Читать онлайн Лучший друг девушки, автора - Кауи Вера, Раздел - 9 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Лучший друг девушки - Кауи Вера бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.04 (Голосов: 25)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Лучший друг девушки - Кауи Вера - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Лучший друг девушки - Кауи Вера - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Кауи Вера

Лучший друг девушки

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

9

Дэвид глубоко затянулся сигаретой, начиненной марихуаной, до отказа наполнив свои легкие первосортным наркотиком, а остаток дыма выпустил тонкой струйкой из ноздрей, после чего удовлетворенно промычал:
– Мммммммм...
Напарница вынула сигарету из его обмякших пальцев и тоже затянулась, но не столь глубоко, так как еще не достигла его уровня наслаждения марихуаной. Закашлявшись так, что на глазах выступили слезы, и просыпав при этом часть содержимого сигареты, она вернула ее ему.
– Фу, гадость какая, – прохрипела она, – никак не могу к ней привыкнуть. Совсем не похоже на обычные сигареты. Зачем тебе это нужно? Мне казалось, что после всего, чем мы занимались в течение часа, ты будешь как выжатая губка, я уже не говорю, что полностью расслабишься.
– Марихуана – это как бы завершающий штрих, вот и все.
– Ну не знаю, лично я точно как выжатая губка. Не представляю, как тебе это удается, – она легко дотронулась до него пальцами, – да еще разными способами.
– Богатейший опыт, – с напускной серьезностью заверил ее Дэвид. – Началось все в «Уитчвуде», где я впервые переспал с девушкой-конюхом. Мне тогда было четырнадцать, ей – двадцать один. Джилли... так ее звали. Блондинка, здоровенная, совершенно не знающая усталости... Мы встречались на сеновале... Бедра... шире не бывает... ногами обхватит, не вывернешься, как ни старайся. Все это благодаря верховой езде... Да... хорошее было времечко...
– Что-то я не заметила, чтобы ты был очень опечален все это последнее время, – обиженно вспыхнула девушка.
– А я и не печалюсь. Я один из тех, кто всегда счастлив. Взлеты и падения принимаю как должное.
– Оно и видно, когда ты падаешь, то всегда очень удачно приземляешься.
– Просто везет, – заверил ее Дэвид, гася окурок. – Ладно, мне пора. Через пятнадцать минут я должен предстать пред светлыя очи своего наставника.
– А как насчет вечера?
– Не могу. У меня генеральная репетиция в любительском театре.
– А как ты туда попал? – В голосе ее смешались зависть и уважение.
– Они сами меня попросили.
Да, подумала девушка, так же как и он заканчивающая второй семестр первого года обучения в Кембриджском университете, тебя всегда будут просить. Не тебе стоять, уткнувшись носом в наружное стекло. Независимо от того, кем и чем ты являешься, имея такого папочку, как сэр Уильям Банкрофт, и такую мамочку, как Оливия Гэйлорд Банкрофт, за спиной Харроу, а впереди «Тринити колледж» Кембриджского университета, можешь не сомневаться, что твое участие где бы то ни было обеспечено заранее. Скорее всего, уже и документы готовы, в которых ты будешь представлен как самый одаренный из студентов.
Она вылезла из постели Дэвида, резким движением головы откинув со лба свои длинные, по тогдашней моде, светлые волосы. Может, так оно и должно быть, кто знает? Надвигались пробные экзамены на аттестат зрелости, и, в отличие от него, ей, чтобы получить хорошие оценки, придется здорово попотеть. К тому же Дэвиду не нравилось, когда кто-либо из его девиц требовал от него постоянства. Обнаружив это, он тут же становился неуловимым. Лучше всего сконцентрироваться на предстоящем экзамене, попытаться не думать о нем и той, кто сегодня вечером займет покидаемое ею сейчас, в полдень, место. Нужно принять как должное, что она для него всего лишь одна из многих.
– Невероятно способный ученик, – заявил старший наставник Дэвида рдеющим от гордости родителям; особенно радовался этому Билли, так как наконец у него был сын, которым он мог по праву гордиться: истинный Банкрофт. И внешне, и внутренне. Двойняшки всегда напоминали ему о своей матери, потому он давно вычеркнул их из своей жизни. Нельзя сказать, чтоб от них не было никакого проку: оба были вполне компетентными служащими, хотя за ними нужен был глаз да глаз, но самое главное, они явно были детьми Йетты, а не его. Дэвид же был почти полным Банкрофтом. От матери он взял только одно – ее обаяние.
– Первоклассный мозг в удивительно красивой голове, – заметил старший наставник. – Я совсем не удивлен, что ему присуждено право получать повышенную стипендию. При таких способностях он может добиться всего, что пожелает.
Билли намеревался сделать все, чтобы так оно и было на самом деле.
Стипендия была только началом, в качестве поощрения Билли купил ему новую машину. Зная, что он ее очень хотел, хотя Ливи пришла в ужас, увидев, что они вместе уехали на «бентли», а домой Дэвид вернулся за рулем собственного «порше». Но Дэвид развеял ее страхи:
– У меня был один из лучших инструкторов по вождению автомобиля, человек, который всю жизнь провел за рулем полицейской машины. Я, дорогая моя мамочка, намереваюсь прожить долгую жизнь, поэтому не вижу никаких оснований для беспокойства. Знаешь что, поехали со мной, и ты сама убедишься, на что я способен.
Его отец только усмехнулся.
– Давай, давай, – подзадорил он жену. – Убедись на собственном опыте. Лично я позволил бы ему везти себя куда угодно, а ты сама знаешь, как я щепетилен в этом отношении.
Ливи считала, что ее муж чересчур потакал младшему сыну, его старшим братьям такое и не снилось. Но и Дэвид, вынуждена была признать Ливи, действительно был весьма разносторонним юношей. Он выступал за сборную школы по крикету и легкой атлетике, читать научился в четыре года, а в шесть уже свободно изъяснялся по-французски. Он был послушен, никому не причинял беспокойства, был обаятелен в общении. Подруги Ливи, приезжая к ней на званый ленч, неизменно просили ее привести его из детской, чтобы поахать от восторга, как элегантно склонялся он над их ручками, чему научила его француженка-гувернантка. Обаяние его вошло в легенду, и, по мере того как он взрослел, что бы ни произошло, какая бы грязь ни оказалась за его спиной, его никогда ни в чем не винили. Дэвид Банкрофт, гласило общее мнение, вел зачарованный образ жизни.
Даже когда на втором курсе «Тринити колледжа» во время похода на лодках с шестами по реке Кем он стал одним из участников трагедии, вышел из нее белее белого. Позже никто толком не мог объяснить, что же именно произошло, помнили только, что Дэвид и еще один стипендиат из Бирмингема по имени Роберт Диксон долго добродушно подзуживали друг друга, что все это в конце концов кончилось не очень добродушным вызовом, в результате которого Дэвид и Роберт одновременно прыгнули в воду, чтобы выяснить, кто из них первым доплывет до моста «Куин матемэтикал». Никто сразу не сообразил, что Роберт – не такой хороший пловец, как Дэвид, – каким-то образом получил сильный удар по голове одним из шестов, которыми их товарищи активно орудовали в воде, стремясь удержать лодки, чтобы их не снесло рекой, и, хотя все видели, как он нырнул, никто не видел, как он вынырнул. Те, кто подумал, что он плывет под водой, обеспокоились только тогда, когда Дэвид доплыл до моста, а его соперника и след простыл. Дэвид и еще двое других студентов стали нырять и ныряли до тех пор, пока не вытянули на сушу тело своего утонувшего девятнадцатилетнего товарища.
