Читать онлайн Неотразимая, автора - Кауи Вера, Раздел - Глава 12 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Неотразимая - Кауи Вера бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.77 (Голосов: 52)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Неотразимая - Кауи Вера - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Неотразимая - Кауи Вера - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Кауи Вера

Неотразимая

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 12

Луис Бастедо вспоминал. Однажды, вернувшись домой после изматывающего восемнадцатичасового дежурства в городской больнице Бельвю, он, тридцативосьмилетний нью-йоркский еврей, бросил унылый взгляд на разваренные сосиски, жирные бобы, высохшие гамбургеры и сморщенную жареную картошку, возвел свои полные мировой грусти глаза к небу и возмущенно спросил: «Для этого ты меня избрал?» В мире должно быть что-нибудь получше. И правда. На последних страницах «АМА-Ревью» ему попалось объявление. Для только что построенной больницы на маленьком частном острове на Багамах требовался доктор.
Со знанием терапии и хирургии, английским или американским дипломом, организаторскими способностями и, по меньшей мере, десятилетним стажем работы в крупной клинике. Предлагаемое жалованье и дом с прислугой в придачу решили дело. Он принялся сочинять послание, прочтя которое работодатели должны были наутро примчаться к его дверям.
Кусая ногти, он прождал неделю и наконец получил красиво напечатанное письмо, штемпель на котором заставил его испустить ликующее «Ой-вэй!». Ему предлагалось явиться в такой-то день и час в Темпест-Билдинг на Парк-авеню, в конце стояла подпись К, ван Доорен.
Он отдал в чистку свой лучший костюм, подстриг темные волнистые волосы, подровнял усы а-ля Кларк Гейбл и в назначенное время вошел в огромную стеклянную башню, вдохнул пьянящий запах власти и денег и направился по мраморному полу к внушительной круглой стойке дежурного администратора. Лифтер в униформе вознес его на пятьдесят первый этаж, не уступавший размерами Центральному вокзалу. Луис ждал, что вот-вот раздастся загробный голос, объявляющий об отправлении экспресса «Двадцатый век» в рай через Елисейские поля. Но вместо этого услышал голос, который в журнале «Тайм» с портретом Касс ван Доорен на обложке был назван «таинственным, резким и компетентным», мгновенно узнал всклокоченную белую хризантему волос, лицо мопса, коротенькое толстое тело и даже платье — похоже, с плеча Элеоноры Рузвельт — и понял, что перед ним правая рука Господа Бога, а точнее, держательница ключей от жемчужных врат. Поэтому, когда она принялась выведывать всю его подноготную, он, вспомнив статью в «Тайм», пошел на оправданный риск и произнес: «Леди, из моего медицинского отчета вам известно, что я обрезан, вы, несомненно, располагаете клеветническими отзывами моей первой жены, а также восторженными отзывами заведующего отделом кадров Бельвю и справкой из моего банка, но если вы намерены пересчитать все волосы в моей шевелюре, то я предупреждаю: в шесть у меня дежурство!»
Васильковые глаза округлились, затем стали узкими, как щелки.
— Нет нужды, — любезно произнесла она. — Это уже сделано.
Он подмигнул.
— Такая задача под силу только вам.
— Почему только мне?
— Так, значит, мне придется терпеть эту пытку еще раз?
По ее смеху он понял, что авантюра удалась. И хотя в тот день Луис не встретился с Ричардом Темпестом, он имел все основания полагать, что список претендентов, в котором фигурирует его имя, очень невелик. Так оно и оказалось. Через неделю он наконец своими глазами увидел живую легенду. В ходе часовой беседы ему не задали ни одного конкретного вопроса — Касс ван Доорен прекрасно справилась со своим делом, — но позже, потягивая спасительное виски со льдом, он понял, что его и в самом деле разложили по косточкам и даже пересчитали все волосы на голове. Неудивительно, что Ричард Темпест прибрал к рукам весь мир. «И меня, смышленого еврейского парнишку из Бронкса», — подумал он в замешательстве.
В четверг раздался звонок от Касс ван Доорен. Не сможет ли он на уик-энд прокатиться в Темпест-Кей?
Она извинилась, что не предупредила заранее… Но он сразу понял: это еще одна проверка.
— Леди, — сказал он любезно, но серьезно, — чтобы заполучить эту работу, я готов прокатиться даже на вас…
Взрыв смеха в телефонной трубке сказал ему, что удача ему не изменяет.
Но, оказавшись на острове, он засомневался: неужели он, Луис Бастедо, и вправду такой везучий? Его поразила не райская атмосфера, не великолепный климат, не тропические красоты, а новая сверкающая белоснежная больница, оснащенная не только не хуже, но лучше любой крупной клиники. Ричард Темпест не посчитался с расходами. Как сказал он сам, промышленность на острове быстро развивалась. Для консервной фабрики, завода по опреснению воды, электростанции и новой школы нужны были люди, которые могут заболеть, нуждаться в медицинской помощи и даже госпитализации. И все это совершенно бесплатно. Луису предоставили право самому набирать персонал, и он не только из политических соображений предложил, чтобы не менее половины служащих были местными жителями. Когда Ричард Темпест, улыбнувшись, мгновенно согласился, Луис почувствовал, что удача по-прежнему ему сопутствует.
А очутившись в Мальборо, он окончательно убедился, что Кто-то Там Наверху действительно к нему благоволит. Он полагал, что музей Фрика — истинное сокровище, но этот дом был Тиффани и Хэри Уинстон и Ван-Клиф и Арпелз, вместе взятые… А когда его представили роскошной блондинке, которая за обедом то и дело прижималась к нему своей ножкой, а после обеда дала недвусмысленно понять, что она не прочь взглянуть на его собственные сокровища, он пришел в такое замешательство, что лишь глубокой ночью, с трудом переводя дух в ее необъятной, застеленной шелковыми простынями кровати, он извиняющимся тоном решился спросить: «Простите, как все же ваше имя?»
