Читать онлайн Я люблю другого, автора - Картленд Барбара, Раздел - Глава вторая в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Я люблю другого - Картленд Барбара бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.21 (Голосов: 75)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Я люблю другого - Картленд Барбара - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Я люблю другого - Картленд Барбара - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Картленд Барбара

Я люблю другого

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава вторая

Весь день после обеда Рекс Рэнсом не мог отделаться от навязчивых мыслей, снова и снова упорно возвращавших его к семье Прентиса, и к Фенеле в особенности.
Ему пришлось проехать почти двадцать миль до своего подразделения, расположившегося в соседнем графстве, и все это время по дороге туда и обратно перед мысленным взором майора стояло милое маленькое личико с большими темными глазами.
«Саймон Прентис… Саймон Прентис…»
Словно заклинание твердил Рэнсом это имя, пытаясь поподробнее припомнить все слухи и сплетни, ходившие в прошлом. В памяти сохранилась масса каких-то обрывков разговоров, случайных событий и сцен, но в целом образ Саймона Прентиса так и не прояснился.
Само собой разумеется, живопись Саймона Прентиса он помнил прекрасно. Его картины оставляли неизгладимое впечатление и были слишком известны, чтобы их можно было забыть.
С точки зрения бульварной прессы Саймон ловко состряпал себе имя на смелых и довольно откровенных портретах рыжих женщин; однако знатоки искусства считали его, что называется, художником «от бога», способным воплотить в своих работах все стороны жизни.
Взять хоть, к примеру, рабочие натюрморты — Рекс Рэнсом припомнил один такой: накрытый закусочный столик перед окошком в Париже, а сквозь стекло виднеется дом напротив, весь в первых бледных проблесках весеннего солнца. Эффект от игры света и теней был просто удивительным.
А вот еще одна работа, тоже пришедшая Рэнсому на ум: ворота монастыря в полдень. Ослепительный солнечный свет на серых камнях, которые, казалось, даже купаясь в горячих лучах, сохраняют суровость и холодную неприступность векового уединения, — это было очень символично!
Нет сомнений, Саймон Прентис — выдающийся талант своего времени, и майор надеялся, что сможет познакомиться с ним.
Кроме того, Рэнсому хотелось узнать историю принадлежащего ему портрета. Что же все-таки заставило женщину на картине смеяться?
Но, как ни спешил майор покинуть лагерь и вернуться в Фор-Гейблз, ему пришлось задержаться дольше обычного. Нашлась куча дел, за всем надо было проследить лично, а вдобавок места, предназначенные для размещения его людей, оказались пока еще не очень-то подходящими для жилья.
Замученный всей чередой этих работ, он не сразу осознал, что уже рулит по длинному, неухоженному проселку, ведущему в Фор-Гейблз.
Сам дом стоял на вершине холма, с которого открывался вид на всю деревню. Задняя часть постройки пряталась под сенью густых деревьев — окраины обширного лесного массива, тянувшегося на целые мили и почти со всех сторон окружавшего Уэтерби-Корт, усадьбу сэра Николаса Коулби.
Майор заглушил мотор и взялся за чемоданы.
Он собирался приехать вместе с денщиком, но время совпало с солдатским ужином, поэтому пришлось договориться, чтобы тот подъехал позже на велосипеде и занялся распаковкой вещей и прочим обустройством своего начальника.
— Дел там для тебя невпроворот, — объявил Рекс денщику. — У них в доме нет прислуги, да и вообще мое вынужденное вторжение весьма в тягость для леди.
Майору показалось, что в глазах подчиненного явственно промелькнуло слабо подавляемое недовольство; впрочем, судить наверняка было трудно.
«Черт ленивый! — выругался про себя майор. — Ничего с ним не станет, поработает немного сверх положенного. Все равно они живут здесь слишком легко и вольготно…»
Рэнсом знал, что начальство ждет от него жесткой дисциплины и строгости по отношению к подчиненным, но майор был к ним требователен ровно настолько же, насколько и к себе самому; в сущности, по сравнению с ними ему иногда приходилось даже покруче.
Порой его приятели-офицеры удивлялись, где же скрыт источник неутомимой активности Рекса Рэнсома: молодой майор буквально оживал в работе и весь так и сиял, если удавалось найти себе еще какое-нибудь занятие, на первый взгляд даже и не очень-то нужное.
Более того, Рекс редко брал увольнительные, причем на отпуска другим, как правило, не скупился.
«Странный парень! — таков был общий приговор среди сослуживцев. — Безусловно, отличный малый, но ни с кем близко не сходится, вот уже шесть месяцев службы позади, а он все такой же замкнутый, как и в первые шесть дней!»
Если Рэнсом и был осведомлен о том, что говорят о нем за глаза, тем не менее все равно не проявлял ни малейшего желания завести близких друзей или завоевать дешевую популярность в своем кругу.
Действительно, он вел себя крайне сдержанно и несколько отстраненно с подчиненными ему офицерами, так что они относились к нему уважительно, но с прохладцей. В присутствии майора они редко позволяли себе шутить или заводили беседы на более или менее интимные темы.