Дэвид отправился к родителям Роберта. Он был их единственным сыном, но убитые горем родители были тронуты визитом Дэвида, заверив его, что ни в коем случае не винят его в случившемся. Это был несчастный случай и, конечно, они много бы дали, чтобы его не было, но ему винить себя не в чем.
Дэвид сказал, что они очень добры к нему. Про себя же с удивлением подумал, что он даже и мысли не допускал, что в чем-то виновен. Тем более в том, что совершенно не зависело от него. Да, был брошен вызов – глупый, конечно, как это совершенно ясно теперь, когда мысленно возвращаешься назад, – но вызов этот был принят, хотя Роберт и оказался плохим пловцом. Ему бы просто согласиться, что он не сможет этого сделать, и дело с концом. С точки зрения Дэвида Роберт поступил невероятно глупо, так как лично для него вызов этот был не чем иным, как попыткой хоть как-то скрасить скучный день, попыткой, о которой он уже тогда пожалел. Сам он никогда не рисковал зря, и эта нелепая смерть только лишний раз подтвердила правильность его политики.
Истиной было то, думал он беспристрастно, как врач, анализируя случившееся, что Роберт был сам во всем виноват. Но он обратился за советом к своей матери, знающей толк в таких делах, чтобы та подсказала, какие цветы следует выбрать для похорон.
В шестнадцать лет его обвинили в том, что от него забеременела четырнадцатилетняя дочь одной из подруг его матери, и, когда обе взволнованные мамаши потребовали от него ответа, он честно признался: да, действительно занимался сексом с Пэтти, но почему, собственно, выбор пал именно на него? Разве другие не занимались с ней тем же?
Мать Пэтти, как выяснилось, была совершенно не в курсе того, что вот уже довольно продолжительное время ее дочь спала с каждым мужчиной, который проявлял к ней хоть малейший интерес или ласково заговаривал с ней. Узнав об этом, она зашлась в истерике, а после того как Пэтти простодушно признала, что сама толком не знает, кто отец ее ребенка, просто Дэвид был последним, с кем она спала, и указала именно на него. Дэвид был не только полностью реабилитирован – перед ним еще и извинились.
Пэтти отправили в швейцарскую клинику, где беременность ее была прервана, после чего она оказалась в женском монастыре, монахини которого не видели никого из мужчин, кроме своего духовного исповедника.
Отец сказал сыну, что гордится им за то, что он честно во всем признался, но Дэвид знал истинную подоплеку его гордости, так как прекрасно изучил своего отца. Мать сказала ему, чтобы впредь он был более осторожен, и спросила, откуда ему было известно про других? Дэвид честно признался, что занимаясь с ней этим, был пятым в очереди.
Но все сложилось иначе с танцовщицей, которую он встретил, когда отец повез его на съемки своего телевизионного шоу на киностудию «Пайнвуд». Она не шла ни в какое сравнение с четырнадцатилетней девчушкой, ей было двадцать пять: высокая, гибкая, эффектная блондинка. Дэвид поймал на себе ее взгляд и понял, что ему остается только ждать, когда она сама подаст знак. Их роман длился полтора месяца, и к концу этого срока его интерес к ней – всегда недолговечный – полностью испарился. Он уже был в Кембридже, когда получил от нее письмо, в котором она сообщала ему о беременности и спрашивала, что он собирается делать по этому поводу. Если, допустим, не вышлет ей 500 фунтов стерлингов, необходимых для аборта, она пойдет к его отцу. Дэвид опередил ее, тщательно все обдумав во время игры в триктрак со своим товарищем по комнате. Если платить станет он сам – он мог себе это позволить, карманных денег у него было более чем достаточно, к тому же он их почти не тратил, придерживаясь того мнения, что гораздо разумнее позволять другим расходовать свои деньги на него, – то можно ли поручиться, что это не пробный камень целой серии последующих вымогательств? В конце концов, он был тем, кем был, а в мире достаточно людей, горевших желанием поживиться за его счет. То, что она скажет, будет несомненной ложью. Если он сам пойдет к отцу и признается, что попал в щекотливое положение, то опытнейший, прекрасно осведомленный обо всем и, главное, всемогущий Билли Банкрофт непременно найдет способ, как вытащить его из этого неприятного положения; он не сомневался, что его отец поступит именно так, ибо одно дело – слегка пожурить сына за распутство, тайно гордясь им – весь в меня! – и совсем другое дело позволить всякой дешевке-танцовщице возомнить себе, что... и прочее.
Все произошло так, будто он нажал на нужную кнопку в системе программного управления своего отца, удовлетворенно думал он позже. Реакцию Билли он предусмотрел до мелочей. Билли взял решение этого дела в свои руки. Каким образом было достигнуто положительное решение, Дэвид не интересовался. Достаточно было того, что волноваться по этому поводу больше не было никаких оснований. Несколько месяцев спустя он смотрел это шоу по ТВ вместе с матерью – в просмотр постановок его отец вкладывал деньги, и это входило в обязанности всех домочадцев – и увидел свою танцовщицу, высоко вскидывающую стройные длинные ноги и улыбающуюся своей дивной улыбкой. Что она, мелькнуло в голове у Дэвида, потянувшегося за фаршированной маслиной, теперь вряд ли уже делает. Идиотка! Так ей и надо, если не сумела принять меры предосторожности. Если же это действительно был пробный камень, то она явно ошиблась адресатом. Случай этот, однако, научил его тому, что связывать себя отношениями с наемной рабочей силой не следует.
Он помог ему осознать и другое: как же здорово повезло его матери с Джеймзом! Как служащему, ему не было цены. Кровными узами связанный с верхушкой английской аристократии, он был беден как церковная крыса. Самый близкий поверенный матери одновременно был одним из группы гомосексуальных рыцарей, составлявших верное окружение Ливи. При этом каждый из них неукоснительно отвечал определенным требованиям: имел обширные связи, был интересным и остроумным собеседником и абсолютно преданным ей человеком, даже в мыслях не допускал каких-либо вульгарных действий по отношению к ней. Именно благодаря этой группе людей Дэвид познал и другие сексуальные интересы и к восемнадцати годам сделался бисексуальным.
Из всех детей Банкрофтов Дэвид был единственным, к кому Джеймз не особенно благоволил и кому не доверял. Слишком много в нем было показного, улыбчивого уважения, слишком много лучезарного обаяния. Улыбка его была прилипчивой как смола. И, как сказала Тони фон Ангальт, в третий раз вышедшая замуж, рассуждая, правда, о другом сомнительном субъекте, он был такой же фальшивкой, как трехдолларовая купюра.
Розалинда со своим взбалмошным характером и острым язычком была врожденно порядочным человеком. Благожелательность ее брата Джонни многими трактовалась как глупость, но Джеймз знал, что доброта его проистекала из его сущности. Джонни и представить себе не мог, что можно лгать и изворачиваться. Джеймз был уверен, что Дэвид легко проделывал и то и другое, причем намеренно и без каких бы то ни было угрызений совести. Дважды ловил он его на том, что тот безжалостно травил Диану, слишком хорошо знавшую свои недостатки, чтобы огрызаться, и только безутешно рыдавшую от хлестких эпитетов, которыми награждал ее брат. Оба раза он извинился перед ней, даже как будто устыдился своего поведения, но чувствительное внутреннее ухо Джеймза уловило в его тоне звон фальшивой монеты.