Теперь, семнадцать лет спустя, он устало сидел за столом в чистом кафетерии рядом с операционной, где кофе всегда был горячим и крепким, и размышлял о том, что с тех пор ее имя несколько раз менялось. Но и он менялся тоже. Как и его больница. Благодаря его неусыпным заботам она расширилась, приобрела прекрасную репутацию, от желающих поступить сюда работать не было отбоя, и удовлетворяй он все заявления о приеме, врачей и сестер здесь было бы гораздо больше, чем пациентов. Старшую сестру он переманил из Колумбийского медицинского центра, старшая санитарка стажировалась в знаменитой лондонской больнице св. Фомы. У него были потрясающие интерны, и лучшие девушки острова учились на сестер у его колумбийского сокровища. В общем, его судьба и впрямь оказалась дорогой в рай, но в этом раю, как это и положено, водились змеи. Очень скоро Луис узнал, что сказочная жизнь Темпестов в их волшебном замке была одной из страшных сказок братьев Гримм.


Кажется, прошлой ночью он помешал досказать до конца еще одну такую сказку. Тело Хелен Темпест одеревенело, припадок истерии затянул пеленой ее глаза и сделал каменными ее мышцы. Луис впрыснул ей содиум пентатол и провел возле нее почти всю ночь, осторожно извлекая из ее сознания то, что мучило ее все эти годы, и тщательно ведя записи, которые он потом запер в ящик с надписью ХЕЛЕН ТЕМПЕСТ.
Затем он отправился спать, но заснуть ему не удалось. После всего услышанного о сне не могло быть и речи. Когда он увидел, как Дэв Локлин входит в больницу, пересекает вестибюль, озабоченно ищет его глазами и, улыбнувшись с облегчением, кидается к нему, он понял: на острове началась эпидемия.
— Что тебя привело? — спросил он.
Элизабет проснулась бодрой и отдохнувшей. Она с удовольствием потянулась, но тут в ее памяти, заслонив собой все остальное, всплыли события прошлой ночи.
Она уселась на кровати, чувствуя внезапно нахлынувшую дурноту. Кольцо… портрет… злорадный голос Дана Годфри. Все это промчалось у нее в голове, словно прокрученная слишком быстро пленка: мелькали кадры, звучали писклявые голоса, пока не слились в один пронзительный визг.
«Что же мне делать? — подумала она, глядя на свои дрожащие руки. — Думай… думай….» — приказала она себе, кусая пальцы, сжимая и разжимая ладони, не в силах сосредоточиться.
Испуганная и растерянная, она сидела на кровати, когда дверь отворилась и вошел Дэв Локлин.
— Доброе утро, — сказал он. — Как ты?
Он ласково улыбался, голубые глаза смотрели с участием.
— Значит, это правда, — глухо сказала Элизабет. — То, что случилось прошлой ночью…
— Да.
— Какой кошмар, — она спрятала лицо в ладони.
— Не бойся, — сказал он, садясь рядом с ней и обнимая ее. — Я с тобой.
Она дрожала, хотя ее тело было теплым со сна. Лед начал таять…
Они сидели и молчали. Элизабет, вне всякого сомнения, была в состоянии шока: не знала, что сказать, просто не могла говорить. Когда Лоретта вошла с подносом кофе, то прежде, чем поставить его на стол, она бросила на них из-под опущенных ресниц удивленный взгляд.
Дэв налил черный горячий кофе в чашку и положил туда побольше сахару.
— Пей.
Она послушно проглотила то, что он ей дал, хотя никогда не клала себе в кофе сахар. Потом опять легла, устремив глаза в потолок. Но это были уже не мертвые стекляшки, как прошлой ночью, ее глаза, хотя и неподвижные, сделались живыми. В них, словно в зеркале, отражались все ее чувства. «Да, — радостно подумал он, — лед начал таять…»
Нужно было поднять ее с постели.
— Как насчет душа? — спросил он.
— Что? Ах, да…
Поднявшись с кровати, она прошла в ванную, даже не заметив своей наготы. Она долго не появлялась, и, заглянув туда, Дэв увидел, что она неподвижно стоит под душем, глядя прямо перед собой. Ее волосы прилипли к голове, руки были опущены. Сняв с крючка большое махровое полотенце, он выключил душ и отвел ее назад в спальню. Там он насухо вытер ее. Она послушно позволила обернуть себя полотенцем и тихо ждала, пока он принесет полотенце поменьше, чтобы вытереть ей голову. Потом он подвел ее к трельяжу, усадил на стул и взял в руки щетку для волос.
— В детстве я часто расчесывал волосы своей матери, — сказал он, улыбаясь ей в зеркало.
Начав с висков, он провел щеткой назад и вниз по мокрым густым волосам. Осторожно приподнял и расчесал концы, чтобы не причинить ей боли. Затем снова провел щеткой от висков к основанию затылка. Следуя за щеткой, она откинулась назад, и ее лицо в зеркале сделалось безмятежным и сонным, глаза закрылись.
— Приятно? — спросил он.
Ответа не последовало, но ее голова еще сильней откинулась назад.
— Не останавливайся, — произнесла она, но так, что Дэв, похолодев, остановился. — Ты ведь знаешь, как я люблю, когда ты мне расчесываешь волосы, мамочка… — голос был тонкий и пронзительный — детский голос, совсем не похожий на ее обычное контральто. — Пожалуйста, попричесывай меня еще немножко.
Дэв подчинился, сдерживая дрожь в руках.
— Как хорошо… Я люблю, когда ты меня причесываешь.
Ее глаза были закрыты, на губах играла легкая улыбка.
— Сто раз, мамочка. Ты считаешь?
Не решаясь ответить, Дэв продолжал работать щеткой, пока не заныла рука. Когда он остановился, Элизабет глубоко вздохнула.
— Спасибо, мамочка. Мне было так приятно.
Повернув голову, она подставила лицо для поцелуя.
Он осторожно коснулся ее губ. И тогда она, обвив его шею руками, прижалась к нему всем телом.
— Я люблю тебя, мамочка.
И снова Дэв промолчал, боясь, что его голос разрушит чары.
— А теперь скажи, что ты меня любишь, — потребовал детский голос.
— Я люблю тебя, — тихо произнес Дэв.
Глаза Элизабет вдруг широко распахнулись. Несколько мгновений она в ужасе глядела на него, затем сжалась и, оттолкнув его обеими руками, обмякла.
Глаза у нее закатились, так что стали видны одни белки. Он поднял ее на руки и опустил на кровать. Лицо ее сделалось мертвенно-бледным, тело — застывшим. Он приложил к ее сердцу руку: оно бешено колотилось.
Когда Элизабет открыла глаза, в них стоял туман, как в тот вечер на пляже, и, как тогда, они становились все яснее, заметили его, опознали, и она резко спросила:
— Что ты здесь делаешь?
