Читать онлайн Запретный плод, автора - Кауи Вера, Раздел - ГЛАВА 16 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Запретный плод - Кауи Вера бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.59 (Голосов: 22)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Запретный плод - Кауи Вера - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Запретный плод - Кауи Вера - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Кауи Вера

Запретный плод

Читать онлайн


Предыдущая страница

ГЛАВА 16

Возвращаясь назад после посещения Йетли по автостраде М1 в Лондон, Барт с высоты прошедших десяти лет, постаревший, погрустневший и поумневший, вспомнил себя прежнего и поморщился.
Эпизод с Кори Баннистером стал для него крещением огнем и оставил на его «я» следы ожогов третьей степени. Как он впоследствии – через довольно тяжелый опыт – понял, Мэгги маршировала под собственный барабан, и сколько он ни прислушивался, звуков этого инструмента услышать ему не удавалось. Он нутром или, как говорила его бабушка по материнской линии, шотландка, «подкожно», ощущал, что внезапное решение Мэгги выйти замуж за Кори было обусловлено не только долгом, который красен платежом, как это пыталась внушить ему Конни. Конни была проницательна от природы, а жизненный опыт отточил ее проницательность, но ей недоставало интуиции, свойственной Барту. Какие-то мелкие детали, нюансы ускользали от нее, но чутко улавливались «антеннами» Барта. И как только дело касатось Кори Баннистера, они посылали настойчивые сигналы, которые расшифровывались так: «Мотив не определен».
Понять причины, которые привели Мэгги к такому решению, было в те времена выше его сил. Но он умнел довольно быстро и скоро смог понять, что существуют две Мэгги: актриса и обывательница, эффектная дама, кинозвезда, приковывающая к себе все взгляды, и замкнутая особа, боящаяся реальной жизни.
– Привыкнешь, – равнодушно бросила Конни, когда он поделился с ней своим открытием.
– Неужели ты никогда не задумывалась над тем, что за этим стоит? Меня так и подмывает разгадать эту тайну.
– Молод ты еще, – терпеливо прокомментировала Конни. – Послушай моего совета: помни свой шесток, твое дело – заниматься карьерой Мэгги. Она тебе платит только за это. Все остальное забудь. И тогда не попадешь впросак.
Он искренне пытался следовать ее доброму совету, но это оказалось слишком трудно.
Мэгги всегда держала публику на дистанции, не позволяла никому вторгаться в ее личную жизнь, на границе которой висела строгая запретительная табличка: «Частное владение – вход запрещен». Она никогда никому не давала никаких объяснений по поводу своих поступков, в том числе и насчет того, почему такая преуспевающая звезда вышла замуж за конченого человека. Не располагая никакими конкретными фактами, репортеры предприняли обходной маневр, пытаясь найти источник информации в ее окружении. Единственным человеком, который мог оказаться полезным, был Барт, и его буквально взяли в кольцо.
А как удачно начиналась его работа у Мэгги! Сколотить группу для фильма с Мэгги Кендал – задача непростая, но он блестяще справился с ней, раскручивая проект «На холме». Успех этого предприятия повысил его в глазах Мэгги сразу дюйма на два. И в глазах коллег его статус повысился тоже, хотя в этой среде его удача завистливо обсуждалась и строились различные догадки насчет того, каким же образом ему удалось ее поймать.
Но когда он сделал свое дело и начались съемки, ему ясно и довольно откровенно дали понять, что теперь он может отдыхать. Репортеры сразу потеряли к нему всякий интерес, и он почувствовал себя одиноким и никому не нужным.
Когда Мэгги вызвали на съемки «На холме», она вылетела в Бостон, оставив Кори на попечение опытной медсестры, а Конни предоставив заправлять всем прочим. Барт ожидал, что его позовут занять место Конни рядом с Мэгги. Но, к его удивлению, она за ним не послала. Она вообще не давала ему о себе знать. И когда он наконец к ней прорвался, получил типичный голливудский ответ: не звоните, мы вам сами позвоним. Вот тогда всеобщая зависть сменилась понимающими улыбочками. Он разом перестал быть чудо-мальчиком. «Мы так и знали, – будто говорили эти улыбочки, – все это слишком хорошо, чтобы долго длиться».
После окончания натурных съемок она вернулась в Голливуд, чтобы сниматься в павильоне, и он по-прежнему почти не виделся с ней, потому что по будним дням она приезжала на студию в половине шестого утра и возвращалась домой в девять, чтобы немедленно лечь в постель, а по выходным навещала своего мужа, состояние которого, как сообщала Барту Конни, медленно, но неотвратимо ухудшалось. Печень и почки постепенно отказывали. Когда съемки завершились, Мэгги не осталась даже на банкет и немедленно вылетела к мужу на остров.
Через пять месяцев умер Кори Баннистер и было официально объявлено, что теперь Мэгги Кендал – вдова Кори Баннистера.
Репортеры тут же возобновили свою атаку на Барта, причем напор был таков, что ему пришлось закрыть контору и ретироваться в Пасадену, чтобы избежать вопросов, ответов на которые он не знал. Вопросы были такие: как умер Кори? От чего именно? Правда ли, что, когда они поженились, он уже был приговорен к смерти? Если да, то почему она вышла за него? Состоялось ли у смертного одра его примирение с сестрой? Кто унаследует его состояние? И, кстати, во сколько оно оценивается? Жажда получить ответы на все эти вопросы была у них прямо-таки маниакальной, потому что сам случай был из ряда вон выходящий. Короткие браки в Лос-Анджелесе не редкость, но их недолговечность обычно обусловливалась разводами, а не смертью.
Вернувшись в город после того, как ажиотаж стих, Барт встретил в ресторане «Мортимер» своего бывшего босса.
Увидев Барта, шеф сам направился к его столику. В тот день Барт обедал с молодым, быстро восходящим к звездным высотам актером, желавшим поближе сойтись с популярным агентом.
– Ну что, я же говорил тебе, что с ней каши не сваришь. Нужна помощь?
«Только не от тебя», – подумал про себя Барт, а вслух рубанул:
– Если бы я бросил Мэгги, ты бы подхватил ее прямо в воздухе. Мэгги Кендал – моя клиентка, и ты можешь о ней не мечтать. Каша, которую мы с ней варим, горячее, чем Долина смерти, и этот градус будет повышаться.
Когда наконец ему удалось связаться с Конни, она рассказала, что Кори «отошел тихо, словно угас...».
– А как Мэгги?
– Мэгги как Мэгги. Скажи, а ты ничего не слыхал про единственную кровную родственницу?
– Ничего. Она как в воду канула. Хотя кое-что обнаружилось. Поскольку ей не дали роли в шоу Кендал-Баннистера, она решила создать собственный оригинальный сценарий под заглавием: «Карла Баннистер: кто она?»
– Ой, расскажи-ка поподробнее, – взмолилась Конни. – Я прямо-таки чахну без голливудских сплетен. Мне нужна хорошая доза свежачка.
– Настоящие имена Кори и Карлы Баннистер – Карлос и Корасон Барранга. Они из солнечной Мексики. Когда Баннистер сорвал кассу, студия втихую договорилась с госдепартаментом о легальном изменении имен и фамилий, а заодно и об американском гражданстве для них обоих, аргументируя теми огромными налогами, которые Кори будет платить в американскую казну, исходя из своих фантастических гонораров.
– Его корни дали о себе знать, когда он был на пороге смерти. Волосы у него сделались черными, как сердце голливудского магната, как у какого-нибудь Гарри Кона.
Барт усмехнулся. Он соскучился по Конни и ее юмору.
– Тяжко там было?
– Пять месяцев играть роль Робинзона Крузо, конечно, тяжко. Хотя у нас там были все мыслимые удобства и хорошая прислуга. Кори был не капризный пациент. У него и сил-то не было, чтобы привередничать. И он был очень нам всем благодарен. Ему хотелось выразить свою благодарность самым простым способом – завещать Мэгги свою недвижимость, но она отказалась. Она сказала, что его долг – обеспечить будущее своей сестры. Похоже, что эта леди – как ты понимаешь, я беру это слово в кавычки, потому что эта самая Карла такая дешевка, что ей грош цена в базарный день, – так вот эта «леди» ни цента за душой не имеет. Все, что она тратила, было заработано ее братом.
Последнее время он был совсем без сил, целыми днями лежал на веранде и смотрел в море. Больше ни на что его не хватало. Еще ему нравилось, чтобы ему читали. Детские книжки. Про Тома Сойера, Гекльберри Финна, «Остров сокровищ» и тому подобное. Мэгги, когда приезжала, все время читала ему. Благодаря ей он получил дополнительное время и игра продолжилась немного дольше. Он, конечно, все понимал и дал ей это знать.
– Когда ты возвращаешься домой?
– Чем скорее, тем лучше! Ты об этом узнаешь, как только мне самой станет известно.
Было около трех часов ночи, когда Барт, вставив в щель магнитную карточку, отворил охраняемые электронным сторожем ворота, чтобы впустить автомобиль с сидящими в нем Мэгги и Конни. Они прилетели в аэропорт имени Джона Уэйна на частном самолетике, том самом «Лире», которые принадлежал поклоннику Мэгги.
В аэропорту их встречал только Барт. Поклонник был важной политической шишкой и не хотел лишний раз засвечиваться, а Мэгги и сама терпеть не могла шумихи вокруг своей персоны.
Поздний час и маленький аэропорт, державшееся в строгой тайне время прибытия позволили остаться им совершенно незамеченными. Тем сильнее было потрясение, которое ожидало их у собственного дома. Пока Мэгги отпирала входную дверь, а Барт вытаскивал из багажника чемоданы, из-за огромного лимонного дерева выскочила темная фигура и с пронзительным визгом набросилась на Мэгги.
– Сука! Воровка! Грязная шлюха! – в ярости вопила дорвавшаяся до своей жертвы дьяволица. – Ты украла у меня брата! Он принадлежал мне, а не тебе! Он умер, а я осталась нищей!.. Это нечестно... Со мной всегда поступали нечестно! У него было все, у меня – ничего... ему досталась вся слава и деньги, а мне – одни неудачи... Ты не имела никакого права! Он был мой близнец, он мне принадлежал! Только мне!
Карла Баннистер с размаху налетела на Мэгги, и та отлетела назад, упала, сильно ударившись головой о дверной косяк, и осела, ошарашенная и истекающая кровью. В ту же секунду Карла прыгнула на нее и, дыша ненавистью, вцепилась в горло Мэгги.
Конни подскочила, чтобы прийти на выручку Мэгги, но ее грубо отшвырнули, и она рухнула на дорожку. Конни отчаянно закричала. И тут подоспел Барт, который оторвал Карлу от Мэгги и так ударил в челюсть, что она осела.
Мэгги пришла в себя на руках у Барта, который внес ее в дом.
– Оставь меня! – приказала она, но голос ее прозвучал жалобно. Дотронувшись рукой до разбитой щеки, она увидела на ней кровь. – Что это? – растерянно спросила она.
– Ты ударилась щекой о косяк. Еще шишку набила и синяков, но, кажется, ничего серьезного, переломов нет.