Знал он и то, что Дэвид, с обожанием относившийся к своей матери, на самом деле глубоко презирал ее. Джеймз как-то проследил, с каким видом исподтишка он наблюдал за своей матерью, но стоило ей посмотреть в его сторону и улыбнуться, как он тотчас превратился в почтительного внимательного сына, выражавшего полную готовность куда угодно сопровождать ее, всем своим видом показывая, как он гордится ею. По-настоящему Дэвид считался только со своим отцом, и это лучше всего говорило об истинном характере самого младшего из Банкрофтов.
Джеймс тотчас сообразил, что затевает Дэвид, и на этот раз. В один из жарких и знойных дней на острове, после подводной охоты с аквалангами, которой они занимались в отдаленной бухточке, оставив улов в садке, оба вылезли из воды, чтобы немного обогреться на солнышке. Джеймз был заядлым пловцом, он получал поистине эстетическое удовольствие, ощущая, как обтекает вода его тело, и, когда позволяли условия, когда он бывал один, плавал совершенно голым.
На берегу Дэвид сдернул с себя тонюсенькие плавки, чисто условно скрывавшие наготу, и сказал при этом: «Дам здесь нет, краснеть некому, а я обожаю купаться голым, а вы? К тому же ненавижу, когда на теле остается белая полоска». И растянулся прямо на камнях, подставив всего себя жарким лучам полуденного солнца. Джеймз не последовал его примеру. Он просто лег рядом и стал ждать дальнейшего развития событий.
Чуть погодя Дэвид спросил:
– А как это, быть гомосексуальным? – Когда Джеймз ничего не ответил, он обеспокоенно продолжал: – Я вовсе не желаю совать свой нос в чужие дела, но тут ко мне один парень пристал. И, по правде говоря, у меня было большое искушение поддаться соблазну... мне бы хотелось, если вы, конечно, не возражаете, – чтобы вы меня хоть немного просветили на этот счет.
– Мне казалось, что эта проблема лично вас интересует меньше всего, – осторожно заметил Джеймз.
– Мне тоже так казалось – до недавнего времени. У вас были в жизни гетеросексуальные отношения?
– Да.
– До того или после того – я имею в виду, как вы окончательно решили для себя эту проблему?
– До.
– А что определило ваш окончательный выбор?
– Я влюбился.
– В мужчину?
– Да.
– Это было взаимно?
– Нет.
– Ну и что же вы сделали?
– Превозмог себя.
– Но в связь, тем не менее, вступили?
– Да.
– И вам было лучше, чем с женщиной?
– Да.
– И много у вас было романов?
– То, что много для одного, мало для другого. А сколько их было у вас?
Дэвид пожал плечами.
– С дюжину, если не считать случайных встреч.
Затем тактично, но неумолимо перевел разговор на гомосексуалистов, желая понять все тонкости в этом деле. Джеймз отвечал ему правдиво, ничего не утаивая, стремясь, однако, ни словом не обмолвиться о том, что касалось лично его самого, так как понимал, что Дэвид добивается именно этого. Все это время Джеймз остро ощущал на себе призывный взгляд манящих карих глаз на красивом лице, видел прельстительное великолепное загорелое тело, широкое в плечах и узкое в бедрах, чуть поблескивающее от пота, выступившего вместе с кремом для загара и слегка приподнявшееся перед ним, его толстый, коричневый, чуть набрякший соблазнительный пенис, лениво покоящийся на упругом бедре.
Джеймз понимал: стоит ему чуть податься вперед и поцеловать эти манящие губы – и он пропал. Предыдущий опыт и знание жизни, тяжко ему доставшиеся, убеждали его не делать этого. Бдительность и осторожность, длительное время бывшие непременными спутниками в его жизни, в конце концов столь глубоко проникли в его психику, что сделались неотъемлемой ее частью. Однажды ему уже довелось распроститься с многообещающей карьерой, когда он позволил своему чувству взять верх над здравым смыслом. Более он этого не допустит. Он натренировал себя в борьбе с искушением, всплеск спида укрепил в нем решимость не разменивать целую жизнь за краткий миг удовольствия. Свои возможности, если таковые представлялись, он не упускал, но только тогда, когда при этом ничем не рисковал. Дэвид Банкрофт являл собой именно такой риск, в одночасье он мог лишить его одного из самых тепленьких местечек, доставшихся ему в многострадальной, богатой приключениями жизни.
Ему нравилась его работа; жил он припеваючи, да еще деньги получал немалые; своего же работодателя уважал и ценил. Чтобы удержать это свое престижное и роскошное положение, Джеймз был готов на многое. И, если часть его службы состояла в том, чтобы хорошо относиться к детям своего работодателя, так тому и быть. Но то, на чем сейчас настаивал Дэвид, выходило за рамки территории, очерченной здравым смыслом Джеймза, о чем можно было только искренне сожалеть. Ибо половые отношения с Дэвидом Банкрофтом обещали быть, в чем у него не было никаких сомнений, из разряда незабываемых.
Знал он и то, что Дэвид испытывает на нем свое сексуальное обаяние. В неполные девятнадцать лет он был поистине неотразим, женщины буквально сходили по нему с ума. Его успех у них был столь велик, что Джеймз поначалу был несколько озадачен стремлением Дэвида познать и другую сторону сексуальности, однако, поразмыслив, решил, что в этом не было ничего удивительного. Вместе со многими чертами отца Дэвид унаследовал и его гиперсексуальность, по мощности равную восьмицилиндровому двигателю, не ослабевшую даже в том возрасте, когда многие мужчины весомо сокращают свою половую жизнь.
Когда тело, вразрез с установкой мозга, потянулось к тому, что ему предлагали, Джеймз понял, что следует вести себя очень и очень осторожно. Если подчинишься ему, то, когда все это выплывет наружу, а наружу выплывет оно обязательно, Дэвид сам расскажет об их отношениях, поскольку для него они будут неотъемлемой частью «развлечения». И тогда Джеймз с треском вылетит в трубу. Вышвырнутый отовсюду, станет как отжившее свой срок ненужное тряпье. С навеки впечатанной в памяти солнечной улыбкой Дэвида.
Ну уж, нет, мелькнуло у него в голове. Чего, чего, а этого нам, спасибо, не хочется! Полностью отдавая себе отчет в том удовольствии, в котором себе отказывал, в том блаженстве, которое ощутил бы, целуя эти губы, обнимая это крепкое, мускулистое тело, так же определенно Джеймз сознавал и нависшую над собой опасность, понимая, что нет смысла разменивать целую жизнь за пятиминутное наслаждение. Поэтому он встал и, пробормотав: «Что-то стало слишком уж жарко», нырнул в прозрачную, бирюзового оттенка воду – до того, как возбуждение выдало бы его с головой.
Шесть месяцев спустя Дэвид лежал в своей со всех сторон задернутой занавесками постели, над которой располагалось зеркало, отражавшее все, что творилось под ним ночью. Положив руки под голову, скрестив ноги в лодыжках, глядя вверх, он улыбался собственному отражению.