Заметив, что она лежит в постели, едва прикрытая полотенцем, Элизабет вспыхнула, отодвинулась в сторону и туже завернулась в полотенце.
— Что со мной было?
Он рассказал. Краска отлила от ее щек.
— Но я ненавижу, когда касаются моих волос.
— Теперь, — уточнил Дэв.
— А что… — она облизала сухие губы. — Что я делала?
— Ты просто таяла от удовольствия… Совершенно расслабилась. С некоторыми людьми это бывает.
Она зажмурилась.
— О Боже, — вырвалось у нее.
— Прошлой ночью ты пережила страшное потрясение, похоже, это его отголоски, — продолжал он осторожно. — То, что тебе неприятно, когда дотрагиваются до твоих волос, скорей всего форма защиты от тягостных воспоминаний.
Она повернулась к нему спиной.
— С меня довольно доморощенной психиатрии, — процедила она сквозь зубы.
— Ты права, — согласился Дав, — теперь мы возьмемся за дело как следует.
— Что это значит «как следует»?
Он встал, подошел к ней, она отпрянула назад.
— Это значит, что мы должны добраться до остальных твоих воспоминаний. Они здесь, у тебя в голове.
Ты только что это доказала.
Она сжала голову обеими руками, словно хотела выдавить воспоминания, как зубную пасту.
— Если мы хотим знать правду, — настаивал Дэв, — то ничего другого не остается. — Он помолчал. — Помнишь вчерашний вечер?
— Конечно, помню!
— Тогда подумай о том, что все это значит…
— Я знаю, что это значит… — ее голос звучал испуганно.
— Это значит, — осторожно продолжал он, — что ты оказалась такой, как я сказал…
— Нет, — простонала она, не отнимая рук от головы. — Нет…
— Да, — безо всякой жалости продолжал он. — Ты не то, что о себе думаешь. Твоя мать не умерла. Это Хелен Темпест.
— Нет! — пронзительно вскрикнула она.
Увидев, что она покачнулась, он одним прыжком оказался возле нее.
— Перестань сопротивляться, — уговаривал он. — Это правда. Прими ее.
Элизабет дрожала, зубы ее стучали. Дэв крепко обнял ее, распахнув пиджак, чтобы она могла почувствовать тепло его тела. Она крепко прижалась в нему.
— Пойми, — повторил он, — Хелен Темпест — твоя мать, потеряв которую ты вообразила, что она бросила тебя. — Он почувствовал, как она напряглась. — Да, именно так. Твой детский мозг не умел объяснить это по-другому. Вчера она была здесь, а сегодня исчезла, бросила тебя.
— Моя мать умерла!
— Нет. Наверное, тебе сказали, что она умерла, чтобы ты больше о ней не спрашивала… Мне кажется, — осторожно заметил он, — что корни твоего страха перед кладбищами кроются здесь… что, быть может, тебя отвели на кладбище…
— Нет… нет… — В ее голосе звучала боль.
— И показали могилу…
— Не правда! — выкрикнула она и, несколько раз ударив его кулаками, зарыдала.
Обняв ее за плечи, он подвел ее к кровати и усадил к себе на колени. Рыдания рвались из самой глубины ее существа, все ее тело сотрясалось. Она плакала долго, пока не выплакала все слезы. Всхлипнув еще несколько раз, она без сил опустилась на кровать.
— Ну вот и хорошо, — сказал Дэв ласково.
— Я никогда не плачу… никогда, — произнесла она глухо.
Она громко высморкалась в платок, который дал ей Дэв.
— Крепко сжатые губы сильнее трескаются, — заметил он с улыбкой.
— Похоже, я вся растрескалась.
— Это бывает, когда статуи падают с пьедестала.
При этих словах она вскинула голову, но встретила нежный взгляд голубых глаз. Несколько мгновений она недоверчиво глядела в них, затем кисло улыбнулась.
— И ты хочешь снова собрать меня по кускам.
— И получится Венера Милосская, но с руками, — серьезно согласился Дэв.
Она усмехнулась, но взгляд из-под мокрых ресниц был трогательно застенчив.
— Мы одного роста…
Дэв засмеялся.
— И прекрасно, — сказал он, прижимая ее к себе.
— Мне стало лучше… — В ее голосе слышалось удивление.
— Я же говорил тебе, надо выпустить все наружу, а не держать внутри.
Она еще раз высморкалась, запихала его носовой платок ему в карман и вдруг осознала, что сидит у него на коленях, в его объятиях. Ее мраморно-белая кожа сначала слегка порозовела и тут же сделалась пунцовой.
Она замерла и вперила взгляд в верхнюю пуговицу его рубашки.
— Иди сюда, — решительно сказал Дэв, ссаживая ее с колен и подводя за руку к зеркальной двери в гардеробной. Он встал у нее за спиной, положив руки ей на плечи.
— Господи… на кого я похожа! — При взгляде на спутанные волосы, заплаканное лицо и сбившееся полотенце она поморщилась.
— Вот твоя первая ошибка. При нашей первой встрече меня поразило, что женщина с твоей внешностью растерялась, заметив искреннее восхищение муж, чины. Потом я понял, что, с твоей точки зрения, здесь было нечем восхищаться. — Он держал ее голову обеими руками так, что она могла смотреть лишь вперед, на свое отражение. — Смотри хорошенько, — сказал он, — на потрясающе красивую женщину… сейчас у тебя красный нос и распухшие глаза, но все равно от твоей красоты дух захватывает… Ты просто великолепна, — заключил он совершенно непререкаемо. И добавил с усмешкой:
— Поверь тому, кто в этом разбирается.
Она внимательно глядела на себя.
— Ты так думаешь? — неуверенно спросила она.
— Конечно. Неудивительно, что камере ты нравишься. — Он сделал паузу. — Но себе ты, разумеется, никогда не нравилась.
Она промолчала. Ведь он уже ответил за нее.
— У китайцев есть пословица: «Чтобы любить других, нужно полюбить себя». А ведь они прекрасно разбирались в человеческой природе. Тот, кто не любит себя, не способен поверить в то, что его любит другой.
Вот в чем твоя первая ошибка. Ты вообразила, что если твоя мать исчезла, то она тебя отвергла. Для пятилетнего ребенка естественно было заключить, что она тебя недостаточно любила, а впоследствии ты стала думать, что она тебя вовсе не любила. Это привело к непоколебимому убеждению, что ты не заслуживаешь любви… и ты принялась глядеть на себя сквозь призму ненависти.