– Что же это было?
– Карла Баннистер. Да. Там Конни ее сторожит. Я ее уложил отдохнуть. Сначала надо с тобой разобраться, а потом возьмемся за нее.
– То, что она псих, для меня давно не секрет, – сказала Конни, согревая в ладонях стакан бренди, – но я не думала, что она такая агрессивная.
– О ней нужно позаботиться, – заметил Барт. – Я хочу сказать – позаботиться всерьез.
– Дай бог здоровья нашему другу-доктору.
– Тебе за твое милосердие надо выплачивать страховку, – обратился Барт к Мэгги. – Голова все еще болит?
Она кивнула. Мэгги была бледна как снег, вся правая сторона лица распухла и посинела. Доктор, который просветил ее портативным рентгеновским аппаратом, сказал, что в этом месте перелом, но небольшой, заживет без специального лечения.
Мэгги сидела с отсутствующим выражением, уставившись в пространство невидящим взглядом.
– Но как она смогла пробраться в сад при всей этой электронной начинке? – допытывалась Конни у Барта, еще не остыв от пережитого шока. – Ты же говорил, это абсолютно надежная система?
– Она, видимо, подобралась со стороны холмов позади дома и каким-то образом спрыгнула сюда, минуя сенсоры.
Завтра все проверим, и если обнаружится белое пятно, не охваченное пеленгом, исправим. Конни пожала плечами:
– Правду говорят, что психи ужасно изобретательны... Заметили, какое у нее было лицо?
Мэгги со стуком поставила на стол кофейную чашку.
– Пойду лягу.
Она встала и, покачнувшись от слабости, чуть не упала. Барт потянулся к ней, чтобы помочь, но она жестом отстранила его:
– Я сама могу идти.
Он все же для верности проводил ее в спальню. Она прилегла на краешек постели, свесив голову, и прикрыла глаза. Лицо ее было все таким же белым. Вдруг она содрогнулась и сказала сдавленным голосом:
– Меня, кажется, сейчас вырвет.
Он успел вовремя отнести ее в ванную, ее вывернуло в унитаз. Барт вытер ей лицо мокрой салфеткой. Потом взял ее на руки – она уже перестала сопротивляться – и бережно унес назад в спальню, где сел в шезлонг, держа ее на коленях.
– Ты пережила сильное потрясение, – успокаивал он ее, – вот организм и среагировал.
Он тоже ждал реакции, реакции этой женщины, которая не терпела, когда до нее дотрагивались, а вот поди ж ты, сидела теперь у него на коленях, в его объятиях, так близко, что они чувствовали тепло друг друга, и он гладил ее, стараясь унять ее нервную дрожь.
– Знаешь, Конни права. Карла Баннистер ненормальная. Неудивительно, что она сыграла такую зловещую роль в жизни брата. Ей, должно быть, было невыносимо смотреть, как он процветает, когда ее самое смешали с прахом. И она уже почти разделалась с ним, отомстила за свое унижение, но ты не дала ей воспользоваться плодами победы, разрушила ее планы. И надо же такому случиться, что помешала ей именно ты, звезда, какой она сама мечтала стать. Да, успех, как мы с тобой знаем, штука коварная и неверная, но отсутствие его может породить страшные беды.
Мэгги промолчала. Только смотрела перед собой все тем же отсутствующим взором и дрожала, как испуганный щенок.
– Я хотела только одного – помочь ему, как он просил, – наконец выговорила она. – Он уже отчаялся вырваться из лап сестры. Он говорил, что задыхается в своем доме. Я сделала то единственное, что могла. Все прочее было бы бесполезно, потому что никакой суд не мог бы оспорить ее родственных прав, а она наверняка обратилась бы в суд. Мне оставалось только одно средство...
– Это выбило ее из седла. Она не могла представить себе, что можно зайти так далеко.
– Что значит – далеко зайти?
Она удивленно вскинула на него глаза.
– Вплоть до брака.
Мэгги пристально посмотрела на него. Он выдержал ее взгляд и не отвел глаз. Ее тигриные глаза смотрели пусто, по ним ничего нельзя было прочесть. В левом глазу резко обозначились три коричневых пятнышка на радужной оболочке.
Она нахмурилась, отвернулась, и Барт понял, что не получит никакого объяснения.
– Я не хочу, чтобы ее наказывали, – твердо сказала Мэгги.
– Как скажешь. Я прослежу за этим.
– Хорошо.
Опять воцарилась тишина. Наконец она глубоко вздохнула, совладала со своей дрожью, расправила плечи, подняла опущенную голову. Пришла в себя.
– Да, постарайся, – сказала она тоном, который хорошо был ему знаком.
Она высвободилась из его объятий и встала с его колен. Она была бледна и плохо держалась на ногах, но Барт не раз был свидетелем тому, как она напряженно работала в том состоянии, когда другая на ее месте объявила бы себя больной и не вставала с постели.
– Я устала, – проговорила она. – Ну и ночка выдалась! Спасибо тебе за услуги.
Барт от души расхохотался.
– Спасибо за услуги! Ну и смешные же вы, англичане. У нас в желтых газетах помещают объявления об интимных услугах.
– Ну за помощь.
– Может, мне сегодня здесь остаться?
В ее глазах блеснул огонек, на губах зазмеилась полупрезрительная улыбочка.
– А потом ты скажешь, что нам нужен мужчина в доме.
Он посмотрел на нее сверху вниз – в буквальном смысле слова, потому что был выше ростом на добрых восемь дюймов, и улыбнулся еще более презрительно:
– Избави бог! Ты же представления не имеешь, что с ним делать!
Он вовремя успел прикрыть за собой дверь.
После второго стаканчика Конни дала ему то, что Мэгги называла «полным отчетом».
– Все было сделано очень скромно, без всякого шума и суеты, так, как хотел Кори. Конечно, Мэгги заручилась разрешением своего поклонника номер один, остров-то ему принадлежит. Там было выписано свидетельство о смерти и прочие формальности.
Кори был помешан на всяких восточных верованиях и хотел, чтобы его кремировали. Сделали нечто вроде саркофага, поставили на берегу, положили его туда, засыпали тропическими цветами, умастили ароматическими маслами и подожгли. В общем, все получилось так, как делают в Индии. Наутро собрали остывший пепел, передали вдове, она села в лодку и предала прах Карибскому морю.
Потом мы собрали вещи и вернулись домой. Мы думали, на этом этой истории конец – ан нет, тут и явилась эта сестренка.
– Ума не приложу, зачем она это сделала!
– Какой спрос с безумной!
– Да я не про Карлу. Я про Мэгги. Почему она, сторонница политики невмешательства, вмешалась в эту историю противоестественной связи Кори Баннистера и его сестры?
Конни протяжно и жалобно вздохнула.
– Да не усложняй ты, – по-матерински посоветовала она. – Все и так достаточно сложно. Бери пример с меня. Принимай ее такой, какова она есть. И проблемы сами собой разрешатся.
Но этот совет был для него неисполним. Его ищущий ум не мог успокоиться. Но ему пришлось целых долгих десять лет собирать утраченные звенья цепи, связанной с загадкой Мэгги Кендал. Он инстинктивно уловил наличие некоего мотива, но установить его не мог, потому что не хватало базовой информации. Он ничего не знал о ее холодном, сиротливом детстве, лишенном благодаря религиозному фанатизму родителей хоть какого-нибудь тепла; не знал об изнасиловании, нанесшем ей незаживающую рану, заставившем замкнуться в себе и отказаться от всяких близких отношений, в которых она видела опасность.
Она вышла замуж за Кори Баннистера, потому что почувствовала угрозу с моей стороны, догадался он.
Эта догадка не доставила ему удовлетворения. Он почувствовал горечь и сожаление.
«Как много утрачено. Времени, чувств, счастья. Если бы я понял это – понял ее – раньше. Ведь она точно почувствовала, как между нами пробежала искра в ту самую первую встречу. Я тогда не ошибся. Ошибка заключалась в другом. В том, что дал ей убедить себя в том, что я тогда ошибся. Надо было верить своему чутью.
Она боялась, что не справится с собой, поэтому бежала туда, куда я не смог за ней последовать. Она держала меня на расстоянии, потом надеялась прикрыться своим вдовством. Эти портреты Кори в серебряных рамах, украшенные свежими цветами, ее уединение после завершения работы над фильмом «На холме». Господи, да она даже траур стала носить! А на самом деле близкого человека лишился не кто иной, как я. Но теперь с меня хватит. Теперь я раскусил тебя, Мэгги. Теперь я, может быть, знаю тебя получше, чем ты сама. Ты, конечно, великая актриса, но меня тебе больше не обмануть».
Барт вырулил в скоростной ряд.
Подъезжая к Шеффилду, он изменил свое решение.
Нет, нет, он не станет торопиться со своим сообщением. Конечно, ему не удастся застать Мэгги врасплох. У нее великолепное самообладание, она кого угодно переиграет. Нет, пусть она помучается догадками. Ей не на чем будет проявить свой талант, и она увянет. Сутки в неопределенности обезоружат ее. И ее можно будет брать голыми руками. Вот тогда он все и выложит. И полюбуется на ее реакцию. Это будет зрелище.
Да, ее можно будет взять голыми руками.
Так он надеялся.
Поэтому он свернул с дороги, остановился в какой-то гостинице и позвонил в театр – как раз тогда, когда Мэгги должна была быть на сцене.
– Передай Мэгги, что я выследил Бейли и завтра отправлюсь по их адресу. Я сегодня целый день мотался по этому чертову городу и совсем выбился из сил. Так что я снимаю трубку с рычага и ложусь спать. Скажи ей, что завтра я приеду и все расскажу. И что все будет хорошо.
– Что значит – все будет хорошо? Разве может быть иначе? – запаниковала Конни.
– Ну, бабушка надвое сказала.
– Ты что, хочешь, чтобы я объяснялась с Мэгги в таких выражениях? Тебе известно, что она не выносит неопределенности. Она даже туфли со шнурками не носит, боится, как бы вдруг не развязались.
– Тогда вообще ничего не говори ей, скажи просто, что я звонил.
– Откуда хоть звонишь-то?
– Из Йоркшира, – смакуя каждый звук, ответил Барт. Он предвкушал то впечатление, какое произведет это известие на Мэгги. Ей сразу станет ясно, что он очень близко подобрался ко всем ее тайнам.
– Дьявол! – в сердцах бросила Конни.
– Ты уверена, что он больше ничего не сказал? – переспросила Мэгги в машине, когда Конни везла ее из театра домой.
– Если хочешь, распишусь кровью. Наберись терпения и дождись завтрашнего утра. Барт доложит все в лучше виде, все разложит по полочкам, да еще присовокупит предметный указатель, библиографию и список устных источников. Кстати, – ядовито добавила Конни, – кое-кто считает терпение одной из самых достойных добродетелей.
Мэгги обрела эту добродетель еще в те давние времена, когда ей приходилось подолгу ждать на съемочной площадке, пока установят свет и скомандуют: «Мотор!» Тем не менее ей не доставляло удовольствия пускать ее в ход, особенно теперь, когда она ждала известия, которое могло перевернуть всю ее жизнь. Нет, она никогда не отличалась терпением, но на этот раз она нервничала до потемнения в глазах.
