Да и что толку, они над ним лишь посмеются. Он вернулся к матчу и сказал себе, что это нормально, когда дети кидаются телевизором, а не подушками.
Колетт отправилась в город и оставила детей на него. Сказала, это будет для него хороший шанс наладить отношения с психованными маленькими негодяями (это его слова, а не ее), но он не мог отделаться от подозрения, что ей просто захотелось пройтись по магазинам без виснущих на руках детей.
Спустя некоторое время грохот стих. Черт. Что еще? С упавшим сердцем он увидел, как Робби и Гэри входят в гостиную с одинаково порочным выражением лица. Забавно: оба — просто копия матери, но у нее выражение совсем не такое. Или…
Гэри взяла в руки пульт и небрежно переключила каналы.
— Я смотрю матч, — сказал Ноуэл.
— Старый козел! Это не твоя квартира.
Гэри пощелкала пультом, оставила без внимания все интересное и остановилась на трансляции официальных похорон какого-то кардинала. На экране медленно двигалась похоронная процессия.
Тишина в комнате нарушалась монотонными погребальными песнопениями.
Робби изрек:
— Мы тебя ненавидим.
— Да, ты нам не отец.
— Скорее тянешь на деда. Только еще старше.
Ноуэл молчал. Не мог же он им сказать, что он их тоже терпеть не может. Он еще надеялся завоевать их расположение.
— Она поехала тратить твои денежки, — продолжала Гэри. — Она же только из-за этого с тобой. Накупит всяких классных вещей себе, мне, Робби и нашему папе, а когда деньги у тебя кончатся, она тебя выгонит. Если ты к тому времени не окочуришься.
Своими грубыми ремарками Гэри попала в точку. Колетт и впрямь с ошеломляющей скоростью тратила его деньги.
— Съешьте по шоколадке. — Ноуэл знал, что дети любят сладкое.
— Да ну… Это дерьмо, а не конфеты. Вот «Ферреро Роше»…
Наконец в двери повернулся ключ. Слава богу. Вошла Колетт и бросила на стол кучу пакетов из «Маркса и Спенсера».
— Привет, любимый. — Она поцеловала Ноуэла в нос и лукаво добавила: — А у меня для тебя подарок.
Неужели пироги со свининой, обрадовался Ноуэл. С жирком вкуснее не бывает. Что за женщина! Правильно он сделал, что ушел от своей милой женушки, даром что та тридцать пять лет хранила ему верность.
Колетт полезла в сумку и выудила сверток, хрустящий точь-в-точь как пакет с пирогами. Но это оказались не пироги. Это был бюстгальтер. Нейлоновый, черный с бирюзовым. Довольно смелый. Рука Колетт нырнула обратно и достала такие же трусики.
— Милые штанишки, — бесстрашно произнес Ноуэл.
— Это не штанишки. — Колетт игриво швырнула в него кружевным клочком, тот приземлился ему на темечко, растрепав зачесанные через лысину волосы и наэлектризовав всю его седую голову. — Это упряжь.
Упряжь. Ноуэл знал, что это означает. Это означает, что сегодня она будет настойчива. Опять. Но сначала будет показ мод, Колетт станет выхаживать по спальне в своих модных трусиках, демонстрировать ему задницу и танцевать вокруг пресса для глажки брюк — за неимением шеста. И так — каждый вечер.
Она была ненасытна, он — вконец измучен.
— Там у тебя еще что-то в пакете? — спросил он, все еще надеясь на пирог со свининой.
— А как же! — Она выудила на свет такой же пояс с резинками.
Ноуэл жалобно кивнул. Безумием было ожидать, что она привезет ему пирогов со свининой. Никогда ему их больше не видать. Колетт говорит, он уже не молод, организм изношен, артерии все в бляшках.
Но низкокалорийная диета, на которой она его держала, была убийственна.
КОНЕЦ
Что скажешь? Может такое быть, правда? Вот было бы здорово! Все бы отдала, чтобы он только вернулся домой.