— С чего ты это вдруг вообразил? — теперь ее голос звучал сердито.
— Не вдруг. Внизу в библиотеке я просмотрел все, что нашел по психологии. Я говорил с Луисом Бастедо и с моим знакомым психиатром из Дублина. Прошлой ночью я думал только о тебе… В самом деле, с тех пор, как я тебя встретил, я только о тебе и думаю. — Он повернул ее к себе лицом. — Я столько не думал ни об одной женщине…
Покачав головой, он продолжил:
— И я заставлю тебя мне поверить, даже если придется потратить на это остаток жизни!
Он вздохнул.
— Я вижу, что даже теперь ты мне не веришь, но ты поверишь. И тогда выздоровеешь.
— Еще одна история болезни, доктор Фрейд? — язвительно произнесла она.
— Не Фрейд, а Дэв Локлин.
— Я знаю, кто ты такой, — спокойно произнесла она.
— В самом деле? Сомневаюсь… Ты хочешь знать совсем другое: что мне от тебя нужно.
Ее внезапно заблестевшие глаза подтвердили, что он был прав. Он снова повернул ее лицом к зеркалу.
— Вот твой ответ.
— Но ты сам сказал, что я не такая, какой кажусь, — торжествующе напомнила она.
— Верно, но мой интерес к тебе вызван как раз твоим видом. Когда я обнаружил расхождение, то было уже поздно, во всяком случае, это не имело значения.
Он видел, как ее недоверчивые глаза с удивлением изучают отражение в зеркале.
— Но ведь я такая огромная, — сказала она, — и у меня перепонки на ногах. — Она поглядела вниз.
— Кто сказал, что прекрасно только маленькое?
Я тоже большой. Мы с тобой под стать друг другу, ты и я. Да, ты высокая, да, ты крупная, но у тебя великолепное тело. — Под его пристальным взглядом она расправила плечи. — И что с того, что у тебя перепонки на ногах? Зато ты прекрасно плаваешь. — На ее губах мелькнула улыбка. — Если ты некрасивая, то почему тебя взяли в манекенщицы?
— В безумные шестидесятые сгодится что угодно…
— Я отказываюсь верить, что ты единственная манекенщица в 183 сантиметра .
— Нет, не единственная, — неохотно призналась она.
— Тогда в чем дело? — Он тихонько встряхнул ее за плечи. — Ты красивая. Поверь мне. Ведь я всегда говорил тебе правду, разве не так? Посмотри на себя, в самом деле.
Он снова повернул ее лицом к себе и, взяв за подбородок, заставил заглянуть себе в глаза.
— Смотри на себя во мне… — в его зрачках она различила лишь крохотные отражения. Но вдруг увидала больше, гораздо больше. Его глаза притягивали, и она погрузилась в них, как тогда на пляже, когда они сумели разглядеть то, что она так долго прятала, и с этого момента началось ее пробуждение к жизни.
— Ты очень красивая, — сказал он. — Ты создана для любви. И не только из-за красоты. Ты страшно зажата, но внутри тебя дремлет великолепная женщина, и я хочу помочь тебе ее разбудить.
— Как?
— Есть одно средство. Этим утром я был у Луиса Бастедо. — Он почувствовал, как она дернулась. — Я ему все о тебе рассказал. И попросил его помощи, от имени нас обоих. Нам нужно проникнуть в те пять лет, что ты забыла, а твоя мать должна вспомнить свои.
— Моя мать… — повторила она, привыкая.
— Да, твоя мать. Ведь она твоя мать… все, что говорил Дан Годфри, правда. Но это нужно доказать, воскресить эти мертвые годы.
— Сколько на это уйдет времени? — произнесла она с трудом.
— У нас нет времени на годы терапии. Дан Годфри не станет ждать. Необходимо раскрыть тайну быстро, и вовсе не ради него. Ради тебя и Хелен.
— Каким образом?
— Под гипнозом.
На этот раз она в ярости вскочила.
— Нет, никогда!
— Это единственный выход.
— Не говори мне, что Луис к тому же и психоаналитик!
— Нет, он не психоаналитик. Но он мастер на все руки, на этом острове ему пришлось многому научиться.
Он великолепный терапевт, первоклассный хирург и совершенно непредвзятый, непредубежденный человек.
— Никогда! — отрезала она. — Никогда не позволю копаться в моих мозгах!
— Это делается не ради забавы, — убеждал Дэв. — Луис не будет подчинять твое сознание своему и заставлять тебя проделывать разные дурацкие штуки. Он доктор, а не шарлатан. Но лучше он сам все тебе объяснит при встрече.
— Нет, ни за что!
Ну что ж, подумал Дэв Локлин, придется применить жесткие меры…
— Даже ради твоей матери? — спросил он ледяным голосом. Она вздрогнула. Принялась беспокойно теребить свои руки. — Неужели до тебя еще не дошло, что женщина, лежащая в больнице, твоя мать. Это Хелен Темпест расчесывала тебе волосы, ее ты называла мамочкой, с ней ты жила, ее любила всем сердцем и отчаянно тосковала по ней…
Заткнув уши руками, она согнулась, словно ее ударили.
— Нет, нет…
— Ты не желаешь, чтоб она была твоей матерью?
Боишься? Подумай о ней хоть немного. Неужели она побоялась бы признать тебя? Своим отказом ты отвергаешь ее. — Он был жесток, его слова больно ранили ее, но он обязан был разбить корку льда.
— Я не могу, — простонала она, — не могу.
— Почему не можешь?
В ней боролись защитник и обвинитель, но наконец она честно призналась:
— Потому что мне страшно…
— Конечно, страшно, — согласился, медленно приближаясь к ней. — Но я буду с тобой. Мы будем вместе.
Мы все хотим помочь тебе… Я понимаю, тебе нелегко принять чужую помощь, тебе это кажется проявлением слабости… Ты одержима стремлением к совершенству из-за того, что считаешь себя недостойной любви. Поэтому ты пытаешься убедить себя, что любовь тебе не нужна. — Прежде чем она успела возразить, Дэв обнял ее, ласково, заботливо, уверенно. — Что бы ни случилось, я буду рядом с тобой. Я хочу помочь тебе.
Она не отвечала, но ее тело у него в руках обмякло, ослабело, и он, воспользовавшись ее замешательством, перешел в наступление:
— Почему бы тебе хотя бы не поговорить с Луисом?