С той минуты, как Конни сообщила ей о звонке Барта, внутри нее поселился холодный, липкий страх. Какой замечательный был сценарий! Как великолепно он должен был воплотиться в цвете! Но, похоже, получалось нечто черно-белое, в документальном стиле, а это кино совсем не в ее стиле. В ней как будто проснулся наихудший, доселе не свойственный ей вид страха сцены. Не тот, от которого быстрее бежала по жилам кровь и горели щеки, а та тошнотворная вязкая нервозность, которая возникает перед лицом недружелюбной публики, когда знаешь, что совершаешь ошибку, но не можешь ее исправить на ходу.
Она знала за собой две ошибки.
Первая состояла в том, что она решила заняться этими поисками, а вторая – в том, что она поручила их Барту.
Господи, чего ради она рассказала ему обо всех – да еще в мельчайших деталях – людях, которые могут содействовать поискам! Она всегда считала, что ему следует рассказывать о себе как можно меньше, так легче было с ним управляться. Или, точнее говоря, с его чувствами.
Она беспокойно ерзала на сиденье. Конни искоса глянаула на нее и подавила тяжкий вздох. Надо было сосредоточиться-на дороге. Выражение лица Мэгги свидетельствовало о том, что к ней сейчас лучше не соваться.
Мэгги мысленно упрекала себя в том, что ее решение, принятое после премьеры «Кошки на раскаленной крыше», было грубой, роковой ошибкой. Она болезненно поморщилась. Никогда прежде она не заговаривала о своем прошлом. Оно не имело никакого отношения к настоящему, и она никогда не думала о нем, старалась не вспоминать. Какой черт дернул ее разоткровенничаться перед Бартом, открыть ему свои тайны? Разум потеряла, корила она себя. Это была дурацкая авантюра. «Никогда я не играла матерей, не надо было и начинать. Для этого нужно обладать даром импровизации, а это не мой конек. У меня в руках нет текста, нет под рукой ни режиссера, ни команды. Вот теперь и нервничаю. И чтобы избежать провала, надо немедленно отменить спектакль. В конце концов, речь идет о спасении моей карьеры. Той, что я создавала своими руками. И которую не желаю ими же разрушить.
Да, Барт, как всегда, был прав. Я не все как следует продумала. Представила себе исход мероприятия в том виде, в каком мне бы хотелось. Но реальность – штука упрямая. Я не знаю, насколько мне удастся с ней сладить. Как я в ней действую? Какой у меня текст? Как мне следует одеться? Следует ли сперва позвонить или явиться как снег на голову... И как отнесется ко мне она? Поймет ли меня?
Господи, хоть бы все это поскорее кончилось, – думала она. – Не могу больше ждать. Чем больше я об этом размышляю, тем больше теряюсь. Впервые в жизни до меня дошел смысл одиночества – до меня, которая была одинокой всю жизнь! Если бы я была из тех, кто следует разумным советам. И жаль, что рядом нет Барта. Вот с кем нужно бы сейчас поговорить. Он всегда видит все в реальном свете. И на его советы можно положиться. Он всегда умеет так повернуть дело, что все проблемы решаются сами собой. И он никогда не угождает, твердо стоит на том, что считает правильным. Ему просто нет равных. В профессии он самый лучший. Как личность он, если выйдет за пределы должностных функций, станет для меня опасным. Но сейчас он мне нужен. Больше, чем когда-либо. Почему его нет?
Вот что меня так пугает. После того, как я столько лет была одинокой, страшно видеть, как моя независимость начинает трещать по швам. Хотя еще вопрос, захочет ли моя дочь жить со мной под одной крышей. Стать членом моей семьи. Поехать в Голливуд.
Господи, да я просто ничего не знаю, – в панике подумала она. – Но Барт все знает, в этом можно быть уверенной. Он всегда очень добросовестно изучает все подробности. Вгрызается в свое дело, как пес в кость, и где бы он сейчас ни был, он наверняка старается все сделать как нельзя лучше, голову можно дать на отсечение...»
Она приехала домой, измученная бесплодными размышлениями, и спала плохо. К несчастью, на следующий день было воскресенье и спектакля не было, а стало быть, впереди был целый длинный, пустой день.
– Когда, Барт сказал, приедет? – в который раз спрашивала она Конни.
– Да не сказал он. Велел только передать, что все будет хорошо.
– Что же это значит? Все будет хорошо... А как еще может быть?
Конни закрыла глаза и глубоко вздохнула. Терпение, говорила она себе. Надо переключиться.
– Ты всегда тщательно готовишься к каждой новой роли. Почему бы тебе не начать подготовку и к этой?
Конни будто прочла ее тайные мысли. Это ударило Мэгги в самое сердце. Она обратила на нее свой взор Медузы Горгоны.
– Что ты хочешь этим сказать? При чем здесь роль? Конни ответила ей не менее воинственным взглядом.
– А как же ты думаешь с этим справиться?
На мгновенье Конни показалось, что Мэгги сейчас запустит в нее каким-нибудь тяжелым предметом. Но вместо этого та просто повернулась на каблуках и величественно покинула сцену.
Занавес.
Через четверть часа Конни услышала, как хлопнула входная дверь, и, прильнув к окну, она увидела, как Мэгги спускается по ступеням и направляется туда, где стоят машины. Она подождала, потом увидела, как холеный «Ягуар-МКП» Барта, только что вернувшийся после длительного и дорогого ремонта, выезжает из гаража и разворачивается в сторону Парк-лейн.
«Господи», – простонала Конни.
«Ягуары» Барта, а их было три, – священные животные. Никому не разрешалось садиться за их руль без разрешения. «Он ее убьет!»
И тут зазвонил телефон.
Переезжая Баттерси-бридж, Мэгги спохватилась, что не знает, где тут переправа через реку, ближайшая, которая была ей известна, располагалась в Суррее. В отделении под приборным щитком не было ни карты, ни атласа, только документы на машину, поэтому она остановилась на развилке Клэпем у автозаправки, чтобы узнать дорогу и купить карту. Автозаправщик, околдованный шикарной темно-вишневой машиной и улыбкой Мэгги, нарисовал ей на карте подробный маршрут. Она поблагодарила и, протянув» купюру в уплату за карту, сказала: «Спасибо, сдачи не надо». Проводив элегантную даму глазами, заправщик перевел взгляд на бумажку – это было двадцать фунтов.
С первого взгляда на великолепный дом за массивной чугунной оградой она поняла, что имел в виду Барт, сказав, что сестра Блэшфорд вышла в люди. Да, подумала Мэгги, мы обе далеко позади оставили Брикстон. Интересно только знать, где же ты похоронила свое прошлое?
Дверь открыла мрачноватая экономка-испанка.
– Я хотела бы поговорить с леди Дэвис, – сказала Мэгги тоном великосветской леди Брэкнелл из пьесы Оскара Уайльда. – Я ее старая приятельница.
Испанка заняла позиции вооруженной обороны.
– Я спрашивать, может ли она вас видеть. Кто говорить спрашивает?
– Скажите – Мэри Маргарет Хорсфилд.
Войдя в оранжерею, Мэгги нашла сестру Блэшфорд точно такой, какой описал ее Барт, даже с белой персидской кошкой на коленях. В руках у нее была «Санди таймс». На полу валялись все воскресные газеты.
Две женщины, ставшие друг другу теперь ровней, ревностно оглядели друг друга, примечая совершенные временем перемены, и одновременно сделали вывод о том, что оно к обеим отнеслось максимально благосклонно.
Леди Дэвис заговорила первой.
– Привет, Мэри, – сказала она.
Речь ее звучала просто, будто они расстались несколько недель назад. Прошедших лет как не бывало, и Мэгги вновь стала Мэри, шестнадцатилетней растерянной, несчастной девчушкой. Вот она опять в спальне дома Рини Уилкинсон, с надеждой смотрит в глаза появившейся на пороге женщины с сочувствующим лицом. Второй раз в жизни при встрече с этой женщиной улеглось ее отчаяние.
В этот момент она отчетливо поняла, зачем пришла в , этот дом.
– Как много воды утекло, – печально улыбнулась Мэгги.
– Да, много, – улыбнулась в ответ леди Дэвис. – И ты сдержала свое слово, добилась того, чего хотела, и даже, пожалуй, большего. Мне приятно убедиться, что я в тебе не ошиблась.
– Барт передал мне, что вы хотели со мной повидаться, и скажу откровенно, я рада, что приехала.
Леди Дэвис кивнула, словно подтверждая искренность ее слов, но Мэгги понимала, что та видит ее насквозь. Она всегда читала в чужих душах как в открытой книге. Поэтому так успешно шел ее бизнес.
– Присаживайся, – пригласила леди Дэвис, – подвинь сюда стул. Поговорим. За эти годы многое накопилось.
Черные проницательные глаза сохранили способность видеть то, что творится за фасадом, как бы тщательно он ни был разукрашен.
– Мне кажется, тебе есть что сказать. Не правда ли? Мэгги утвердительно кивнула.
– Мы всегда хорошо ладили с тобой. Вероятно, потому, что я сразу почувствовала в тебе родственную душу. Стремящуюся к достижению большего, чем предлагают обстоятельства, и не особенно щепетильную в достижении своих целей.
Одного взгляда на ее бывшую клиентку было достаточно, чтобы понять: Мэгги добилась всего, чего хотела, и даже превзошла свои мечты. Недаром Консуэло была так поражена, увидев ее. Мэгги Кендал излучала неотразимое обаяние. Ее пальто, небрежно перевязанное поясом, было сшито из тонкого кашемира, и, когда она села на стул, его полы распахнулись и открылась подкладка из собольего меха. Эту ценнейшую вещь она носила с таким видом, будто у нее в шкафу висит не меньше полудюжины таких же. Брюки и блузка из бледно-розового шелка явно были сшиты лучшим портным. Сумка из крокодиловой кожи и туфли от Гуччи были превосходного качества. Она сняла перчатки из тонкой, будто папиросная бумага, лайки и обнажила безукоризненно наманикюренные ногти, покрытые лаком того же цвета, что и помада на губах. Колец на них не было. Единственное украшение – золотые клипсы в ушах и часы «Картье». Этот гарнитур равнялся по цене годовым расходам леди Дэвис на содержание всего ее хозяйства.
Ее лицо мало напоминало испуганную физиономию девчонки с веснушками и рыжей шевелюрой. Безупречно вылепленное, с гладкой нежной кожей, напоминающей поверхность дорогого пережиренного мыла, обрамленное шелковистыми волосами цвета старинной отполированной меди – оно не могло принадлежать Мэри Маргарет Хорсфилд, как доложила Консуэло. Это было лицо Мэгги Кендал. Даже голос изменился. И тембр его, и акцент. То был голос актрисы, способный передать тысячу и один оттенок чувств.
– Вот и я так думаю, – подтвердила леди Дэвис, кивая, будто в подтверждение собственного участия в превращении Мэгги. – Ты проделала огромный путь.