Сидя на краю кровати, обхватив голову руками, средних лет мужчина, с которым он только что исходил в приступе безудержного сладострастия, сдавленным голосом потрясенно бормотал:
– Господи, как же я допустил, чтобы это случилось? Твоя мать – одна из самых лучших моих друзей... как я теперь посмотрю ей в глаза? Она обо всем догадается, я точно знаю, что догадается. У Ливи на такие вещи шестое чувство. Она обязательно заметит, что между нами что-то произошло, только не будет знать, что именно. Моя целомудренная и безупречная Ливи... незапятнанная и безгрешная, само совершенство... Совратить ее собственного сына! Ее любимого мальчика.... – Из горла его вырвался звук, похожий на рыдания.
Дэвид коснулся рукой спины, покрытой веснушками, ощутил под ладонью дряблую, загрубевшую с возрастом кожу, но голос его, когда он заговорил, был полон живейшего участия:
– Ладди, не надо так убиваться. Если мама что-то заподозрит и спросит меня, я, естественно, буду откровенен с ней, скажу ей...
– Нет! – хрипло, в отчаянии выкрикнул он. Мужчина повернулся к нему всем телом, отняв руки от искаженного тревогой, изборожденного морщинами лица под копной редеющих седых волос. Голубые его глаза были наполнены слезами и блестели от возбуждения и страха. – Ты не должен ничего говорить! Ты же ничего не понимаешь... ты еще так молод... так невинен...
– Но мама же знает, что вы гомосексуалист, она всегда это знала и никогда не придавала этому значения, неизменно считая вас одним из самых старых и верных своих друзей. Почему все вдруг должно перемениться?
– Потому что ты – это ты! Она сразу же подумает, что это я совратил тебя, – и, Бог мне свидетель, так оно, видимо, и есть на самом деле. Как же я мог так напиться?
– Оба мы были хороши, – подлил масла в огонь Дэвид.
– Час от часу не легче! Напоил и совратил... Нет мне никакого прощения!
– Ладди, мне уже девятнадцать лет...
– А мне в два раза больше! Я знаю твою мать: она предъявляет к людям высочайшие критерии; она приняла меня таким, каков я есть, и никогда не осуждала меня, но ведь ты ее обожаемый сын! То, что я сделал, столь ужасно, что у нее не останется ничего другого, как предать меня анафеме. До этого она была само воплощение такта и учтивости: моя личная жизнь была сугубо моим личным делом, но затащить в нее тебя... нет, этому не может быть прощения – никогда. Я буду изгнан...
– Тогда вам лучше уехать на какое-то время. Если вы чувствуете себя настолько виновным, что не в состоянии смотреть ей в глаза, то не делайте этого. – Дэвид позволил своему голосу дрогнуть и запнуться. – Конечно... без вас я ужасно буду скучать... Мне было так хорошо с вами... Я даже представить себе не мог, что будет так хорошо... – Он положил руку на бедро Лоуренса Ладбрука, почувствовал, как оно затрепетало от прикосновения, и с напускным великодушием продолжал: – Но, поскольку вы обвиняете себя во всех смертных грехах... а я знаю, как много значит для вас моя мать...
– Все!
Beдь Лоуренс, «Ладди» Ладбрук в течение последних двенадцати лет составлял неотъемлемую часть «двора» Ливи Банкрофт, неизменно выполняя роль одного из ее «сопровождающих» в отсутствие Билли. Ливи поверяла ему свои тайны – но не самые сокровенные, предназначенные только для ушей Джеймза, а мелкие, однако для нее достаточно важные, потому что она знала, как дорожил он своей дружбой с ней.
В его тусклой, большей частью никудышной жизни, в которой вплоть до тридцати лет верховодила мать, знаменитая гранд-дама Констанс Ладбрук, Ливи Банкрофт зажгла огонек надежды, обогревший и облагородивший ее; сделавшись ее другом и перестав быть мальчиком на побегушках, он обрел в собственных глазах вес, о котором раньше не мог и помышлять. Он стал получать приглашения только потому, что был приближен к ней, весь распорядок его жизни теперь был всецело посвящен ей: часть года проводил он в Англии, чтобы быть рядом с ней, сопровождал ее затем в Нью-Йорк, когда она ездила домой, где виделась со своими родственниками, друзьями и занималась устройством своих дел.
Ливи ничего не знала о молодых людях, которых он покупал, не знала, что он с ними после этого делал или что они делали с ним: это было частью другой жизни, которую он тщательно, до сегодняшнего дня, скрывал от нее. Она понятия не имела, что он был завсегдатаем клубов, где за плату вместе с наркотиками предлагали секс, где можно было заниматься любыми половыми извращениями, где одни группы мужчин свободно обсуждали достоинства того или иного партнера, другие же были садистами или мазохистами. Чтобы понять то удовлетворение, которое они получали, нужно было испытать на самом себе это либо самому причинить кому-либо боль.
Сначала он приметил только красивую фигуру, как и все остальные, бесстыдно обнаженную, стоявшую в числе прочих у кирпичной стены клуба «Гадес», которому он отдавал предпочтение перед другими, в том его месте, которое именовалось «Мясным рядом»; там предлагавшие себя за деньги мальчики занимались своим ремеслом. Мальчик был повернут к нему спиной.
Ладди жадно уставился на красивую задницу, упругую и твердую, сочную, как персик. Он стал продираться к нему сквозь толпу, но, когда был от него примерно шагах в трех, мальчик вдруг обернулся, и он увидел, чье лицо принадлежало этому телу. Дэвид тоже сразу заметил его, и его лицо-маска, на котором даже глаза оставались мертвыми, – расплылось в счастливой, даже обрадованной улыбке узнавания.
– Ладди!
Ладди приложил палец к пылким губам Дэвида.
– Здесь никто не называет друг друга по имени, – прошипел он, увлекая его из «Мясного ряда» и отводя в укромное местечко, не обращая внимания на то, что оно уже было занято двумя целующимися и ласкающими друг друга мужчинами.
– Что ты здесь делаешь? – спросил он, стреляя глазами по сторонам из опасения увидеть кого-либо, кто бы мог знать их обоих.
– Я приехал с папой, он решил заняться мной во время каникул. Я, так сказать, перенимаю бразды управления бизнесом, к тому же он обещал прокатить меня на своем новом самолете – вы видели его? «Грумман Гольфстрим 2», а летает...
– Я имею в виду не в Нью-Йорке, а здесь, в этом клубе?
– А, меня привел сюда один мой знакомый, а сам исчез... непонятно, куда он сгинул.
– Как его зовут? Я его знаю?
– Сомневаюсь. Он живет в Нью-Йорке, но в свете не вращается. Работает в конторе отца. Он мне показывает достопримечательности, которых тот, кто не живет в Нью-Йорке, никогда не увидит.
– Охотно верю! Твоя мать с ума сойдет, если узнает, что он привел тебя сюда.
– Но вы же тоже здесь, – заметил Дэвид.
– Я – это другое дело, – с достоинством ответил Ладди. – Ладно, пошли. Здесь не место для таких, как ты.
– Но я еще толком ничего не увидел! Мне сказали, чтобы я стоял здесь и ждал, как пай-мальчик, и этим я как раз и занимался. Уверяю вас, это удивительное зрелище...
– Да, да... – поспешно согласился Ладди. – Ладно, пойдем отсюда. Чем быстрее я доставлю тебя в приличное место, тем лучше...
– Давайте хоть выпьем по крайней мере, – засопротивлялся Дэвид. – Ну, пожалуйста, Ладди. Для меня все это, как откровение свыше. Ничего подобного мне еще не доводилось видеть. По правде говоря, я даже не знал, что бывают такие места.