Пусть он объяснит тебе, что это совсем не сложно. Все проще простого…
Понемногу Элизабет начала оттаивать. Тяжело вздохнув, она тихо сказала:
— Хорошо.
— Тогда давай одеваться. Луис ждет внизу.


— Не знаю, как вы, а я во время беседы предпочитаю прогуливаться, — любезно произнес Луис. Его сонные карие глаза улыбались. — Не возражаете?
Несколько секунд она внимательно глядела на него, затем сдержанно улыбнулась.
— Нет.
Она великолепно разыгрывала равнодушие, однако в ровном голосе проскальзывали тревожные нотки. Его профессиональный взгляд отметил и другие изменения.
Ледяное сияние уступило место тусклому блеску, в невидимом силовом поле появились разрывы. В душе Элизабет поселилось сомнение. Она держалась напряженно, словно пыталась удержать от распада рассыпавшийся на части монолит. Гордая, подумал Луис. Чертовски гордая. Наверное, никогда не просила о помощи, и ей невероятно трудно просить сейчас. Есть люди, которые до самой смерти не могут этому научиться.
А может быть, она убеждена, что ей никто и не станет помогать. В этом нужно разобраться. Пока Элизабет одевалась, Дэв в нескольких словах рассказал ему о том, что случилось сегодня утром. Возможно, ей кажется, что в ней что-то сломалось. А если прибавить к этому вчерашнее ночное чтение книги откровений, то в этом нет ничего удивительного. И он должен убедить ее подвергнуться гипнозу. Ну что ж, подумал он, похоже, эта дама всегда берет быка только за рога…
Они медленно брели по направлению к парку. Элизабет приноравливала свой шаг к неторопливой походке Луиса. Когда они приблизились к узким ступеням лестницы, Луис пропустил ее вперед, любуясь мерным покачиванием ее бедер. Он задержался у куста, усыпанного кремовыми цветами размером с чайное блюдце.
— Какой красивый куст, — заметил он, срывая пышный цветок. — Вообще-то я не из тех, кто восторгается цветами, но раз уж мы здесь оказались, грешно не воспользоваться случаем. — Он протянул ей цветок.
Элизабет взяла его и низко опустила голову, вдыхая аромат, поэтому Луис не мог видеть ее улыбки.
— Итак, — сказала она, — что бы вы хотели узнать?
— Ну, например, что вы чувствуете в связи с тем, что с вами случилось. Я имею в виду не только вчерашнюю ночь, но и все остальное.
— Да ничего определенного. Просто все как-то изменилось.
— То, что вас окружает, или вы сами?
— И то и другое.
— А в настоящий момент?
Некоторое время они молча шли рядом. Наконец, с трудом подбирая нужные слова, она нерешительно произнесла:
— Все открывается… словно кто-то широко распахнул окно… и при ярком свете все увеличилось. — Несколько секунд она молчала. — Я привыкла видеть вещи издалека, как бы через обратный конец телескопа.
Я и раньше прекрасно их видела, но они были далеко, слишком далеко от меня и не имели ко мне отношения.
Я чувствовала себя… в стороне… вне досягаемости, меня ничто не могло задеть.
— А сейчас все разом на вас обрушилось?
Она кивнула.
— Да.
— Прошлой ночью вы испытали нечто вроде шока.
— Да, но…
— Что — «но»?
— Видите ли, то, что я в свое время узнала от Харви Грэма, было по меньшей мере поразительно, но никакого шока у меня не было. — Она остановилась и посмотрела на него. — Если я не испытала шока, узнав, кто мой отец… — она замялась, — то почему я должна испытать шок, узнав, кто моя мать?
— Потому что у вас никогда не было отца, о котором вы могли бы вспоминать. А мать была. И ее вы помните, пусть даже бессознательно. Мозг никогда ничего не забывает. Он просто глубоко хоронит в памяти некоторые вещи. А прошлой ночью эти воспоминания были извлечены на поверхность.
Она замедлила шаги, теперь приноравливая их к своим мыслям.
— Вам известно, что произошло сегодня утром?
— Да.
— И как… вы это объясняете?
— Опять же старыми воспоминаниями. Судя по тому, что рассказал мне Дэв, расчесывание волос было для вас и вашей матери особым ритуалом. Вам нравилось, когда она это делала, ей нравилось это делать.
Возможно, она причесывала вас каждый вечер, перед тем как уложить спать, или утром, когда вы одевались.
Но независимо от места и времени этот ритуал был формой физического контакта, которая была важна для вас обеих. И это действие, независимо от того, кто его производит, всегда как бы возвращает вам мать. Вы провели с ней пять лет. Помните, кто сказал: «Дайте мне ребенка до семи лет, и он мой на всю жизнь»?
— Игнатий Лойола.
— И он был абсолютно прав. Именно в первые пять лет мы больше всего и быстрее всего учимся. Особенно любви.
— И потому я терпеть не могла, когда дотрагивались до моих волос?
Осторожно и благодарно следуя по проложенному Дэвом пути, Луис ответил:
— Полагаю, на этот вопрос можно с уверенностью ответить утвердительно. В данном случае ваше сознание поставило защитный барьер.
Внимательно, словно боясь упасть, Элизабет изучала почву у себя под ногами.
— Означает ли это… что я… лишившись матери, пережила эмоциональное потрясение?
— Подобных случаев сколько угодно. — Луис осторожно нащупывал путь. — Приемные психиатров полны людьми, пытающимися вернуть любовь, которой они лишились со смертью матери.
— Но я никогда к этому не стремилась, — тотчас возразила она.
— Потому что есть и другая категория людей, которые, считая себя отвергнутыми, сами отвергают, чтобы их больше не отвергли. Звучит довольно запутанно, — прибавил он извиняющимся тоном, — но такова человеческая природа. И любовь.
И снова они шагали молча. Наконец она произнесла:
— Я никогда не была на это способна. На любовь. — Ее голос был лишен всякого выражения.
— Считается, что наши действия продиктованы разумом. Даже теперь, когда нам столько о нем известно, мы не в состоянии до конца оценить его могущество. Мы используем не весь наш мозг, лишь некоторые его части, но даже их — не в полную силу. Однако нам определенно известно, что на самом деле наши действия обусловлены подсознательной мотивацией.
— Вы хотите сказать, что причина наших действий может быть вовсе не такой, как нам кажется?