Пора было нанести визит Джонни Рецепту. Он оказался занят разговором с дамой, которая жаждала получить эффективное средство от грудного кашля.
— Вот Джемма, наверное, знает.
— Знает что?
— Сколько надо взять с собой денег в Париж на выходные?
— Много, — ответила я. — Очень много.
— Он считает, четыре сотни хватит. — Миссис Грудной Кашель кивнула в сторону Джонни.
— Ну, это уж как минимум. В Париже прекрасная обувь. И украшения. И одежда. Еще о ресторанах не забудьте. — Господи ты боже мой! — Хотела бы я съездить в Париж!
— Я тоже, — поддакнул Джонни. Мы встретились взглядами.
— Я тебя свожу, — сказал он. — На пару недель.
— Тогда уж лучше на месяц. — Мы оба расхохотались. Миссис Грудной Кашель с улыбкой смотрела на нас.
Но когда мы с Джонни угомонились, посмотрели друг на друга и вновь зашлись смехом, улыбка у нее померкла.
— А что смешного?
— Нет, ничего, — задохнулся Джонни. — Ничего. — Это-то и было самое смешное.
ТО: Susan…inseattle@yahoo.com
FROM: Gemma 343@hotmail.com
SUBJECT: Новое свидание
Ни за что не угадаешь. Этот малыш Оуэн мне опять позвонил. Сказал, что посмотрел на свою ногу — чего-то в ней недоставало, и понял, что исчез огромный синяк, который я ему поставила, когда § прошлый раз спихнула с кровати. Спросил, есть ли надежда на повторное представление, и, кажется, застал меня врасплох, потому что я ответила — да. Окончательно еще не сговорились. Не знаю, как стану отпрашиваться у мамы, но что-нибудь придумаю. Я собираюсь повеселиться всласть…
Целую,
Джемма.
Это хорошо, что я собралась куда-то сходить. Постоянное, часами, сидение дома с мамой губительно сказывалось на моем восприятии реальности. Я беспрерывно фантазировала на тему рушащихся отношений папы с Колетт и затем сочиняла свои короткие эссе. Это было мое единственное утешение. Я создавала воображаемый мир, в котором, помимо всего прочего, Колетт теперь отказывалась работать, мотивируя тем, что у нее есть муж; у папы возникли неприятности с начальством, и он постепенно начинает приходить в себя.
До чего же я хотела, чтобы мама с папой опять были вместе. Было ужасно ощущать себя членом разрушенной семьи, хоть мне уже и исполнилось тридцать два.
Я забросила свои фантазии на тему фермера-кинорежиссера и целиком посвятила бессонные утренние часы сочинению разнообразных сюжетов по образу и подобию всяких романтических историй, которые все до единой заканчивались счастливым воссоединением моих родителей. Особенно мне нравился тот, где под каким-то предлогом — скажем, в связи с днем рождения общего друга — им приходится вместе совершать длинное путешествие, машина посреди дороги ломается, и они оказываются в домике в какой-то глуши, разыгрывается гроза, свет вырубается, они слышат какой-то странный шум и по соображениям безопасности спят в одной постели.
Но самым любимым моим сюжетом был тот, где папа заезжает к маме якобы затем, чтобы забрать почту. У нее красивая прическа, она скромно, но очень удачно подкрашена и одета в саронг и купальник. Выглядит — закачаешься.
— Ноуэл, — говорит она с теплотой, которая его повергает в смущение. — Как я рада тебя видеть. Я как раз собиралась обедать. Не хочешь составить компанию?
— Ну… не знаю. У тебя что на обед?
— Поджаренные тосты с сыром и ветчиной и бутылочка дивного шардонне.
— Колетт мне сыр не разрешает.
— А меня Гельмут считает вегетарианкой, — сухо отвечает мама.
— Значит, тебе тоже нельзя.