– Он не смел приводить тебя сюда. Если об этом узнает твой отец...
– Но вы же не скажете ему! – Дэвид мягко положил ладонь на голое плечо Ладди, отчего у того непроизвольно-сладостно заныло в паху.
– Естественно, не скажу! – быстро проговорил он. – Никто вообще не должен видеть тебя здесь. Пойдем отсюда быстрее...
– Даже если я буду в маске? Я смотрю, некоторые тут ходят в масках. А где ее можно купить?
– Я не уверен, – начал было Ладди, но решимость его быстро растаяла, когда Дэвид взял его за руку и сказал:
– Если я достану маску, никто меня не узнает. Ну, пожалуйста, Ладди. К тому же с вами я буду в полной безопасности.
– Но твой отец...
– Обедает со своими друзьями-бизнесменами. И сказал мне, что вернется очень поздно. – Дэвид ухмыльнулся. – А это значит, что он будет развлекаться в собственном клубе.
Взглянув в глаза цвета расплавленного шоколада, Ладди вычитал в них такое глубокое понимание происходящего, что даже похолодел изнутри, затем прагматично решил про себя: как же ему не знать? Ведь это секрет полишинеля. Все о нем знают, но в присутствии Ливи никто о нем не говорит.
Внутренний холод его, однако, мгновенно растаял, когда он почувствовал, как ладонь, лежавшая в его ладони, мягко пожала ее.
– Ну хорошо, выпьем по рюмочке, – беспомощно согласился он. – Но только после того, как ты наденешь маску...
Но одну рюмку сменила вторая, потом третья, причем каждая порция была двойной, после чего все покрылось сплошным туманом. Он помнит, как танцевал, как обнимал теплое, голое тело, как льнул к удивительно нежной щеке и шее... Помнит губы, язык. Помнит, как сам целовал, лизал, сосал. Господи! Внутри у него все оборвалось. Ливи никогда ему этого не простит, никогда. Как он теперь будет смотреть ей в глаза после того, что наделал?
Не важно, что оба были пьяны, что у него и в мыслях не было... Благими его намерениями, увы, можно было вымостить дорогу в ад. После того, что случилось сегодня ночью, он был уверен, что Сатана навеки ввел его имя в долгосрочную память своего компьютера.
– Как посмотрю ей в глаза, – стонал он. – Никогда не смогу этого сделать, зная, что натворил, зная, что она станет презирать меня. Господи, лучше бы мне умереть...
– Но ее нет в Нью-Йорке, она не поехала с нами, – успокоил его Дэвид. – Сейчас она в Париже, покупает себе наряды. Вы сможете ее увидеть только через месяц в Лондоне, когда придете на день ее рождения.
О невинное дитя, внутренне сокрушался Ладди. Он ничего не понимает. К нему, как и к святой матери, никакая грязь не может пристать.
Дэвид нахмурил лоб, как бы взвешивая все «за» и «против».
– Если вы действительно не в состоянии видеться с нею сейчас, отчего бы вам тогда не отправиться к Глории? Часы, проведенные там, заставят вас спать и, видеть, что вы снова вернулись к моей матери.
– Я бы не возражал, если бы не знал точно, что ваша мама и Глория все еще в ссоре. Не думаю, чтобы это было бы благоразумно с моей стороны.
– Насколько мне известно, холодность матери имеет тенденцию быстро оттаивать. Они с Глорией настолько близкие подруги, что их разрыв не может длиться бесконечно, и, если Глория, как истая латинянка, зло помнит долго, моя мама забывает его быстро. Да я сам на днях слышал, как она говорила, что помнить старые обиды – грех...
– Значит, ты думаешь, что вражде наступает конец? Надежда, как известно, умирает последней.
– Уверен. Поезжайте на несколько недель к Глории, ее дом в Калифорнии – удивительное место. Мне и самому хотелось бы там побывать. Может быть, вы замолвите и за меня словечко...
– Если ты, конечно, уверен, что разрыв не продлится долго...
– Хотите, я позвоню матери и точно все выясню?
– Нет! Нет! – Страх обуял Ладди. – Ни в коем случае не следует возбуждать ее подозрение. Она никогда не должна узнать об этом. Обещай мне, что ты ни словом ей не обмолвишься. Нет нужды говорить, что и от меня она тоже ничего не услышит.
– Клянусь, – торжественно объявил Дэвид. – Я тоже хотел бы, чтобы все это осталось между нами. – Он положил руку на плечо Ладди. – Хотя лично я никогда этого не забуду...
Несколько недель спустя фланирующей походкой Дэвид неторопливо вошел в гостиную матери в морпетском доме и примостился на подлокотнике ее кресла, заглянув через плечо в разложенную перед ней схему.
– А чем это ты занимаешься, моя красавица? – поинтересовался он.
– Корплю над списком приглашенных на остров... пытаюсь определить, кого и в какую из недель приглашать, чтобы, не дай Бог, в одно и то же время не позвать врагов, не разбить любовные пары, не поменять случайно местами бывших любовниц с теперешними... – Ливи повернула к нему улыбающееся лицо. – Ты даже представить себе не можешь, до чего это все сложно.
– Но, признайся, тебе ведь ужасно нравится это? У тебя, мамуля, истинный талант организатора. Здесь ты вне всякой конкуренции. – Дэвид склонился над схемой, прочитал имена, расставленные по разным квадратикам вместе с проставленными датами. – Что-то я Ладди тут не вижу...
Лицо матери тотчас замкнулось.
– В этом году он не приедет – да и вообще больше приезжать не будет.
– Ладди! Он-то что натворил? За что с таким треском вылетает из Рая?
– Всадил мне нож в спину, когда переметнулся к Глории Гуанариус. Уже три последние недели он живет в ее калифорнийском доме. – Глаза Ливи погрустнели, губы ее печально сжались. – Вот какой черной неблагодарностью отплатил он мне за все, что я для него сделала. Он знал, что «Ля Глория» как человек для меня больше не существует, тем не менее взял и отправился к ней с визитом! И как же после этого теперь выгляжу я? Как набитая дура, вот как!
– Он не мог этого сделать, – запротестовал Дэвид.
– Да, я понимаю... Я и сама сначала этому не поверила. Мне вообще претит видеть в людях только самое низкое, но, когда тебе вдруг звонит самый недоброжелательный из фельетонистов и игриво спрашивает, а правда ли, что Ладди переметнулся в стан врага, – в общем... что может быть хуже, да еще от человека, от которого меньше всего ожидаешь такого предательства. – Лицо Ливи выражало страдание. – Самое худшее, однако, состоит в том, что я понятия не имею, чем ему так насолила, что он решил расстаться со мной. В последний раз, когда мы виделись, он был обычным, милым и приятным. Я готова поклясться на чем угодно, что Лоуренс Ладбрук самый добрый из всех существ на свете, но теперь... – Ливи покачала головой. – И надо же, выбрал именно Глорию Гуанариус!
– А почему вы поссорились? – спросил Дэвид. – Все только и делают, что ломают себе голову, каким образом столь близкие подруги вдруг ни с того ни с сего превратились в непримиримых врагов. Видимо, это было нечто ужасное?
Ливи снова повернулась к своей схеме.
– Да.
Я даже в мыслях не могла допустить, что лучшая из моих подруг, хотя мы и соперницы, способна на такое, говорил весь ее облик. Она сделалась любовницей моего мужа. Пальцы Ливи непроизвольно сжали авторучку. Рана все еще кровоточила. Но она жестоко ей отомстила. Не имея возможности наказать своего муженька, она наказала свою бывшую наперсницу, порвав с ней все отношения.