— Опять не в бровь, а в глаз. — Она на редкость точно наносит удары, подумал он.
— Значит, мы не обязательно такие, какими себя считаем?
— Как правило, нет.
И снова последовало молчание.
— То есть, вы хотите сказать, что, несмотря на нашу уверенность в обратном, на самом деле мы не совсем понимаем, что мы делаем и почему? И что под гипнозом всплывает наше подлинное «я»?
— Я вовсе этого не говорил, я просто допускаю такую возможность. Я, например, сказал, что мозг ничего не забывает. Те первые пять лет, которых вы не помните, тоже хранятся там. Как фотографии на негативе.
— Но память можно стереть?
Луис подумал о Хелен.
— Да. Мозги можно промыть, как и все остальное.
— Это вы и хотите со мной проделать?
— Боже упаси! — от изумления Луис остановился. — Гипноз — это освобождение. Фигурально выражаясь, вы отваливаете камень от пещеры, чтобы выпустить воспоминания наружу. Но это не означает, что они испарятся при свете дня.
Он видел, что не убедил ее.
— Позвольте, я вам объясню, — сказал он, беря ее за руку. Луис свято верил в телесный контакт, он говорил о состоянии пациента не меньше, чем карта температуры.
— Речь идет не о фокусах в ночном клубе. Люди под гипнозом не делают ничего такого, что противоречило бы их сознательным убеждениям. Просто гипноз обостряет память, усыпляя внутреннего цензора — эдакого ангела-хранителя нашей психики, который освобождает нас от непосильного груза забытых чувств и похороненных воспоминаний, он сортирует их, а потом либо отбрасывает, либо пропускает в сознание. Под гипнозом мы просто даем этому ангелу-хранителю снотворное, и наши воспоминания без помех проскальзывают мимо него на цыпочках.
— Тогда не обязательно, чтобы сознание было выключено?
— Нет. Позвольте мне объяснить, что именно должно произойти.


А в это время в доме бушевали страсти. Касс была оскорблена.
— Ты не имеешь права здесь распоряжаться, — возмущенно говорила она Дэву. — Ты слишком много на себя берешь! И пользуешься негодными средствами!
Элизабет Шеридан никогда не позволит лишить себя самоконтроля.
— Позволит, если захочет узнать о себе правду.
— Нам всем этого хочется, — добавила Матти.
— Этого хочется тебе! И мы прекрасно знаем, почему.
Касс собрала всех: Дейвида, Ньевес и Харви, который вернулся из больницы до странного притихшим.
— Каждый лезет не в свое дело, и в результате мы ходим по кругу. Не забывайте, что как душеприказчики мы с Харви командуем этим кораблем!
— Этот корабль — Элизабет, — сказал Дэв.
— Дэв прав, — покорно подтвердил Харви. — Последнее слово остается за Элизабет и Хелен.
— А мы обязаны блюсти их интересы. Ты отвечаешь за Хелен, а Элизабет оставь мне.
— И не надейся, — пробормотала Матти себе под нос.
— Так, значит, ты не хочешь знать правду? — спросил Дэв.
— Я ничего подобного не говорила! Я говорила только, что некоторые люди присваивают все права себе!
— Ах, прекрати, Касс… — искренне наслаждавшаяся этой сценой Матти напустила на себя обиженный вид. — Дэв просто хочет помочь. Мы все заинтересованы в правде.
— Верно, и всем известно, зачем эта правда нужна тебе! Чтобы снова водрузить Ричарда на пьедестал!
Тебе выгодно, чтобы у Ричарда не было дочери от другой женщины! Тогда ты опять станешь первой, не так ли? И он будет принадлежать одной тебе.
От томной невозмутимости Матти не осталось и следа.
— Всем так же известно, что и ты мечтаешь о том, чтобы некая особа принадлежала одной тебе! У тебя в глазах позеленело от ревности! Но зеленый все же лучше черно-белого!
— Вы только ее послушайте! — Касс сорвалась с места. — Ты просто не можешь смириться с тем, что она дочь Ричарда! Что он оставил ей все свое состояние!
И ты еще смеешь обвинять меня в ревности?
— Нет, ты неисправима! Ты хочешь всем распоряжаться, все иметь и всеми командовать. Это ты на себя слишком много берешь!
Рука Касс с маху обрушилась на щеку Матти.
— Касс! — голос Харви звучал уже более привычно. — Ты удивляешь меня! Что это на тебя нашло?
— Что на меня нашло? Не тебе об этом говорить! Ты зеленеешь от ревности не хуже любого другого! Тебе невыносима мысль о том, что Хелен Темпест — чистая, святая, девственная Хелен Темпест — мать внебрачного ребенка!
— Да как ты смеешь? КАК ТЫ СМЕЕШЬ! — взорвался Харви. — Я раз и навсегда запретил тебе пачкать имя Хелен Темпест в моем присутствии! Лучше погляди на себя. Матти права. Я тоже не слепой. Я видел, как ты…
— Харви! — тихо произнес Дэв. Но этого было достаточно, чтобы Харви замолчал на полуслове.
Появившийся в дверях Дан, который с восторгом слушал эту перепалку, разочарованно вздохнул. События действительно принимали непредсказуемый оборот. Каждый преследовал собственные цели, отвергая все, что им противоречило. Однако Харви сумел взять себя в руки и сдержанно произнес:
— Я очень сожалею. Прошу забыть о моих словах.
Я только хочу повторить, что сейчас не время для взаимных оскорблений. У нас хватает и других забот.
Дан со смехом вошел в гостиную.
— Боже мой, Харви, я, кажется, разворошил улей.
Как может правда выйти наружу, когда ей некуда идти?
Конечно, Матти хочет реабилитировать Ричарда. Конечно, Касс хочет всеми командовать — если понадобится, до самой смерти, конечно, Харви хочет, чтобы на репутации Хелен не было ни единого пятнышка — даже если придется наложить еще один слой побелки. А что касается тебя… — он злобно посмотрел на Дэва, — то ты не прочь заполучить все эти денежки. Если дело выгорит, твои финансовые трудности останутся позади!
Однако на этот раз твое вмешательство мне на руку! Давайте покопаемся в прошлом. И не будем зря терять времени!
— Привет всей компании! — Это был Луис. Вместе с ним вошла взволнованная и притихшая Элизабет.
— Ну как? — нетерпеливо спросил Дан.