– Вы одобряете?
– Я всегда одобряю успех. И я рада, что ты прислушалась к словам Барта – так его, кажется, зовут? – о том, что мне хотелось бы тебя видеть. – Ее голос звучал в унисон с мурлыканьем кошки. – Чрезвычайно привлекательный молодой человек, этот твой мистер Бартлет. Такой неотразимо мужественный. Приятно видеть такой экземпляр в нынешнее время тонкокостных плюгавых недомерков. У тебя отличный вкус.
– Он мой агент и менеджер, а не любовник. То есть он никакой не «мой мистер Бартлет». Наоборот, он владеет двадцатью процентами моих заработков.
– И, судя по твоему виду, он неплохо справляется со своими обязанностями.
– Лучше не бывает.
– Да, тебе всегда нужно было только самое лучшее. Я перевидала немало девушек, занимаясь своим бизнесом, и почти никто из них не остался в моей памяти. А вот тебя я хорошо запомнила. Главным образом потому, что ты была абсолютно убеждена в том, что эта досадная помеха, случившаяся на твоем пути, не выбьет тебя из седла и ты все равно добьешься своего, в один прекрасный день твои мечты сбудутся. Тебе осталось одолеть последнее препятствие, связанное с поисками твоей дочери...
– В том-то и беда, – прервала ее Мэгги. – Я уже не уверена, что это необходимо довести до конца.
– Насколько я знаю, ты не из тех, кто мучается сомнениями, принимая какое-либо решение.
– Я и не мучилась, когда принимала его – решение о путешествии в прошлое. И только теперь, когда осталось сделать последний шаг, я заколебалась – правильно ли это будет.
– Для кого?
– Для моей дочери, конечно, – не моргнув глазом, солгала Мэгги.
– То есть ты не уверена, имеешь ли право вторгаться в ее жизнь?
Мэгги кивнула.
– А какое в самом деле отношение имеешь ты к ее жизни? Ваши с ней жизни разошлись с момента ее рождения. Через несколько минут после того, как она появилась на свет божий, ее передали в руки Луизы Бейли, и с тех пор она стала ее дочерью.
Мэгги немного помолчала.
– Барт говорил мне, что я отказалась от своих прав в письменном виде.
– Это правда. – Леди Дэвис уперлась своими черными глазами в глаза Мэгги. – Ты не первая мать, которая приходит ко мне в поисках своего ребенка, хотя детей, разыскивавших своих матерей, было гораздо больше. Видимо, потому, что большинство мамаш, о которых я в свое время позаботилась, не имели и не имеют никакого намерения видеть своих отпрысков. Как и ты.
– А вы помните Тельму Грейвени? Она жила на Пемберли-клоуз, когда я туда приехала.
Леди Дэвис кивнула:
– Да, я помню Тельму. Еще бы мне не помнить. Она пришла ко мне одной из первых, вскоре после того, как я закрыла дело в Брикстоне. Поиски ребенка стали для нее смыслом всей жизни. Она была так отчаянно несчастна, что я нарушила свое правило и дала ей те сведения, которыми располагала. Однако оказалась, что за два года до того семья, усыновившая ее мальчика, эмигрировала в Австралию. Целый год Тельма работала, сберегая каждый пенни, чтобы накопить на дорогу. И вдруг я получаю от нее весточку, которую переслала мне сиднейская полиция. Тельме удалось отыскать следы этой семьи. Но оказалось, что год назад какой-то лихач на угнанной машине въехал на тротуар и сбил ее сына. Его приемная мать тоже пострадала, но осталась в живых. А мальчик погиб. Полицейские сообщили мне, что Тельма приняла сверхдозу наркотиков. Она оставила для меня предсмертную записку. Писала, что не может больше жить с чувством своей вины. Если бы она не позволила своей матери уговорить ее отдать ребенка в чужие руки, он остался бы жить. А теперь, раз его нет, ей тоже жить незачем.
Мэгги закрыла глаза. Ее пронзила острая боль. Перед ней встало лицо Тельмы – розовощекое, улыбающееся, но с грустными глазами. Она услышала ее голос: «Ну будет тебе, Пэт...» Тельма, которая была так добра к ней, жалкой, запутавшейся девчонке, сама такая несчастная, потому что ей пришлось расстаться с ребенком, которого она страстно желала оставить. Как это она говорила? «Мама боится, что соседи скажут...»
Леди Дэвис заметила, как в тигриных глазах Мэгги полыхнуло пламя, отразившее таящиеся в глубине чувства.
Какая все-таки она страстная натура, подумала леди Дэвис, но прекрасно умеет владеть собой и выкладывается только в игре, не в жизни. Бедному мистеру Бартлету ничего не остается.
– Тельма, – одна из тех, кого перемалывает жизнь, – сказала она. – В отличие от тебя, она не обладала борцовскими качествами.
– Вот и Пэт так говорила, – припомнила Мэгги. – Ее вы тоже забыли? Пэт Лоренсон? Высокая, смуглая, энергичная... Танцовщица. Они были вдвоем с Тельмой, когда я приехала. У нее тоже был сильный характер.
Леди Дэвис поджала губы.
– Нет, Пэт я не забыла. Как можно забыть такую яркую личность? Нет, ее я не забыла. Но совсем по другим причинам. По множеству причин, – лукаво протянула она.
Мэгги рассмеялась.
– Да, Пэт была не промах. Не знаете, как у нее жизнь уложилась?
Леди Дэвис отрицательно покачала головой:
– Она не приходила искать свое дитя. Мэгги грустно улыбнулась.
– И не придет. Пэт знала, чего хочет, материнство было не ее стезей. Крутая девица. У нее было все то, чего не хватало бедняжке Тельме.
– Как и у тебя. Признаться, тебя я тоже не ждала. К чему тебе это? Кстати, твоя дочь тоже меня не навещала. Да и мало кто из моих подопечных знает, что они приемные дети.
– Я выбросила ее из головы на долгие годы, и вот стечение обстоятельств заставило вспомнить о ней.
– А теперь ты эти обстоятельства переосмысливаешь. Отрицать это было бессмысленно. Обе понимали, что этот визит был не данью сентиментальным воспоминаниям. Слава богу, Мэгги была не первой мамашей, пришедшей за сведениями о своем дитяти, и бывшая сестра Блэшфорд прекрасно понимала, что на уме у бывших девчонок, а ныне зрелых женщин, которые много лет назад продавали новорожденных за небольшие деньги чужим людям. И Мэгги Кендал, какой бы звездой она ни была, сделана из того же теста.
– В народе говорят: не зная броду, не суйся в воду. По-моему, очень мудро. Сколько бед творят люди, очертя голову бросаясь во всяческие авантюры.
Это прямо про меня сказано, подумала Мэгги.
– Скажи честно, ты жалеешь, что отдала свою дочь?
– Нет, тогда это был для меня единственный выход, – не колеблясь, ответила Мэгги.
И тогда я так считала, подумала она про себя, и теперь. Это истинная правда.
– Зачем же ты сейчас ее ищешь?
Хорошо помня Мэри Маргарет Хорсфилд, сравнивая ее с теперешней Мэгги Кендал, Хильда Блэшфорд Дэвис не без оснований сомневалась в том, что Мэгги просто так захотелось вернуть свою дочь. Но что же могло случиться такого, что прошлое ожило и заставило Мэгги предпринимать действия, которые теперь вызвали у нее сомнения? Так или иначе, чего она действительно хочет в эту минуту, догадалась старая дама, это чтобы кто-нибудь авторитетно подтвердил ее тогдашнюю правоту, не требующую исправления. Будь она уверена в том, что поступает правильно, она бы не колебалась в последнюю минуту. «Она приехала сюда, потому что я единственная, кто знает, через что ей пришлось пройти, кто может трезво судить о прошлом и, значит, может ее понять. Этот симпатичный мистер Бартлет знает факты, но ему неведомы ее чувства. Только я одна знаю, чего все это стоило, и могу взять на себя смелость посоветовать ей отказаться от никчемной затеи».
Сколько раз она становилась свидетелем подобных акций. Матери, полагающие, что было бы очень здорово найти оставленных некогда детей, будто это утраченная собственность, терялись, когда дело доходило до последнего решительного шага. Чтобы решиться на то, чтобы изменить жизнь, надо желать этого со страстью, способной горы двигать. Такой страстью обладала шестнадцатилетняя Мэри Маргарет. Теперь от нее остались лишь слабые отблески. Нет, не дочь ей нужна, решила леди Дэвис. Она ищет саму себя. Где-то когда-то Мэгги Кендал и Мэри Маргарет разошлись, отделились друг от друга, и она сама не знает, кто же она теперь. Отсюда и вся ее неуверенность.
– Мне кажется, ты упускаешь из виду одну важную вещь, – заговорила леди Дэвис. – А именно то, что родила здоровенькую восьмифунтовую девочку Мэри Маргарет Хорсфилд. И именно Мэри Маргарет Хорсфилд подъехала только что к моему дому. И встретиться со своей дочерью ты должна как Мэри Маргарет Хорсфилд, поскольку отказалась от ребенка именно она. Если, конечно, до этого дойдет. Мэгги не отрываясь смотрела на старую женщину.
– По-моему, ты неправильно оцениваешь ситуацию. Мэгги Кендал не имеет к этому делу ни малейшего отношения. Только Мэри Маргарет Хорсфилд. Это твои корни.
– Но я обрубила их давным-давно.
– Не целиком. Они уходят очень глубоко. И если ты захочешь, ты их обретешь.
Мэгги промолчала.
– Ты ни разу не была дома, с тех пор как сбежала оттуда?
– Это Рини сказала вам, что я сбежала? Леди Дэвис улыбнулась.
– Да нет, она и не догадывалась об этом. Она, простая душа, верила каждому твоему слову. А ты даже тогда была прекрасной актрисой. Но я много имела дела с беглянками. Я узнаю их по взглядам, случайным обмолвкам, ненужной лжи. О, я нисколько не сомневаюсь в том, что у тебя были серьезные причины уйти из дому, но все же самого факта это не меняет. – Она помолчала. – Возможно, – добавила она, – ты до сих пор бежишь и бежишь.
Мэгги вскинула голову, но черные глаза продолжали в упор смотреть на нее.
– Подумай об этом хорошенько, – продолжила леди Дэвис. – Тот жестокий опыт, который ты получила в шестнадцать лет, так просто с плеч не скинешь. Через три десятка лет твоя жизнь достигла точки, где – во всяком случае, когда речь идет о женщинах – она меняется безвозвратно. Ты, наверное, сама знаешь об этом, хотя бы подсознательно. Сколько тебе? Сорок пять? Этот возраст не зря называют климактерическим. Высшая точка. Мэгги смущенно рассмеялась.
– Да, вы не случайно так успешно занимались своим делом.