— Вот как? — По маминому лицу медленно ползет коварная улыбка. — А давай нарушим. Если ты никому не скажешь, то и я буду молчать.
— Ну, хорошо.
— Сегодня такой чудесный день, давай сядем в саду.
Они устраиваются за столиком, и солнце им улыбается. В колышущиеся на ветру пурпурные цветки наперстянки влетают и с сытым жужжанием вылетают трудолюбивые пчелки. Мама надевает темные очки от Шанель. Помада у нее такая стойкая, нисколько не бледнеет от еды. Папа смотрит на чудесный сад, некогда являвшийся его большой гордостью и отрадой — до того, как его поманила кружевная «упряжь».
— Я и забыл, какой тут солнцепек.
— А я — нет. — Мама вытягивает загорелую ногу. — Это же кильмакудская Ривьера, дорогой. Ну же, рассказывай. Как тебе живется с Клодетт?
— С Колетт.
— Ой, прости. С Колетт. Все в порядке, да?
— Прекрасно. — Сказано скорбным тоном. — А как у тебя с Гельмутом?
— Восхитительно. С таким обилием секса даже не знаю, что делать.
— А… Гм-мм…
— Секс… — машет рукой мама, слизывая с пальцев сыр. — Только о нем они и думают, эти молодые люди. Можно подумать, они его только что изобрели. Все это грустно.
— Ага. Готовы выжать тебя до капли. — Папу вдруг прорывает. — Что плохого в том, чтобы просто пообниматься? Почему всякий раз нужно все доводить до конца? Почему я не могу хотя бы раз лечь в постель и сразу уснуть?
— Точно. Это очень надоедает.
Они умолкают. (Разумеется, полное взаимопонимание.)
— А у Клодетт, кажется, двое детишек? Как они? Такой возраст, что брызжут энергией, так ведь?
— Ага. — Сказано угрюмым тоном.
— С ними сладу нет.
— Ага. — Он поднимает на нее удивленные глаза. Раньше она такой пикантной не была, правда?
— И чем дальше, тем хуже. Ты еще подожди, когда у этой барышни переходный возраст наступит… Она тебе задаст шороху!
Ноуэл не представляет себе, как можно задать еще большего шороху, и внезапно мысль о возвращении к Колетт повергает его в пучину отчаяния.
— Я, пожалуй, пойду. Мне надо забрать Гэри с танцев.
В прихожей он чуть было не забывает свою почту, но мама ему напоминает.
— Ты бы и голову свою оставил, если бы она не была закреплена, — нежно проговорит она. В полумраке прихожей, в своем голубовато-зеленом купальнике, она удивительно похожа на ту девушку, которую он когда-то взял в жены.
— Рада была тебя повидать, — говорит она и целует его в щеку. — Передай привет Клодетт. И не забудь, — добавляет она с озорной улыбкой, — про сыр. Я не проболтаюсь, если и ты будешь держать язык за зубами. Пусть это будет наш маленький секрет.




Следующая страница

Ваши комментарии
к роману Замри, умри, воскресни - Кайз Мэриан



Такой скучный,что сил нет дочитать.Про Джемму еще можно читать,2 части осилила,а об остальных вообще не читабельно:сухая ежедневная хронология ничем не примечательных событий,длинные одно-двусловные диалоги ни о чем.Не тратьте время.
Замри, умри, воскресни - Кайз Мэриангандира
1.04.2013, 10.28





Ну,Макси... и сюда спам затащила)))
Замри, умри, воскресни - Кайз МэрианШокированная
23.04.2013, 18.53





Та же петрушка, что и с "Суши для начинающих" - чем дальше роман от сладкой сказки, тем ниже оценки и злее комментарии. А роман отличный. Нелегкий, но во многом жизненный, и язык хорош. Вот только структура двух первых частей слегка подкачала - психологически легче, когда много маленьких глав, чем немного, но больших. Тем не менее - 10/10
Замри, умри, воскресни - Кайз МэрианЛюдмила
28.08.2014, 19.07








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100