— Прекрасно, — бодро ответил Луис.
Но Элизабет смотрела на Дэва, а он — на нее. Остальные затаили дыхание. Все было ясно без слов. Дейвид почувствовал себя ничтожеством, а Касс в отчаянии прикусила губу.
— Я согласна, — спокойно сказала Элизабет.
Поднялся переполох. Дейвид, не отрываясь, смотрел на Дэва. Как ему это удалось? Как? Он всегда добивается своего. Стоит ему появиться, все женщины его.
Но что я делаю не так? Все, бичевал он себя. Ведь он тебе все объяснил. Сказал, что нельзя возводить женщину на пьедестал. Сказал, что ты делаешь это потому, что смертельно боишься живой, из плоти и крови, женщины, обладающей мыслями и желаниями. Что ты предпочитаешь фантазии. Всегда поклоняешься недосягаемым женщинам, потому что они недосягаемы и, следовательно, не опасны. Они далеко и не могут тебя задеть. Проще грезить, чем рисковать собой. Поклоняться идеалу безопаснее. Вот почему ты не поверил Инее… вот почему ты так поспешно принял версию Ричарда. И твоя неуверенность в себе — всему причина.
Слишком застенчивый, слишком робкий, слишком нерешительный… слишком трусливый. Но откуда взяться уверенности, если вся жизнь — сплошные неудачи?
Ему стало жаль себя. Единственное, в чем ты преуспел, так это в неудачах. Вот так. По неудачам ты олимпийский чемпион, чемпион мира. А в остальном… он резко обернулся. Ему смертельно захотелось выпить.
Касс наблюдала, как он поплелся за своим пойлом.
Ей и самой было несладко. Она поняла, что проиграла.
Во взгляде Элизабет она прочла все… Она тупо последовала за Дейвидом, лучше, чем когда-либо, его понимая.
Матти была на седьмом небе. Теперь они увидят. Теперь они убедятся в том, что Элизабет Шеридан не дочь Ричарда. А позже разберутся, почему он сделал ее наследницей. Возможно, потому, что она из рода Темпестов. Наверняка… Он всегда фанатично гордился своим родом. Но главное сейчас то, что она, Матти Арден, вновь окажется первой. Не будет отверженной, забытой ради внебрачной дочери от другой женщины… Из проигравшей она станет победительницей.
Дан втайне торжествовал. Приятно наблюдать, как эта замороженная сука превратилась в мокрого пуделя.
Считала себя лучше всех. Высокомерная корова. Ну кто бы мог подумать, что она своими руками поможет столкнуть себя с пьедестала. Теперь она получит свое. А он свое. Все эти чудные, чудные денежки. Тогда никто не отважится шептаться у него за спиной: «Гляди-ка, Дан Годфри… сын Анджелы Годфри… неизвестно от кого».
Его лицо вспыхнуло от стыда, как в детстве, когда мальчишки смеялись над ним и дразнили: «Твоя мать шлюха!» — «Не правда!» — «А вот и правда! Так сказала моя мама! Она сказала, твоя мать за деньги что угодно сделает!»
И начиналась драка. Он вымещал свой стыд на ровесниках с такой жестокостью, что матери предлагали забрать его из школы. А в новой школе все начиналось сначала. Где бы он ни появлялся, дурная слава следовала за ним по пятам. Мир, в котором вращалась его мать, был очень узок. Здесь знали друг о друге все, и богатые мальчики, которым осточертели менявшиеся с каждым новым сезоном отцы, все же имели перед ним преимущество: за его обучение платила не мать, а содержавшие ее мужчины. И в каждой новой школе об этом уже знали.
Он много раз умолял мать не оставлять его, взять с собой. Но содержавшие ее мужчины совсем не горели желанием иметь у себя под боком чужого ребенка.
— Я не могу, милый. — Фальшивая улыбка, притворное сожаление и нетерпение на хорошеньком личике.
— Но почему не можешь?
— Потому, мой милый…
— Потому что ты меня не любишь, вот почему! Ты любишь только себя и деньги, которые получаешь за то, что позволяешь мужчинам любить себя!
Тогда накрашенные губы начинали дрожать, большие голубые глаза наполнялись слезами, и Дан, не позволив матери обнять и поцеловать себя на прощание, чувствовал себя отомщенным. Она уезжала, понурив голову, однако всегда садилась в машину или самолет какого-нибудь богача.
Так продолжалось до тех пор, пока она не вышла замуж за Ричарда Темпеста. Мать отдала Дана в военную академию, единственное место, где, как она полагала, могли обуздать его бешеный нрав. На актовом дне она появилась под руку с высоким, элегантным, золотоволосым мужчиной, который казался взволнованным и влюбленным. Дан видел взгляды и слышал шепот:
«Глядите… „король“ Темпест… у него денег куры не клюют… Она его последняя… Интересно, сколько это продлится…»
Но это продлилось долго. Большой золотоволосый человек и вправду на ней женился. Дан был ошарашен и растерян. Никто из ее прежних любовников не заходил так далеко. Но этот человек был не таким, как все. Его сила внушала благоговейный страх. Когда Дан впервые заглянул в зеленые, горящие, словно у льва, глаза, по спине у него пробежал холодок. А мягкий, вибрирующий голос заставил его вздрогнуть. Казалось, этот человек видит его насквозь. Его перевели из военной академии в Ле-Роузи, где матери многих студентов переходили из рук в руки, словно при игре в колечко.
Приезд в Темпест-Кей на каникулы стал для него открытием. Он даже не подозревал, что бывает такая роскошь, стоящая таких огромных денег. Открытием стал для него и тот факт, что у него есть сводные брат и сестра: Дейвид Боскомб, толстый, неповоротливый верзила с художественными наклонностями, и его сестра Марджери, разбитная особа, уже успевшая поменять двух мужей. Приметив шестнадцатилетнего красавчика, она решила ввести его в мир секса. Он усваивал ее уроки с легкостью и быстротой, которые поначалу ее развлекали, затем стали настораживать, а когда ученик превзошел ее в распутстве и извращениях, пробудили страх и ненависть, особенно после того, как он застал ее в постели с отчимом.
Тогда Дан раз и навсегда понял, что все женщины шлюхи. Что все они продаются. И избрал своей первой жертвой Марджери.