– Я училась на медсестру, когда это ремесло было совсем не похоже на сегодняшнее, когда все отдано машинам. Тогда медсестра была непосредственно связана с пациентом, безотлучно находилась при нем целыми сутками. Я многого нагляделась, видела людей в их самых низменных проявлениях. Когда я завела свою детскую «ферму», мне пришлось познакомиться с еще более потрясающими типами человеческого поведения. Сегодня, когда я прикована к своей коляске, я читаю газеты, смотрю телевизор и убеждаюсь, что человеческая порода не изменилась. И никогда не изменится. Пока существуют люди на земле. И наблюдать за этим очень забавно. – Она улыбнулась. – А теперь, в честь нашей встречи... передай-ка мне этот колокольчик.
Когда Мэгги вошла в гостиную на Саут-стрит, Конни с облечением сказала:
– Слава богу! Звонил Барт. Приедет вечером. С адресом. А ты где была?
– Навещала старого друга. Теперь хочу повидать еще одного.
– Но ты разве не слышала? Барт возвращается! Ты с утра на стенку лезла из-за того, что его нет, а теперь, когда он на пути сюда, собираешься уезжать. В чем дело?
– Мне надо кое с кем повидаться, прежде чем я встречусь с Бартом.
– Но, насколько я знаю, он как раз выслеживал персону, которую ты хотела видеть?
– Объясню потом.
– И когда же?
– Пока не знаю. Но завтра вечером у меня спектакль, так что долго ждать не заставлю. Я позвоню тебе.
– Надеюсь.
Мэгги попросила Конни вызвать такси и через двадцать минут уехала.
В половине пятого поезд, на котором ехала Мэгги, прибыл в Лидс. Такси дожидалось ее возле вокзала. У входа в здание она купила охапку цветов и села в машину, велев ехать в Йетли.
Со времени похорон Мэгги помнила, что могила Грейс Кендал и ее родителей находилась в старой части кладбища, у стены, под черным гранитом, на котором были выгравированы имена всех троих. Грейс Амелия Кендал. 1922– 1982. Внизу было написано: «Их соединила смерть».
«Как хорошо верить в такие вещи, – подумала Мэгги. – Многие считают смерть началом новой, настоящей жизни. Но я уверена, что наша земная жизнь – единственная и последняя, и все, что мы успеем в ней, с нами и пребудет, и никакой другой жизни в обмен на добродетельное поведение не последует».
Цветы Мэгги положила прямо на могильный камень. Она купила несколько букетов роз, гвоздик, ирисов, маргариток, тюльпанов, и их пестрота торжествовала над чернотой могильной плиты. В школе мисс Кендал всегда ставила цветы в вазочку на столе. Ее любимыми цветами были фрезии, но сейчас для них был не сезон.
Отступив на шаг назад, Мэгги чуть не упала, наткнувшись на старика, который стоял позади нее.
– Простите, я не видела вас.
– Да-да, вы задумались. – Он кивнул на могилу. – Вы, наверное, были ее ученицей?
Старик говорил с местным акцентом. Она вспомнила свое детство. Когда-то и она так говорила.
– Да.
– Хорошая она была, Грейс Кендал. Двух моих дочек учила.
Старик был очень почтенного возраста, почти такой же старый, как деревья над могилами, и такой же согнутый. Он был похож на садового гнома, побитого жизнью и утратившего свою яркость. Он тяжело опирался на резную палку. Выцветшие голубые глаза, огромные и круглые, как у совы, за толстыми стеклами очков, с добрым любопытством смотрели из-под козырька на Мэгги.
– Нечасто доводится видеть людей возле этой могилы, – сказал он. – Некому особо приходить – кто разъехался, а кто сам тут покоится неподалеку. – Он откашлялся. – Я пришел на женину могилу, но как прихожу сюда, обязательно заглядываю и на могилу Кендалов. И к другим захожу, кого знал. Да, Грейси Кендал была такой учительницей, каких теперь не встретишь. Настоящая. Да нынче и не уважают учителей-то – они ничем от других не отличаются. Их и от учеников не отличишь. Длинные волосы, джинсы. И школы все одинаковые. «Общедоступные»! Никакой дисциплины. Дети творят чего хотят... А вы родителей приехали навестить?
– Нет, их нет в живых.
– У меня почти все знакомые перемерли. И мне скоро сюда дорога. Ходить тяжело. Выбираюсь сюда раз в неделю, перед тем, как в церковь идти. В гору надо взбираться, мне не под силу. Приходится на автобусе ездить...
Мэгги поняла намек.
– Позвольте вас подвезти? У меня за воротами машина.
– Очень любезно с вашей стороны.
– А в какую церковь вы ходите?
– На Брауто-роуд. Это...
– ... церковь Конгрегации детей Господа.
– Вы знаете? – Его голос прозвучал удивленно и с ноткой подозрительности. Конгрегационная церковь не пользовалась доброй славой среди представителей других конфессий.
– Я в школе училась с одной девочкой, которая туда ходила. У нее родители были очень верующие.
– А как их звали?
– Их фамилия была Хорсфилд, – сказала Мэгги.
– Как, Альфред и Мэри?
У Мэгги засосало под ложечкой.
– Вы их знаете?
– Как не знать! Еще с тех пор, как Альфред присоединился к нашей церкви, до войны. Они там и с Мэри познакомились. Я у них и на свадьбе гулял, и на его похоронах был.
– Я и не знала, что он умер, – сказала Мэгги, нисколько не опечаленная этой новостью.
– Уж десять лет, как помер. Рак.
– А миссис Хорсфилд?
– А, Мэри жива-здорова. Очень активно трудится в церкви, как всегда. Вера для нее все. Ни одной службы не пропускает. И сегодня придет.
Мэгги закашлялась.
– Я знавала их дочку, Мэри Маргарет.
– А, ну да, она училась тут почти тридцать лет назад. Девочка плохо кончила. Убежала как-то в субботу, когда должна была на работу идти, больше о ней не слыхали. Никто не знает, что с ней сталось. Но ежели вы с ней учились, вы это помните.
– Да. Я ее очень хорошо помню.
– Очень была неприятная история. Но дурную траву с поля вон. Она все-таки была дитем греха.
– Но мне казалось, что ее родители были людьми богобоязненными.
– Ваша правда. Других таких и не сыскать. А ребенок дурной был. Мэри эта самая, Маргарет. Она ведь не их дочка-то.
Они двигались к воротам черепашьим шагом, Мэгги приноравливалась к походке своего спутника, едва тащившего ноги. Но на этих словах она остановилась как вкопанная.
– То есть как не их дочка?
– Неродная. Найденыш.
Старик заметил, как сильно поразили ее его слова, и, посмотрев на нее, удовлетворенно хмыкнул.
– Удивились, да? Это держалось в строгой тайне. Об этом знали только члены нашей общины. Девочку нашли на ступеньках церкви. Альфред Хорсфилд и нашел, когда шел открывать церковь в воскресное утро. Крохотная она была, дней десяти от роду. Мы так и не узнали, кто ее родители. Понятно, кто-то издалека, не из наших мест. Кто-нибудь из этого отребья, что в больших городах обретается, в Лидсе или Брэдфорде.
– Но зачем же Хорсфилды ее взяли? Они ведь не очень молоды были, как я помню? – проговорила Мэгги, стараясь не выдать своего волнения.
– Да уж, не молоденькие. Альфреду сорок стукнуло, а Мэри тридцать пять. Они уж смирились, что господь не дает им детей. И тут на тебе – найденыш. Совет старейшин порешил, что это знак свыше: коли кто нашел ребеночка, так, значит, тому он и предназначен.
Словом, как порешили, так Хорсфилды и сделали. А как иначе! У нас у всех дети были. У меня четверо. А у Альфреда денежная работа была, они могли себе позволить воспитать ребеночка.
– Но ведь об этом, видимо, следовало сообщить властям?
– Зачем? Им что за дело? Мы все так обставили, будто это племянница Мэри. Отец, мол, у нее был у япошек в плену, настрадался там, не жилец стал. А у матери нервы шалили, и решили они отдать девочку родственникам бездетным, а те и приняли ее как истинные милосердные христиане.
Милосердные, с горечью подумала Мэгги. Да они понятия не имели о милосердии.
– В те годы все по-другому было, – продолжил старик. – Война только кончилась. Людям самим до себя только и было дела. И нам не хотелось, чтобы в наши дела совали нос всякие чиновники. Тогда обычное дело было, что родственники брали себе осиротевших деток. Считалось стыдным, чтобы при живых родственниках ребенка в приют отправлять.
– Но, – опять спросила Мэгги, – неужели никто не делал никаких запросов насчет ребенка – откуда, чей и так далее?
– Да нет, зачем. Ребенок под присмотром был. Я же говорю: совет старейшин так порешил, а против него не пойдешь. Это уж божья воля.
– Следовательно, Хорсфилды взяли ребенка, потому что им велели.
– Они одни были бездетные. А в нашей церкви все помнят свой долг. Как ни тяжело его исполнять, а надо.
– Вы полагаете, что Альфред и Мэри Хорсфилд выполнили свой долг, взяв на воспитание ребенка, которого им навязали?
– Навязали! Что за слово такое! Это был их долг, потому что им знак был... Ежели господь подает знак, надо слушаться и не рассуждать. Альфред и Мэри сделали то, что повелел им господь. Взяли ребенка и приютили его. Не их .вина, что это было дитя греха. Непослушная оказалась девочка. Не похожая ни на кого из нас. Своевольная, упрямая. Книжки читала запрещенные. Веры у нее не было ни грамма. Уж как Альфред с Мэри старались, чтобы обратить ее в истинную веру! Я сам тому свидетель. А она вбила себе в голову – учиться в университете! Должен признать, что тут Грейс Кендал тоже руку приложила, поощряла эти ее фантазии. Говорила, она ее лучшая ученица. Знамо дело, чего и ждать от прихожанки методистской церкви! А у нас в общине никто и не удивился, когда девчонка сбежала. У нее знак был.
– Какой знак?
– На левом глазу. Три коричневые точечки в виде треугольника. У обыкновенных-то людей таких пятнышек не бывает. Это знак дьявола. Она же была дитем греха. Слава богу, что она удрала, и у Альфреда с Мэри бремя с плеч свалилось.
– Значит, напрасно господь повелел им взять девочку. Они подошли к машине, и Мэгги открыла дверцу перед стариком, но вместо того, чтобы сесть, он выпрямился и обернул к ней лицо с хорошо знакомым выражением.
– Господь никогда не ошибается! – провозгласил он с непререкаемостью, свойственной всем членам общины конгрегационной церкви. – Ошибаются только люди. Наш проповедник ошибся, назвав это знаком господним, а на самом деле просто какая-то грешница захотела избавиться от рожденного в грехе ребенка, вот и оставила его на ступеньках церкви.
Только закончив свою тираду, старик залез в машину. Сев за руль, Мэгги никак не могла завести машину, но старик ничего не заметил. Он с удовольствием осмотрелся в машине.
– Как тут красиво... А как вас зовут? Вы сами-то из Йетли или из окрестностей?
– Меня зовут Мэгги, я приехала из Лидса.
– То-то мне ваше лицо незнакомо. У меня память на лица прекрасная, – кивнул старик.
«Я тоже думала, что у меня хорошая память на лица» а вот твоего лица тоже не припоминаю. Хотя я, конечно, мало обращала внимания на этих людей из общины, а ты уже тогда был в числе старейшин. Да и глаза у меня всегда вниз были опущены...»