Общество раскололось на два лагеря: человек теперь примыкал либо к одному из них, либо к другому, среднего было не дано. Дело обрело скандально-громкий характер, особенно после того, как было выдвинуто с дюжину различных предположений о причине раскола. После того как они перестали вместе появляться на ленче, занимать один столик в «Ле Сирн», пересуды распространились со скоростью лесного пожара. Одни утверждали, что самолюбие Ливи было задето тем, что ее титул «Несравненной» был узурпирован Глорией, которую теперь стали называть не иначе как «Ля Глория»
type="note" l:href="#n_15">[15]
. Другие – будто Ливи обвиняла Глорию в том, что та предлагала вознаграждения людям, от которых зависело, кто будет назван образцом для подражания на последующее десятилетие. Третьи – что было задето самолюбие Глории, потому что ее не пригласили на обед в узком кругу, который Ливи давала в честь королевы Англии и ее мужа в доме Морпетов. Когда ее спросили, почему она так поступила, Ливи якобы ответила, что не могла же она посадить Ее Величество за один стол с женщиной, начавшей свою карьеру как крупье в одном из заштатных игорных домов Рено.
Можно было теперь в любое время приглашать ту или другую из них, но никогда обеих вместе. Если приглашали на званый обед Глорию, Ливи посылала сказать, что сожалеет, но не может принять приглашение. То же самое делала противная сторона. Естественно, ни та ни другая не бывали в гостях друг у друга. Декрет Ливи гласил: Глория Гуанариус предана анафеме, и, если кто-либо из моих друзей станет общаться с ней, дружбе с ним или с нею тотчас будет положен конец.
Никто не решался объявить истинную причину случившегося, так как никто не мог предполагать, что Глория поведет себя столь банально. Со своей стороны, она делала все, чтобы замести следы. Билли и она остались друзьями, это он дал ей прозвище Славная Глория. Хорош он был и с Базилем Гуанариусом, владельцем одного из самых крупных в мире состояний и его деловым партнером во многих рискованных предприятиях. Родившийся в Уругвае, он обосновался в Швейцарии, приняв гражданство этой страны, и вскоре обрел статус выдающейся международной личности. Глория была родом из Никарагуа, индейское ее происхождение выразилось в точеной красоте, горделивой осанке и умопомрачительной элегантности. Эти свойства и помогли ей заполучить Базиля Гуанариуса, очень ревнивого мужчину.
Когда Ливи в обычной своей манере «никогда не жаловаться и никогда ничего не объяснять» порвала всякие отношения с Глорией, та вынуждена была ответить тем же. По правде говоря, она больше сожалела о своей промашке, чем получила от нее удовольствие. Билли был хорош в постели, но ей бывало и лучше. Виной всему была досада, что не ей, а Ливи присудили главный приз Дома моделей. Она заставила ее искать утешение в крепком коктейле, который, однако, не столько погасил, сколько разжег ее либидо, требовался выход, под рукой оказался Билли, таким стал конец фильма – и начало конца прекраснейшей из дружб.
И никто, ну положительно никто не знал об этом. Она уединилась в маленьком домике, купленном на подставное лицо (и здесь помог Билли, владевший недвижимостью во всех пяти районах Нью-Йорка) на тихой, обсаженной деревьями улице, выходившей на Ист-Ривер в месте, где никому и в голову не придет искать ее, – в Бруклин Хайте. Она приезжала туда, когда ей хотелось побыть одной или с любовником, когда необходимо было спокойно поразмыслить и тщательно обдумать план мести. Ибо индейская кровь Глории жаждала отмщения.
Вот каким образом в мысли ее вкрался Билли.
Потребовался один-единственный телефонный звонок. Он, конечно же, принял это как должное. Сказал лишь:
– А я все думал, сколько это еще будет тянуться...
Он был груб, что ей нравилось, вульгарен и крут, заставил ее орать во всю глотку, благо окрест не было ни души, кто мог бы ее услышать, так как дом стоял последним в ряду, а Билли присоветовал ей купить также и предпоследний, чтобы полностью исключить присутствие нежелательных свидетелей.
И только позже, с отяжелевшей головой, бешено колотящимся сердцем и пересохшим горлом, глядя на скомканные и покрытые пятнами простыни, она уныло подумала: «О Господи! Ну и дура же ты, Глория!» Но дело было сделано. Оставалась единственная надежда, что Ливи никогда об этом не узнает.
Ливи узнала об этом через несколько часов.
Они вернулись домой почти в одно и то же время, Ливи была на концерте в «Линкольн сентр», после которого состоялся прелестный ужин, который длился и длился без конца... Она заметила свет в кабинете Билли и вошла. Они не виделись уже несколько недель – за это время не поступали приглашения, требующие их совместного присутствия.
Билли неподвижно сидел за письменным столом, держа в руке полупустой бокал. Увидев ее, он поднял голову.
– Ну как концерт?
– О, я обожаю Плачидо Доминго. А ты как?
– Как обычно... – Билли неопределенно пожал плечами.
– Знаешь, – сказала Ливи, – мне почему-то захотелось немного виски...
Так как она в рот не брала крепких напитков, Билли удивился, однако потянулся за вторым бокалом и бутылкой.
– У меня небольшая диспепсия, – пояснила Ливи, прикладывая к груди усыпанную драгоценными камнями руку. – Скорее всего, от этих чертовых креветок. Острая приправа для меня, что нож. Немного неразбавленного виски почему-то здорово помогает.
Обойдя стол, она приблизилась к Билли, чтобы взять у него бокал. В черно-белом шелестящем своем наряде – цвета, которые у него всегда ассоциировались с ней, так как именно в них она была в тот день, когда он впервые ее увидел, усыпанная алмазами филигранной работы, она смотрелась великолепно. В безупречном ее облике, идеальной собранности и ухоженности все было на своем месте: ни морщинок, ни помятостей на платье, ни одного выбившегося из прически волоска.
В самом этом совершенстве было что-то сверхчеловеческое. Билли вспомнилась Глория – теплая, голая, взъерошенная, потная и благоухающая мускусными своими духами. Совсем не похожая на богиню, невозмутимую и неприкасаемую. Обыкновенная женщина. Он слегка повел плечами: ни один мускул не дрогнул на его лице, когда рубашка задела глубокие царапины, оставленные на его спине ее когтями.
Едва Ливи наклонилась, чтобы взять из его руки бокал, ноздри ее, чуткие, как антенны, затрепетали, когда она вдохнула аромат, безошибочно выдавший на экран ее внутреннего компьютера знакомое имя.
Глория Гуанариус.
Это ее духи.
Созданные специально для нее.
Которыми пользовалась только она одна.
От Билли так и несло ими.
Ливи взяла бокал, с невозмутимым видом заняла свое место по другую сторону стола.
Билли был с Глорией.
Глория была с Билли.
От него разит ее духами. Значит, он находился достаточно близко к ней, так близко, что его кожа пропиталась ее запахом. Так как оба были потными, а их разгоряченные тела тесно прижимались друг к другу.
Билли переспал с Глорией – и только что. Он буквально вылез из ее постели, унося запах ее тела.
Ливи хотелось наброситься на него, завизжать, вцепиться в него когтями, изодрать его в клочки.