Он выследил ее и, употребив свои технические способности, установил скрытые фотокамеры и магнитофоны в маленьком доме на пляже, где она принимала своих любовников. Он просмотрел полученные материалы и соответственно их оценил. Секс был для Марджери чем-то вроде наркотика. Без его ежедневной порции она становилась злой и угрюмой.
Чего она только не выделывала, даже в компании своих друзей. Она ввела Дана в узкий круг группового секса и посвятила в его секреты. Он снял ее в самых разнообразных позах: в цепочке гомосексуалистов, в компании лесбиянок — и похуже. Она была ненасытна, могла довести до полного изнеможения двух партнеров одновременно.
Полученные от нее деньги легли в основу его не такого уж маленького — но всегда недостаточно большого — счета в одном из швейцарских банков. А когда он достаточно повзрослел и стал вращаться в мире Ричарда Темпеста, где было полным-полно богатых, скучающих и часто безнадежно одиноких женщин, он устроил на них настоящую охоту. Он получал от них не только деньги, в их лице он мстил предавшим его матери и сводной сестре. И сам, в свою очередь, предавал каждую соблазненную им женщину. Когда самолет, на котором его мать летела в Европу, чтобы сделать себе третью пластическую операцию, врезался в скалу, он подумал только: «Тем лучше», — надеясь, что теперь освободился от нее, но очень скоро обнаружил, что репутация его матери вовсе не погибла вместе с ней. Он понял это, когда попробовал шантажировать отчима.
Он шпионил, подглядывал, установил подслушивающие устройства, снял копии с некоторых документов и наконец предстал перед Ричардом с доказательством его участия в международном картеле, которым управляли несколько американских сенаторов, президент южноамериканской республики, несколько армейских генералов, высокий чин из ЦРУ, а также ряд крупных промышленников.
— Только попробуй, — лениво отозвался Ричард, — и я вытащу на свет всю подноготную твоей матери. Не больше и не меньше. Насколько мне известно, ты страшно уязвлен тем, что твоя мать была шлюхой. — Он тихо, добродушно рассмеялся, что означало: ты у меня в руках. — Вот так, мой дорогой, именно поэтому я на ней и женился. Она была испорченной, пустоголовой потаскухой, но ты… До меня доходили кое-какие слухи… Про драки, про то, как безжалостно ты разделывался с теми, кто тебя унижал, и тогда я подумал: вот мальчик, который мне по сердцу, если, конечно, забыть о том, что у нас обоих сердца нет. Именно этот мальчик мне и нужен. Терзаемый ненавистью к ней и ко всем женщинам. — Еще один ехидный смешок. — Кто, по-твоему, напустил на тебя Марджери, чтобы «усовершенствовать» твое сексуальное образование? Чьими деньгами она тебе «заплатила»? Мне все о тебе известно, мой милый. О тебе и твоих щедро оплаченных извращениях… — Улыбка Ричарда жгла, как кипящая смола. — Ты должен меня благодарить за то, каким ты стал… — Улыбка исчезла. — Я потакал тебе и позволял вытворять черт-те что ради собственного удовольствия. Теперь ты будешь делать это для меня. — Покачав головой, он ласково попенял:
— Всегда читай то, что набрано мелким шрифтом, милый мальчик, а там написано: «Никто никогда ничего не делает даром. За все нужно платить…» — Его голос стал властным, холодным и жестоким. — Вот моя цена: ты будешь работать на меня. Я хочу приобрести кое-какую недвижимость.
У ее владельцев есть жены, соблазнить которых тебе не составит труда. Ты будешь действовать по моему указанию. Деньги можешь оставлять себе. В данном случае они меня не интересуют.
И не успел Дан опомниться, как оказался включенным в жесткую структуру Организации — безжалостного монстра, пожиравшего людей и собственность и готового раздавить всякого, кто встал бы у него на пути.
— А после моей смерти все достанется тебе, мой мальчик. Кому ж еще? Считай, что откладываешь деньги на старость. — Он снова засмеялся, и Дан тоже, думая, что они смеются вместе, что их объединяет ненависть и презрение к остальным. Только они смеялись не вместе. Это Ричард над ним смеялся. Как всегда. И оставил все Элизабет. Первой женщине, которую Дан не смог назвать шлюхой. И поэтому ненавидел еще больше. И решил ее уничтожить.
Теперь он с облегчением вздохнул. Он отомстит не только ей, но и Ричарду. С его хитрой игрой. В чем бы она ни заключалась. Дана передернуло. Все игры Ричарда были грязными. Но для чего он затеял эту игру?
Дан ничего не мог понять. Потому что Элизабет дочь его сестры? Но он жестоко обошелся с Хелен, потому что ненавидел ее. Ненавидел всех. Он использовал людей, покупал и продавал как продукцию Организации. Он любил только власть. И пользовался ею. Чтобы разрушить, уничтожить, раздавить, изувечить, как только у него под рукой окажутся подходящие средства. Как та пленка, на которой его мать с омерзительным слюнявым стариком… Он отшвырнул это воспоминание прочь, как сигарету. Никто не должен об этом знать. Вот для чего ему нужно тянуть из них деньги, пока завещание не вступит в силу, тянуть, пока дают…
Пускай Луис Бастедо покопается в мозгах у Элизабет. Тогда могут всплыть новые доказательства. И Харви, честному, справедливому, неподкупному Харви, не придется пачкать руки о ложное завещание.
Дан еще раз глубоко, удовлетворенно вздохнул. В конце концов все состояние достанется ему.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Неотразимая - Кауи Вера



Классная книга! Очень понравилась, сюжет закручен так, что до конца книги не угадаешь.
Неотразимая - Кауи ВераОльга
1.08.2013, 15.22





Роман интересный,но очень растянут
Неотразимая - Кауи ВераЛика
3.08.2013, 14.42





Классный роман, лихо закручено.
Неотразимая - Кауи Вераиришка
16.06.2014, 9.53





ну как то не очень,затянут это мягко сказанно,очень нудно в середине половину просто пролистала!!!
Неотразимая - Кауи ВераЕвгения
17.06.2014, 8.02





Ну очень зацепил романrnДа, чуть растянуто, чуть сумбурно, но советую! Очень советую прочитать
Неотразимая - Кауи Вераинна
24.05.2016, 21.22





смогла осилить одну главу... почему-то появилось чувство омерзения и читать перестала... на любитиеля
Неотразимая - Кауи Верафлора
3.06.2016, 18.27








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100