– У той девчонки волосы были рыжие, как морковь, – сказал старик, разглядывая Мэгги. – А Мэри сказать, что я вас встретил?
– Не стоит. Мы с ней не были знакомы. Я только Мэри Маргарет знала. А сейчас приехала на могилу мисс Кендал. Я теперь не в Англии живу, много лет уже сюда не приезжала. И вряд ли теперь приеду еще.
Она высадила старика возле церкви. Двери были закрыты, они никогда не оставались распахнутыми, вспомнила она. Но внутри горел свет. Наверно, и Мэри Хорсфилд находилась там, но у Мэгги не появилось желания увидеть ее. Ни сейчас. Ни когда-либо потом. «Какое мне до нее дело? Она мне не мать. А ее муж не был мне отцом. А я не Мэри Маргарет Хорсфилд и никогда не была ею. Я та, кем, как мне казалось, сама себя сделала, но на самом деле – та, кем была изначально. Я Мэгги Кендал».
– Спасибо, что подвезли, – сказал старик. – Нечасто молодежь проявляет внимание к нам, старикам.
– Мне было очень интересно побеседовать с вами, – искренне ответила Мэгги.
Да, он на многое открыл ей глаза.
Она включила мотор и перевела на автоуправление – слишком велико было волнение, возбужденное неожиданным известием. Доехав до речки Йет, она остановила «Ягуар» и достала из сумочки зеркальце. Подняв его к глазам, Мэгги внимательно вгляделась в радужную оболочку левого, на треугольник из трех коричневых точек. Знак дьявола, сказал старик. А она-то себя считала суеверной! Вот оно, настоящее суеверие!
Она расхохоталась.
Фанатичная вера и ее далеко не безобидные последствия внезапно превратились из трагедии в фарс. Она смеялась, покуда из глаз не полились слезы. Она разрыдалась. Но то не были горестные рыдания, это был тихий счастливый плач, слезы облегчения.
Мэгги даже не пыталась проанализировать то, что узнала. Просто сидела и наслаждалась чувством внезапной свободы – Мэри Маргарет Хорсфилд, столько лет мертвой хваткой державшая ее за горло, разжала свои цепкие пальцы и растаяла в дымке прошлого.
Тяжесть свалилась, как камень с сердца, и Мэгги почувствовала необыкновенную легкость. Ей показалось, что она сейчас взлетит. В голове вновь и вновь прокручивалась одна-единственная мысль – она не дочь Мэри и Альфреда Хорсфилд и никогда ею не была. Не была их плотью и кровью. Не была их созданием. То, что она не знала своих родителей, не играло никакой роли, отступало перед радостным ощущением свободы.
Самое главное, что она не была порождением этих жалких, ничтожных, презренных фанатиков. Неудивительно, что она никогда не испытывала к ним ни капли нежности, ей всегда было с ними тяжело, как с чужими. Она и в самом деле чужая им. Как, должно быть, она раздражала их! Конечно, дочь была в их глазах греховным отродьем, плодом греха. Неудивительно и то, что своих детей они не заимели. Наверно, и любовью никогда не занимались. Мэгги вспомнила, как однажды спросила у Мэри, почему секс – греховное занятие, раз господь создал половые органы, и разъяренная Мэри потащила ее в ванную и засунула в рот кусок хозяйственного мыла. Нельзя вопрошать о деяниях господа, следует только безропотно повиноваться.
Мэгги откинулась на подголовник и прикрыла глаза, наслаждаясь охватившим ее покоем. Значит, она не была неблагодарной скотинкой, невзлюбившей родителей; люди, которых она называла отцом и матерью, не были связаны с ней родством и всегда рассматривали ее как бремя долга, возложенное на их плечи, и не испытывали ни капли любви, нежности или гордости за ее школьные успехи. Последнее они даже считали подозрительным. И теперь ясно, почему. Ее ум, сообразительность, пытливость были им глубоко чужды. Их мозг неотвязно преследовала одна мысль: кто этот ребенок? Откуда взялся? Кто его родители? Прелюбодеи, отвечали, верно, они. И переносили свое презрение на девочку.
То, что она была нелюбима родителями и нежеланна им, стало для нее тяжким открытием. Теперь выяснилась подоплека их нелюбви. Они никак не могли смириться с тем, что им пришлось держать под своей крышей дитя греха, хотя этого потребовал от них сам их жестокий бог. Не зная этого, девочка считала, что сама во всем виновата, а на самом деле они перенесли на нее свою изначальную ненависть к неизвестным людям, подкинувшим младенца на ступени церкви. Они превратили ее жизнь в сущий ад. И считали ее причиной своих несчастий. Как часто Мэри Хорсфилд причитала: «Как ты надоела мне со своими причудами! Откуда только набралась этой заразы!» Она была искренна. Она действительно не знала, откуда это все в головке ребенка. «Я, правда, тоже не знаю, – подумала Мэгги, – но мне на это наплевать. Главное, что эти идеи бродят в моей голове, они мои».
– Я свободна! – вслух произнесла она, наслаждаясь звучанием самого слова. «Этот словоохотливый старикан невольно освободил меня от моего прошлого, которое я таскала на плечах, как Синдбад-Мореход вскарабкавшегося ему на спину хитреца. Благодаря ему я могу быть тем, кем хочу, и не чувствовать за собой никакой вины. В том числе и то, что я незаконнорожденная.
Во всяком случае, это беспокоит меня меньше всего», – думала Мэгги.
Она никогда не мыслила себя «чьей-то», так что теперь открывшаяся внезапно правда не была ей в тягость. Главное, что она никогда не была Мэри Маргарет Хорсфилд. Те идеи и мечты, что так отвратительны были Альфреду и Мэри Хорсфилд, принадлежали Мэгги Кендал, которая всегда жила в оболочке приемной дочери. «Ты ничто! – орал на нее Альфред Хорсфилд. – Ты никто! Ты ничтожнее пыли, а еще тщишься возгордиться перед лицом господа! Господь покарает тебя, как и всех грешников!»
Именно его неверие в силы и возможности Мэри заставило ее доказать, что он не прав, вселило мысль убежать из их дома, чтобы осуществить свои мечты. И она убежала. Стала сама собой, настолько же счастливой и удачливой, насколько несчастной п никчемной была Мэри Маргарет. Вот так сюжет! Такого и в книгах не прочтешь! Она попыталась найти свои корни и выяснила, что у нее нет вообще никаких корней!
Она опять рассмеялась.
– Я хочу быть тем, что я есть, – снова громко сказала она, начиная думать уже о будущем. – Следовательно, ни о каком материнстве речи быть не может. – Ее вновь омыла волна облегчения. Сестра Блэшфорд – Мэгги не могла про себя называть ее леди Дэвис – права. Надо обратиться лицом к себе, чтобы посмотреть в лицо реальности. – Я не хочу и никогда не хотела быть матерью. Я хотела быть актрисой. Я не хочу иметь ребенка, который был навязан мне точно так же, как Мэри Маргарет Хорсфилдам. Мне не следует повторять их ошибку. Даже для того, чтобы стать на новую ступеньку в своей карьере. Впрочем, в ней должны произойти изменения, и я сама их произведу, потому что теперь они меня не страшат.
В голове у нее все прояснилось.
В ней жил страх – в котором она сама боялась себе признаться, как и во многих других своих опасениях, – что, если она не сможет удержать незыблемым образ Мэгги Кендал, он неминуемо превратиться в образ Мэри Маргарет. Этот страх лишил Мэгги разума. Теперь, когда образ Мэри Маргарет рассеялся, ей нечего бояться и она сможет повернуть свою карьеру в любую сторону.
И ее опять омыло волной покоя.
«Да, – подумала она. – Вот мое главное – карьера. Истина проста: мой ребенок – это моя карьера, и так будет всегда. Доведись мне все начать сначала, я ничего не изменила бы в своей жизни, – думала Мэгги. То, что я сделала, было правильным и с точки зрения моей девочки, и с моей точки зрения. Она выросла в нормальной любящей семье, у родителей, которые хотели иметь детей, которые пошли даже на нарушение закона, чтобы получить ребенка. Это не Хорсфилды. Она их истинное чадо, каким никогда не стала бы для меня. Я только всего и сделала, что дала ей жизнь. Надо признаться: я не рождена для материнства. Если бы моя собственная мать, – подумала Мэгги, – вздумала вдруг объявиться, я постаралась бы избежать этого всеми силами. Пусть каждый живет сам по себе. То, чего эта девочка не узнает, не сможет нанести ей удар. Вспомни, как ты не хотела ее рожать, – сказала себе Мэгги. – Как ненавидела саму мысль о том, чтобы стать матерью, с какой ненавистью смотрела на живот и как равнодушно проводила глазами розовый комочек, который уносили навсегда. И всегда этот ребенок напоминал о том, о чем хотелось забыть.
Все это огромной тяжестью лежало на мне, – подумала она, блаженно закрывая глаза. – Я понимала, что не хочу впускать ее в свою жизнь, и в то же время тяготилась этим как виной. Барт прав – каждому свое. Странно, как легко я все это признаю сейчас и как болезненно было сознавать это раньше. А все потому, что нашла то, что искала. Самое себя».
Это направило ход ее размышлений в новую сторону.
Все это было предопределено: ей надо было пуститься в это путешествие. Неудача с ролью Джудит Кейн дала к этому сигнал. Мэгги нельзя было браться за эту роль, потому что она бы не справилась с ней. Судьба вмешалась и дала ей хорошего пинка под зад, как, бывало, говорила Пэт. И это значит, что у судьбы в запасе еще много чего есть.
Мэгги выпрямилась, чувствуя, как новый взгляд на вещи придает ей силы. Теперь надо бы все как следует обдумать и распланировать... «Мне нужен Барт, – подумала Мэгги. – Барт всегда выводит меня на верную дорожку. Всегда это у него получалось и всегда будет получаться. Он будет рад, что я пришла к такому выводу. Он хотел этого. И как всегда, он желал мне самого лучшего. И здесь мы подошли еще к одной важной вещи, – подумала она. – К тому, что он еще хочет от меня. И для меня».
Сердце у нее забилось чаще. Господи, подумала она, что со мной? Столько лет держала его на дистанции, и даже теперь мысль о более близких отношениях с ним вызывает дрожь. Опять на горизонте появился призрак Мэри Маргарет. Все эти страхи – ее наследство.
Губы Мэгги искривились в усмешке.
Ни одна женщина в здравом уме не испугалась бы Барта. Наоборот.
Она закрыла глаза, перед ее мысленным взором всплыл образ Барта. Он большой, огромный, но не может внушить страха. Острый на язык, но не стремящийся ранить, если только его к этому не вынудят. Тонко чувствующий, все понимающий. Сильный – такой на одну ладонь положит, другой прихлопнет. Терпеливый; какой контраст ее собственной вспыльчивости! Не зря сестра Блэшфорд его оценила. Невероятно привлекательный. Сколько женщин от него без ума, на край света за ним побежали бы, помани он только пальцем, а ей стоит бровью повести, и он будет у ее ног... Ах, Барт, радостно рассмеялась она, какие замечательные новости тебя ждут!