Вместо этого она невозмутимо сделала глоток.
Лучшая ее подруга.
Как же он мог?
Как же она могла?
Как же они могли?
Пальцы ее судорожно вцепились в бокал, силой воли она заставила себя медленно потягивать виски, хотя на самом деле жаждала запустить этим бокалом прямо ему в лицо.
Перекинув через плечо атласный, шириной в три фута, палантин – черный с одной стороны и белый с другой, зажав в одной руке бокал виски, а в другой держа миниатюрную плоскую косметичку, выложенную чередующимися, как у зебры, полосками алмазов и черных жемчужин, зевнув, она сказала:
– Я лично иду спать, у меня сегодня был длинный-предлинный день. Спокойной ночи...
Билли на прощание помахал ей рукой, прежде чем снова уткнулся носом в виски.
– Приятных сновидений...
Ливи поднялась в свою спальню и заперла за собой дверь на ключ. Горничная уже спала: Ливи не видела смысла заставлять часами ждать ее только ради того, чтобы убрать в гардероб одежду, что она вполне могла сделать и сама. Платье она повесила на специальную, подбитую ватой вешалку, палантин отправился на свою полку, атласные туфельки остались проветриваться; на следующий день их расправят на колодке и уберут. Атлас и кружева пошли в специально для этих целей оставленную корзину, откуда они будут изъяты и вручную отстираны; за ними последовали невидимки-колготки. Драгоценности были убраны в резную, из атласного дерева выложенную изнутри мягкой материей шкатулку. Наконец, завернувшись в шелковое японское кимоно, она сунула ноги в бархатные бабуши и вошла во встроенный шкаф, располагавшийся рядом с ее занавешенной кроватью. Из него она достала большую, плотную кожаную подушку, бывшую когда-то частью софы. Положила ее на середину кровати. Ключом, висевшим у нее на браслете-талисмане и никогда не покидавшим ее запястья, открыла ящичек, вынула тонкую малаккскую трость. По локоть закатав широкие рукава кимоно, она взяла трость в руку, сделала ею пару пробных взмахов в воздухе, а затем, подойдя к кровати, стала что есть силы стегать тростью подушку, сначала пыхтя, а затем чуть не плача от напряжения, отчаяния и злости, с каждым ударом повторяя: «Потаскуха! Подонок! Потаскуха! Подонок!» Она колотила подушку до тех пор, пока кожа на ней, и без того хранившая следы глубоких порезов, не лопнула и наружу не вылезла обивка.
Прерывисто дыша, с онемевшей рукой, она уронила трость, резким движением смахнула с кровати подушку и повалилась на нее сама, широко раскинув руки, с вздымающейся и опускающейся миниатюрной грудью. Устало смежив веки, она лежала до тех пор, пока дыхание ее не восстановилось, после чего она вернула подушку в шкаф, заперла трость в ящик, затем пошла в ванную и минут десять постояла под мощным напором воды. Вслед за этим проделала свой ежевечерний ритуал. Сперва специальной жидкостью промыла лицо, подготовив его к нанесению крема, который втерла снизу вверх в кожу лица и шеи длинными продольными мазками, затем легкими ударами кончиков пальцев наложила вокруг глаз второй, особый крем, третий крем сильными массажными движениями нанесла на руки. Наконец почистила зубы, обрабатывая их электрической зубной щеткой, прополоскала рот, выключила свет и вернулась в спальню, в которой тоже погасила свет. После этого раздвинула тяжелые, парчовые, подбитые войлоком портьеры. Осталось совсем немного – калачиком свернуться в большом глубоком кресле, придвинутом прямо к окнам, выходившим на террасу, расположенную на высоте сорокового этажа, на 85-й Восточной улице. Там и провела она остаток ночи, уставившись на светлеющее небо, размышляя, сопоставляя, прикидывая... Только под утро, измученная и разбитая, забралась она в постель и, как в яму, провалилась в глубокий сон.
Через несколько дней после разговора Дэвида с Ливи, в четыре часа утра Джеймза разбудило урчание стоявшего у его изголовья телефона. Звонил, что-то лопоча и постоянно прерывая свою бессвязную речь большими паузами, Лоуренс Ладбрук, ныне пребывавший в немилости.
– Я готов услышать от вас самое худшее, Джеймз, – взмолился он. – Со мной все кончено?
– Она очень расстроена, господин Ладбрук. И очень обижена.
– О Господи... у меня даже в мыслях не было – я вовсе не имел в виду... я только хотел... но он сказал мне, что так будет лучше, а я не мог смотреть ей в глаза – особенно после... – Голос совсем прервался, и Джеймзу, напрягшему слух, показалось, что он слышит глухие рыдания на другом конце провода. Но когда Ладди вновь заговорил, голос его был тверд. – Передайте ей, что я не хотел причинять ей зла. Мне показалось, что произошла обычная размолвка, а не окончательный разрыв, да и он уверял меня, что между женщинами такое часто случается... а потом все снова улаживается... Ливи, сказал он, никогда ни на кого долго не держит зла, а кому же еще знать лучше, как не ему... а мне следовало бы лучше знать его, как он вызнал все обо мне... но я даже представить себе не мог... что он так жесток, так порочен... он знал, что мне ужасно стыдно... что я не смогу показаться ей на глаза, а надо было бы. Надо было бы невинно смотреть ей в глаза и лгать... как он лгал мне... какая двуличность... никогда бы не подумал, что у него может быть два лица: одно столь обольстительно невинное, другое столь зловеще порочное. Так знайте же, Джеймз, он не знает, что такое любовь... – Ладди всхлипнул. – Бедная Ливи, она понятия не имеет, какое чудище родила...
Голос Ладди совсем пропал; Джеймз услышал, как звякнуло стекло о стекло. Да он нализался как свинья, мелькнуло у него в голове, и не может остановиться, желая в вине утопить непотопляемую свою вину!
– Господин Ладбрук, почему бы вам не написать леди Банкрофт письмо? И не рассказать ей то, что вы только что рассказали мне. Вы же знаете, она всегда готова выслушать любого человека.
– ...беда... – услышал Джеймз до того, как голос, то возникавший, то исчезавший, снова прервался. – В этом нет никакого смысла... только злоба... я бы никогда не пошел к Глории, если бы он сам не предложил мне это сделать... он клялся, что все это не более чем буря в стакане. И это оказалось еще одной ложью. Глория совершила ужасную вещь... неудивительно, что Ливи считает меня предателем...
– Госпожа Гуанариус объяснила вам причину разрыва между ними? – попытался прозондировать почву Джеймз. Обливаясь слезами, Ливи рассказала ему правду. Однако он сомневался, что Глория Гуанариус сознается кому-то в том, что предала самую лучшую из подруг. И хотя слыла она архисплетницей, то лишь потому, что обожала посудачить о грехах других, свои же стремилась держать за семью печатями. Даже в той волчьей и эгоистичной среде, которая называлась Нью-йоркским Светом, предать Несравненную, переспав с ее мужем, было пределом хамства. Даже здесь существовали вещи, делать которые было Непристойно.
Едва Джеймз привел в порядок разрозненные мысли, как Ладди снова возник на другом конце провода.
– Глория была пьяна, – печально икая, сообщил он Джеймзу, – да и я был не лучше. Но как только она рассказала мне об этом, я понял, что он со мной проделал. Я только не могу понять, зачем он это сделал? Знаю, что все это – до мелочей – было продумано заранее. Он наверняка знал, что со мной произойдет... и все заранее учел...