И она нажала на стартер.
– Ну так что? – спросил Барт, когда Конни повесила трубку.
– Она будет дома в три. Велела поставить на лед пару бутылок.
Они переглянулись.
– Ты передала ей, что я сказал? – спросил Барт.
– Слово в слово.
– Ее что-то встревожило, и она сорвалась с места, а куда и зачем, мы не знаем. И мне это не нравится. Я в точности выполнил ее задание. Нашел людей, которые удочерили ее девочку. И дочь тоже нашел...
– Ты ее видел?
– Из машины, – сказал Барт, подчеркивая, что видел ее только мельком.
– И?..
– У нее рыжие волосы.
– А что еще заметил?
– Она стояла ко мне спиной.
– А-а, – разочарованно протянула Конни.
– Я сделал свою работу, – повторил Барт. – Мэгги сказала, чтобы остальное я предоставил ей самой. Так какого черта она смылась?
– Я говорила – дождись его. Займись пока подготовкой к спектаклю...
Барт нахмурился.
– Ты ее уговаривала... готовить роль?
– Ну да. Для нее ведь это – очередная роль, разве не так? Роль матери. Она еще ее не играла...
Барт закатил глаза и застонал:
– Ты, Конни... ты...
Он вернулся готовым к схватке, может быть, к кровопролитному сражению амбиций. Барт был готов к тому, что его встретят во всеоружии, но надеялся выиграть и не сильно проиграть при этом в глазах Мэгги. Но его стратегический гений поработал вхолостую. Сражаться оказалось не с кем.
– Ты прав, ее действительно что-то здорово взволновало, – серьезно сказала Конни. – Она ужасно нервничала, просто места себе не находила. Знаешь, мне кажется, она по своей привычке все тщательно взвесить заново переосмыслила эту авантюру, и, возможно, первоначальный замысел показался ей не столь безупречным.
– Мэгги начала сомневаться?
– Вот именно. В мечтах все выглядело гладко, как в хорошем сценарии. Но когда ты вышел на натуру и начал поставлять, так сказать, отснятый материал, она задумалась о возможной реакции зрителей. Я была свидетелем ее эмоций, когда она «просматривала» эпизод за эпизодом – надо было видеть, как она кидалась из угла в угол, словно раненая тигрица в клетке. Просто искры летели. Я ее такой никогда не видела...
Но Барт не слушал ее.
– Ты говорила, она поехала повидать старого друга. С каких это пор Мэгги обзавелась старыми друзьями?
– В самом деле...
– Правда, мне пришел кое-кто на ум. Друг, который послал ей приглашение. Давай-ка позвоним.
Леди Дэвис рада была услышать голос Барта. Она подтвердила, что Мэгги заезжала к ней и была весьма озабочена последствиями мероприятия, которое затеяла.
– Я посоветовала ей вернуться к самому началу, к своим корням. В конце концов, начала все это не Мэгги Кендал, так ведь? Мой совет заключался в том, чтобы она попытала на этот счет Мэри Маргарет Хорсфилд.
Барт согласился, что это был очень мудрый совет. Жать, что ему самому это не пришло в голову.
– Надеюсь, что она найдет концы, – продолжила леди Дэвис. – К вашему благу. – И, чуть помолчав, она сердечно добавила: – А когда все это кончится, заезжайте ко мне – расскажете, как все обойдется. – Она еще помолчала и закончила: – Вдвоем с вашей хозяйкой или без нее.
– Уф, – перевел дыхание Барт, испытывая смешанные чувства изумления и гнева. Уж если он когда-нибудь и соберется навестить сестру Блэшфорд, то никак не в одиночестве. Чтобы общаться с этой дамой, надо заручиться надежной защитой.
– Она поехала в Йоркшир, – сказал он Конни.
– В Йоркшир?! Так ведь ты только что оттуда! Что же в этом графстве такого привлекательного, хотела бы я знать?
– Она сама, – ответил Барт.
Было уже далеко за полночь, когда он услышал, как открывается замок. Он отложил сценарий, который читал, – один из десятков, присылаемых ему каждую неделю от исполненных надеждами сценаристов, знающих, что он знаком с великими голливудскими продюсерами. Как правило, он выходил ей навстречу, но, помня о том, что сообщила леди Дэвис, счел за лучшее подождать и посмотреть, с чем она вернулась, чтобы действовать по обстановке. Пока она проходила по дому, он уже понял, что в дом вернулась не та Мэгги, которая его покидала. Покидала его растерянная, крайне взволнованная женщина, плохо знавшая, куда ей идти. А вернулась спокойная и уравновешенная.
Он поднялся ей навстречу. Она широко улыбнулась усталой, как после спектакля, но теплой и радостной улыбкой. Он почувствовал это тепло. Голос ее тоже зазвучал мягко и нежно.
– Привет, – негромко сказала она, и у него мурашки побежали по спине, потому что в этом простом коротком слове было столько нюансов, которые никогда не звучали в ее обращениях к нему, что у него перехватило горло. – Спасибо, что дождался.
Такого она тоже никогда раньше не говорила. Это как бы само собой разумелось.
Он подошел, чтобы поднять с полу ее пальто, которое она уронила с плеч, прежде чем упасть на диван.
– Целый день на ногах, – со вздохом сказала она, скидывая туфли. – И пока все тебе не расскажу, не лягу. Но сперва ответь: шампанское на лед поставили?
– Да.
– Тогда отпразднуем.
– Сначала скажи, что именно.
– Обязательно, но мне нужно глотнуть для восстановления сил.
Он много раз видел, как она светится счастьем. Чаще всего это бывало в моменты триумфа. Сегодня – точнее, этой ночью – она светилась, будто ее зажгли изнутри. Это был какой-то невиданный внутренний свет. Барт напомнил себе, что перед ним актриса, большая мастерица иллюзий, но его чуткие антенны, настроенные на Мэгги, не улавливали привычных вибраций, свидетельствующих о том, что перед ним разыгрывается представление.
Что-то произошло, это ясно. Но что?
Он воспользовался случаем привести мысли в порядок и пошел за шампанским и бокалами. Поломав голову, он решил, что не стоит зря терять время на пустые домыслы. И всегда-то было непросто понять, что у нее на уме, хотя он изучил ее досконально, во всех самых непредсказуемых ситуациях, но что творилось сейчас, бьио ему совершенно непонятно.
Когда он вернулся в гостиную, она лежала с закрытыми глазами.
– А где Конни?
– Пошла прикорнуть. Но просила разбудить ее, когда начнется фейерверк.
Мэгги залилась смехом. – Если бы ты только знал! – И добавила: – Фейерверк будет тихим и домашним. Без грома. Все громы уже прогремели.
Барт понял, что с Мэгги произошло нечто сверхъестественное.
– Вот и расскажи, – попросил он.
– Сначала тост, – возразила она.
Он налил шампанское в два хрустальных бокала, один протянул ей.
Вытянув руку с шампанским в его сторону, она провозгласила:
– Выпьем, мой друг, за окончание того, что ты назвал «несентиментальным путешествием». Теперь, когда оно позади, я хочу поблагодарить тебя за все, что ты сделал для меня.
Он почувствовал болезненный укол. Он даже не представлял себе, что так остро воспримет крушение своих надежд. Поставив на стол бутылку, он неловко подошел к столику, возле которого раньше сидел, взял лежавший на нем клочок бумаги и протянул ей:
– Вот результат моих трудов. Адрес Мартина и Луизы Бейли. Той самой пары, которая удочерила твоего ребенка. Ты сказала, что, как только я их найду, дальше будешь действовать сама.
Она взглянула на бумажку, потом перевела глаза на Барта. Он выдержал ее взгляд, не выдав своих подлинных чувств. Барт смотрел на Мэгги без улыбки, глаза его были безжизненными.
Не отводя глаза, она поднялась на ноги, взяла бумажку и, ни слова не говоря, разорвала ее в мелкие клочки. Потом перевернула ладонь над пепельницей и ссыпала туда обрывки.
– Все готово для фейерверка, – сказала она.
Он уставился на клочки бумаги в пепельнице, онемев от неожиданности. Потом поднял глаза на нее. Она все поняла по его лицу. Это было нетрудно, потому что теперь он уже не скрывал своих чувств. Невозможно было сказать, кто сделал первый шаг, да и какое это имело значение. Они упали в объятия друг друга.
Когда наконец Барт разжал руки, чтобы посмотреть ей в лицо, еще не веря своим глазам, и увидел, как Мэгги смотрит на него, он понял, что все это наяву, что он не грезит.
– Я должна рассказать тебе невероятную историю, – начала она, – но сперва хочу еще раз поднять бокал. Сегодня всю ночь будем праздновать.
Барт взялся за бутылку «Крюга», и их пальцы встретились. Впервые за все время их знакомства она не отдернула руки при нечаянном соприкосновении. Сердце у него скакнуло в груди.
– За наше будущее. – глядя ему в глаза и протягивая бокал, чтобы чокнуться, произнесла Мэгги.
– Наше будущее?
– У нас так много общего в прошлом, что вполне закономерно подумать об общем будущем. Разве я не права?
– Раньше это не имело для тебя никакого значения.
– То раньше. А то теперь.
– Тогда давай выпьем за это, – сказал Барт и, залпом осушив бокал, добавил: – Леди Дэвис сказала, что ты отправилась в Йоркшир, но, судя по твоему виду, ты, скорее всего, совершила паломничество в Дамаск – и, подобно Саулу, исцелилась и спаслась. Так во имя господа выведи меня из темноты моей и посвяти в тайну твоего обращения.
– Сядь, – сказала она, потянув его к дивану.
Глядя ему в лицо, она без утайки рассказала все, что узнала за день о своем прошлом и о себе. Он слушал молча, только на лице его по ходу рассказа менялось выражение.
Дослушав до конца, он налил в бокалы еще шампанского и предложил третий тост:
– За упокой души Мэри Маргарет Хорсфилд!
– Вот за это я выпью с удовольствием!
И она принялась смаковать шампанское, чего никогда за ней раньше не водилось: похоже, она начинала приобретать новый вкус к удовольствиям.
Барт задумчиво смотрел на нее.
– Если бы я записал историю, которую ты рассказала, и представил ее в виде сценария на какую-нибудь голливудскую студию, предложил бы им проект: ты в главной роли, твой партнер – ну, скажем, Джек Николсон, в остальных ролях масса знаменитостей, режиссер – старина Билли Уайлдер, который по этому случаю вернется в бизнес, представляю, как бы на меня посмотрели! Точно как на придурка! И во время обеда в ресторане «Мортимере» с сожалением говорили бы о том, как сдал бедняга Билл Бартлет.
– Это был бы знаменательный день! – засмеялась Мэгги.
– Это сегодня знаменательный день. Тот, которого я так долго ждал, о котором мечтал, на который надеялся. Если бы ты знала, как мне хотелось, чтобы ты отказалась от своего бессердечного решения сыграть мать только ради того, чтобы дать новый толчок своей карьере. Что же все-таки заставило тебя отказаться от этой злосчастной мысли?
– Я вдруг представила себе, что было бы, если б моя собственная мать возникла из небытия, чтобы сыграть одну из главных ролей в истории Мэгги Кендал. Я поняла, что ничего не понимаю в материнстве, потому что у меня никогда не было настоящей матери. Мэри Хорсфилд была скорее тюремщицей, чем матерью. А то, чего ты не имел, не вызывает у тебя сожаления. Я поняла, что мой ребенок – это моя карьера. Она всегда была мои чадом и всегда им будет.
Барт услышал в ее голосе привычный призвук металла, но он быстро заглушился обертонами нежности.
– Ты, конечно, все это давно и сам знал, но мне нужно было до всего дойти своим путем.
Он подумал, не упомянуть ли о том, что она чуть было не стала бабушкой, и решил промолчать на этот счет.
– Я актриса, а не мать, – продолжала Мэгги. – Моя жизнь – это мое искусство. Это единственное, чего я хотела, чего добивалась. И если я хочу остаться в профессии, мне придется примириться с тем, что со временем надо что-то менять в существующем порядке вещей. Мне скоро стукнет сорок пять, и мне не хотелось бы уподобляться Марлен Дитрих, которая судорожно цеплялась за образ давно ушедшей молодости, потому что ничего другого у нее не было. Надеюсь, я располагаю чем-то большим, чем внешность. Появляется возможность расширить диапазон моего таланта.
Ты был прав, говоря, что пришла пора изменить амплуа. Ты всегда давал мне верные советы, и дура я была, что не послушалась на этот раз. А теперь я решила вернуться к разговору о роли Аркадиной. Не сию секунду, конечно. Сейчас нам нужно поговорить о многом другом.
Глаза ее полыхнули огнем.
– Кроме того, есть такая вероятность, что, проснувшись утром, я откажусь от всего, что наговорила тут сейчас. Хотя вряд ли. Так или иначе, мне самой внове все эти идеи. А ты их на всякий случай запомни. Хотя бы на будущее.
– Узнаю Мэгги Кендал.
– Потому что Мэгги не изменилась, она только приспособилась к обстоятельствам. Это Мэри Маргарет исчезла из виду.
– И, надо сказать, своевременно.
Поощренный ее улыбкой, он протянул руку и нежно погладил ее по щеке. Она положила руку на его ладонь.
– Что с тобой случилось? – спросил он, все еще веря и не веря волшебному превращению и собственному счастью.
Она переплела свои пальцы с его пальцами.
– Если бы сутки назад ты сказал мне, что дело примет такой оборот, я бы ни за что не поверила тебе. Даже теперь мне все еще не верится, что я такое проскочила. Поэтому я спешу обсудить все с тобой. Ты всегда все видишь насквозь.
– А вижу я вот что, – начал Барт, решив, что лучше всего сразу высказаться откровенно и до конца. – Твое несчастное детство плюс травма, которую ты получила, воспитали в тебе чрезмерную настороженность. Внезапно появляющийся в твоей жизни мужчина, внезапный поворот событий – все это связывалось у тебя с ужасными последствиями, и ты твердо решила поставить дело так, чтобы вся твоя жизнь находилась под твоим жестким контролем, не ускользала, из твоих рук. Никто, особенно мужчины, не могли взять над тобой власть. Все интимные отношения вызывали у тебя жуткие опасения. – Барт помолчал. – Особенно между нами.
Мэгги внимательно прислушивалась к каждому слову. Время от времени в глазах ее вспыхивали огоньки, но она не отводила глаз, как бывало раньше, когда он переступал невидимую черту. Она позволяла ему заглянуть в самые глубины своей души и не оказывала никакого сопротивления.
– Да, – признала она, – я с первой минуты почувствовала, что мы родственные души. И это ощущение так властно вошло в меня, что я испугалась. Точнее сказать, испугалась Мэри Маргарет, потому что Мэгги пугаться было нечего – ей удобно было довериться тебе, чтобы целиком отдаться своей карьере. Достаточно было поговорить с тобой несколько минут, чтобы понять, насколько ты профессионален и хорош в своем деле. Такого агента нельзя было упускать. Но при этом следовало настаивать на исключительно деловых отношениях. Прочее внушало опасность. – Она с улыбкой вздохнула. – Ты не представляешь, как трудно бывало порой выдерживать этот тон.
– Видно, ты в самом деле великолепная актриса. Когда ты ударила меня под дых, выйдя замуж за Кори Баннистера, я никак не мог понять, в чем тут дело. Не из-за дружеских же чувств ты решилась на такой шаг... И только когда ты рассказала мне про Мэри Маргарет, я понял, что тут кроется. Ты видела во мне угрозу сложившемуся образу жизни. Потому и вышла за него. Так ведь? '
Мэгги кивнула.
– Он нуждался в помощи, и мне он тоже был нужен. Оба мои замужества были вызваны причинами не романтического, а делового свойства. Первое – в целях защиты от грандиозного скандала, второе – в целях защиты от тебя. – Она улыбнулась, словно сожалея об упущенных возможностях: – Какая же я была дура!
– Не стану отрицать. Но теперь, зная твое прошлое, все это можно понять. А ты, зная себя, надеюсь, не станешь больше убегать от меня. А главное – пора перестать убегать от самой себя, Мэгги.
Мэгги обвила руками его шею. И когда он в ответ обнял ее, тело ее не напряглось, напротив, она обмякла в его руках.
– Откуда ты так хорошо знаешь человеческую природу?
– Книг начитался. И кроме того, долгих десять лет наблюдал за тобой.
Они встретились глазами.
– Может быть, дашь несколько частных уроков? – кашлянув, спросила Мэгги незнакомым голосом.
Ее губы оказались сладкими, точно такими, какими он их себе представлял. Она вся открылась ему навстречу, и он припал к этому источнику со всей жаждой, накопившейся в нем за эти годы. Оторвавшись от него, чтобы перевести дыхание, она прижалась лбом к его лбу. Она слышала биение своего сердца. Или это его сердце стучало? Какое это имело значение!
Потом они сидели рядом на диване.
– Ты тогда правду сказал, в день, когда к нам в дом въехал на автомобиле Кори Баннистер. Что я, мол, не знаю, что мне с мужчиной делать. Тогда я и впрямь не знала. Но теперь, кажется, знаю. Ты можешь испытать меня...
Наступила тишина, нарушаемая лишь звуками поцелуев и шепотом.
– Господи, как же, наверно, тебе было тяжко со мной! И как только ты справлялся?
– Сначала я хотел с тобой объясниться, но все откладывал до удобного момента, а потом как-то оказалось уже поздно. И выбросить тебя из своей жизни я уже не мог. Ты была у меня в крови.
– Какое счастье, что ты не бросил меня! Слава богу!
– Нечасто ты бога вспоминаешь.
– Ну, во всяком случае, не бога конгрегационной церкви. Это уж точно. Я все время чувствовала у себя на горле жесткие пальцы поклонявшихся ему людей. Актриса для них была шлюхой, ни одна уважаемая женщина не могла, по их мнению, выйти на сцену. А артистка обнимает и целует на сцене или в кино множество чужих мужчин. Тогда они называли меня дитем греха, теперь звали бы падшей женщиной.
– Я рад, что ты теперь признаешь себя не только актрисой, но и женщиной – в полном смысле этого слова.
– Это правда.
Она заглянула в самую глубь его голубых глаз.
– Так же как мускулы атрофируются от отсутствия упражнения, так и желание. Все мое существо было сосредоточено на карьере. Сол Мелчор понимал, что я была совершенным ребенком, которому нужна забота и покровительство. И он дал мне то и другое. Что касается Кори, ты знаешь, что ему было нужно от меня. – Запрокинув голову, она доверчиво потянулась к нему лицом. – А тебе нужно от меня свое, и, если ты проявишь еще чуточку терпения, я дам тебе все, что ты хочешь. Я хочу этого. Очень хочу...
На этот раз тишина установилась надолго, но Мэгги еще не выговорилась до конца.
– Правду говорят, что все дается практикой, и я вижу, ты в этом деле преуспел.
– Ревнуешь?
– Раньше не ревновала, а теперь буду. Хотя понимаю, что сексуально озабоченный агент не мог как следует исполнять свою должность.
– Что я слышу! И от кого! – не сдержавшись, рассмеялся Барт.
– Я сама не верю, что эти слова вырываются из моих уст. Но если я сейчас не наберусь смелости это сказать, значит, уж и никогда не скажу. Я всю дорогу по крохам собирала свою отвагу.
Они опять встретились глазами и дружно рассмеялись. Потом Барт вытянулся во всю длину на диване и уложил рядом Мэгги, прижав ее голову к своей груди.
– Как хорошо, – промурлыкала она.
– Ты хорошая. – Он поцеловал ее в губы, которые неожиданно жадно потянулись к нему.
– Надо же – будто от маленького камешка сошла лавина с гор, разрушившая такое крепкое на вид здание, – сказала она, обнимая его ногами.
– И за это нельзя не поблагодарить эту гурию Хильду Блэшфорд Дэвис, – согласился Барт.
– Гурия – это ты точно определил. Она на тебя глаз положила.
– Она готова была меня живьем проглотить. Но я не любитель пожилых дам.
– Льстец, – пробормотала Мэгги, вспомнив разницу в возрасте между ними.
– Так или иначе, она единственная, кто знает твою историю и кто помог тебе встретиться с собственным прошлым. Она поступила как заправский психоаналитик.
– Наверно, меня подсознание подтолкнуло поехать к ней.
Она пересказала ему, о чем думала в машине, вспоминая неудачу с ролью Джудит Кейн.
– Я знаю, что ты суеверна, но не думал, что ты еще и фаталистка. Или тебя последние события так преобразили?
– Вряд ли. Не так уж я и изменилась. Есть вещи неизменные.
– Ты такая, какая ты есть, – любовно гладя ее волосы, произнес Барт, – и другая мне не нужна. Пока ты у меня есть, конечно.
– А я всегда буду. Жаль только, что заставила тебя так долго ждать.
Они опять посмотрели в глаза друг другу и забылись в восторге узнавания...
Конни, которую разбудили голоса – ее комната находилась рядом с гостиной – взглянула на часы. Полвторого ночи. Мэгги, должно быть, вернулась. Она поднялась с постели, села и прислушалась. Голоса смолкли. Потом опять услышала, только тихие. А где же фейерверк? Почему не слышно победных криков?
Она взяла платье со стула, оделась и, широко зевая, отворила дверь в гостиную.
Конни не поверила своим глазам. Полыхающие, счастливые лица Мэгги и Барта, тесно сплетенные руки, приглушенный шепот...
Наконец, все поняв, Конни улыбнулась.
– Вы как старшеклассники, которые улучили момент, когда родителей нет дома. И давно бы пора, скажу я вам. Так, а теперь кто нальет мне шампанского и скажет, какого бога или еще кого благодарить за это волшебное превращение?


Предыдущая страница

Ваши комментарии
к роману Запретный плод - Кауи Вера



)
Запретный плод - Кауи Вераара
31.10.2010, 11.33








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100