– Кто знал и учел? – спросил Джеймз. Ему не нужен был ответ, он страшился официального подтверждения своей догадки.
– Он знает... и я знаю... но Ливи никогда не должна узнать об этом. Вы слышите меня? Ливи никогда, никогда, никогда не должна узнать об этом. Это убьет ее, я по себе знаю, что это значит. Со мной все конечно, Джеймз. Все, что имело для меня значение, обратилось в прах. Ничего не осталось. Передайте ей, что я обо всем сожалею. Вы поймете. Джеймз... вы один из нас. В полном смысле этого слова. Но никогда, обещайте мне, что никогда не расскажете моей красавице... обещайте...
– Обещаю.
Эту просьбу ему нетрудно будет исполнить. Воображение отчаявшегося, мертвецки пьяного Ладди нарисовало истинное чудовище, но чудовище это Джеймзу было хорошо знакомо из собственных кошмаров.
– Передайте ей, что я люблю ее... что она была, есть и всегда будет моей путеводной звездой. Моей красавицей... и скажите ей, что я обо всем сожалею... очень, очень, очень сожалею.
Раздался щелчок, а затем длинный непрерывный гудок.
Пошарив в темноте рукой, чтобы найти телефонный аппарат, так как мысли его были заняты обдумыванием версии «Картины Дориана Грея», нарисованной Ладди, Джеймз положил трубку на рычаг. Не может быть! Это первое, что ему, потрясенному услышанным, пришло в голову, но за ним тотчас последовало: очень даже может быть. Не удержи его тогда за руку Бог и весь опыт предыдущей жизни...
Но почему именно Лоуренс Ладбрук? Какой смысл был в том, чтобы уничтожить столь безобидное существо, как он? Никакого смысла, совершенно никакого смысла.
В этом и состоит смертельная опасность. Сделай я тогда так, как хотел Дэвид, сегодня я бы топил свою печаль в вине и бился бы головой об стенку. Но я этого не сделал, и тогда он отправился на поиски другой игрушки, которую мог бы безнаказанно сломать.
Джеймз скинул с себя покрывало. Сна как не бывало. Хотелось выпить и выкурить сигарету. Чтобы составить компанию Ливи, он снова начал курить, но стремился ограничить себя хотя бы десятью сигаретами в день, даже меньше, если позволяли условия и если он не нервничал, что случалось довольно редко. Тогда он доводил их количество до пяти. Сейчас, чиркнув зажигалкой, он втянул в легкие сигаретный дым, будто едкий его запах мог развеять смертельный смог, наполнивший его душу.
Тревожное состояние не прошло, наоборот, усилилось. Неожиданно в ушах снова зазвучал голос Ладди. Тон его был таким, словно он прощался надолго, навсегда... Господи! Джеймз порывисто потянулся к трубке, но Ладди не оказалось в его двухэтажной нью-йоркской квартире; не было его и в прелестном особняке на Митинг-стрит в его родном городе Чарльстоне, в Южной Калифорнии, равно как и в его доме с шестью спальнями и четырьмя ванными комнатами, расположенном в трехсотах ярдах от пляжа в Саутгемптоне.
Интересно, подумал Джеймз, а можно ли выяснить, откуда ему звонили? На международной телефонной станции обещали попробовать. Ожидая, он нервно курил одну сигарету за другой. Боже мой, энное количество раз нетерпеливо взглядывая на часы, думал он, какая мерзость! Наконец сообщили, что звонили из платного телефонного автомата в одном из баров Сан-Франциско. Он хотел бы туда позвонить? Да, ответил, Джеймз, и срочно.
Наконец его соединили с барменом. Да, какой-то мужчина – в стельку пьяный – действительно заказывал международный разговор. Нет, его сейчас здесь нет. Он кончил свой разговор минут пятнадцать тому назад. Бросил на прилавок несколько купюр – двадцать долларов в виде чаевых произвели на бармена неизгладимое впечатление – и ушел из бара. Нет, бармен не знает, куда он отправился.
Сан-Франциско, подумал Джеймз. Кого мы знаем в Сан-Франциско? Он стал листать свой дубликат толстой, в сафьяновом переплете адресной книжки Ливи. Не очень многих. Благодаря кинематографическим связям Билли большинство знакомых Ливи жили в Лос-Анджелесе, а не в Сан-Франциско. Но зато трое из них вполне заслуживали доверия. Но только что же он им скажет? Что Лоуренс Ладбрук сейчас в их городе и собирается покончить жизнь самоубийством? Нет, во-первых, неизвестно, где точно он находится, во-вторых, может, меня просто насторожил его тон и то, что он сказал несколько минут назад по телефону... Но тогда они захотят знать, что же именно он мне сказал.
А никто не должен знать об этом. Джеймз прикурил от окурка следующую сигарету. Скандала следовало избежать во что бы то ни стало, а здесь явно попахивало сенсацией. Лучше вообще ничего не говорить и не делать. Мог же он ошибиться в своих предположениях? Откуда мне знать, что Ладди, с горя хлебнув лишнего, в данный момент не топит свои печали уже в другом месте? Не могу же я рисковать благополучием многих из-за глупости одного, только потому что мне показался странным его тон. У Ливи и так забот полон рот в связи с Роз и Дианой. А мой рассказ только увеличит и без того тяжкий груз вины и горя, который она взвалила на свои плечи. В конце концов, он же не сказал мне, что действительно собирается покончить с собой. К тому же он здорово наклюкался. А в таком состоянии, жалеючи себя, можно брякнуть что угодно, и Ладди Ладбрук здесь не исключение.
Ты ничего не должен и не можешь предпринять, твердо решил он, без того чтобы не выдать тайн, которым лучше оставаться тайнами. Скорее всего, Ладди дрыхнет сейчас в какой-нибудь гостинице. Завтра, если буду еще беспокоиться, обзвоню всех и выясню, как обстоят дела.
Он снова забрался в свою уже порядком остывшую постель, но из головы никак не шел телефонный разговор, он силился припомнить последние слова Ладди. Что же он сказал? Что-то примерно следующее: «Скажите ей, что я люблю ее... что она была, есть и всегда будет моей путеводной звездой...» Да, именно так. Не была моей путеводной звездой, а всегда будет, а это значит, что в будущем его отношение к ней не изменится. А кончил он так: «Скажите ей, что я очень, очень, очень сожалею...»
Джеймз вздохнул с явным облегчением. Идиот! – обругал он себя. И придет же такое в голову, все эти скоропалительные, совершенно необоснованные выводы.
Он даже облегченно присвистнул от этой утешительной мысли и тотчас погасил свет. Завтра, улыбаясь подумал он, Ладди наверняка перезвонит мне, чтобы извиниться.
На следующее утро позвонил не Ладди, а корреспондент из газеты. Не желает ли леди Банкрофт сделать официальное заявление по поводу своего друга Лоуренса Ладбрука, труп которого был обнаружен в одном из мотелей на Марнет-стрит рядом с пустой бутылкой из-под водки и флаконом секанала, тоже пустым.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Лучший друг девушки - Кауи Вера

Разделы:
1234567891011121314Эпилог

Ваши комментарии
к роману Лучший друг девушки - Кауи Вера



Стоит почитать для разнообразия. Роман длинною в жизнь.
Лучший друг девушки - Кауи ВераЛика
8.08.2012, 20.50








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100