Характерно, что он и сам избегал вечеринок и старался отклонять приглашения под любым предлогом. Было общеизвестно, что если представлялся благовидный предлог не идти в гости, никого при этом не обидев, то майор непременно воспользуется им.
Войдя в холл Фор-Гейблз, Рекс с неожиданным неудовольствием услышал шум голосов и смех, доносящийся из большого помещения, которое Фенела отрекомендовала ему как мастерскую отца.
В глубине души он надеялся вновь застать Фенелу одну и насладиться мирной вечерней беседой, чтобы получше познакомиться с девушкой. И пока он стоял в нерешительности в сумраке холла, дверь мастерской распахнулась и оттуда выпорхнула прелестнейшая из девочек, когда-либо виденных им. Малышка чуть не сбила майора с ног, в темноте сразу не заметив присутствия постороннего.
— Ох, извините! — воскликнула она.
И тут же удивление исчезло с ее лица, она приветливо протянула ладошку.
— А вы, наверно, майор Рэнсом, верно? — прощебетала она. — Фенела предупреждала о вашем приезде. А я — My.
Улыбка ее излучала приветливость и дружелюбие, но Рекс в ответ только стоял и глазел на девочку, машинально пожимая протянутую ему руку.
Вот уж вовсе не ожидал он встретить здесь нечто столь исключительно прелестное, каким было представшее перед ним личико! Конечно, она еще всего лишь ребенок, да и слишком — чисто по-детски — пухленькая: этакая сытая, пушистая маленькая собачка.
В свое время, подумалось ему, эта девочка превратится в сногсшибательную красавицу и определенно с хорошими манерами.
— Проходите, пожалуйста, — пригласила My. — Я сейчас как раз иду за стаканами, папа делает свой коронный коктейль!
— Твой папа дома?! — переспросил Рекс.
— Да, как раз к ленчу приехал, очень неожиданно. Пойдемте я вас познакомлю.
Она ввела его в мастерскую под очередной взрыв смеха, раскатистый, самозабвенный, обрушившийся на вошедших, словно штормовая волна.
Саймон стоял перед камином, широко расставив ноги, с бутылкой джина в одной руке и ручным миксером для коктейлей в другой.
На нем был идеального покроя темно-фиолетовый смокинг, подчеркивавший и без того широкий разворот плеч, а атласные лацканы составляли приятный контраст с золотистой кожей.
Что-то развеселило его, и он, закинув голову, заливисто хохотал.
Не успел Рекс войти в комнату, как сразу же ощутил, что Фенела тоже тут. Она сидела на ручке кресла, поближе к огню, и смотрела на отца снизу вверх с непроницаемым выражением лица, которое Рекс никак не мог разгадать.
И только когда майор уже вплотную приблизился к Саймону, приготовившему руку для дружеского рукопожатия, то заметил женщину, все это время сидевшую спиной к двери. Она уставилась на Прентиса, полуоткрыв рот с ярко накрашенными губами. Тонкие руки женщины, словно в приступе экстаза, обхватывали колени.
— Как поживаете, майор? — приветствовал гостя Саймон. — Дочь уже успела сообщить мне, что вы оказали нам честь, удостоив своим посещением наше скромное жилище! К сожалению, мы счастливы предложить лишь то, что сами имеем, — а это, увы, совсем немного!
— Рекс, вот так сюрприз!
Рэнсом с трудом заставил себя обернуться на знакомый, растягивавший слова голос.
— Как поживаешь, Илейн?
Интересно, заметил ли кто-нибудь из присутствовавших в комнате, что он даже не сделал попытки подать ей руку в знак приветствия?
— О чем разговор! Как всегда — отлично, живу себе в свое удовольствие!
В голосе женщины звучали свирепые нотки, как будто она бросала гостю вызов.
— Так вы знакомы?! — изумился Саймон.
— О да!
Рекс ответил довольно угрюмо, а Илейн подошла к Прентису и взяла его под руку.
— Саймон, милый, — заявила она, — кто же это только додумался когда-то сказать, что наш мир на удивление тесен? Этот мудрец был тысячу раз прав! И если раньше я сомневалась в подобной истине, то сейчас мои сомнения развеялись окончательно, потому что мы с Рексом старинные друзья… и еще более давние враги, должна признаться, поскольку во время последней нашей встречи он высказал страстное пожелание вновь никогда больше не видеть меня!
— Что ж, видно, его молитва не была услышана, — заметил Саймон. — Хотя, с другой стороны, зная тебя, я глубоко убежден, что его желание имело под собой весьма веские основания!
Илейн рассмеялась, но весьма невеселым смехом.
— И он так думал, — сказала она с ударением на глаголе. — Видишь ли, он просто-напросто проинформировал меня о своем намерении развестись со мной.
Если Рекс Рэнсом и почувствовал некоторую неловкость, то не подал виду.
— Не думаю, Илейн, чтобы наши личные дела представляли какой-либо интерес для окружающих, — произнес он. — Кроме того, все это давным-давно отошло в прошлое. Если вы позволите, сэр, то перед обедом я хотел бы помыться.
— Конечно! — откликнулся Саймон. — Дорогу знаете? Наверх подниматься не надо, сразу сбоку от входной двери есть туалетная комната.
— Спасибо.
Рэнсом удалился, ступая неторопливо и уверенно. Выходя, он услышал визгливый, с истерическими нотками смех Илейн.
— Боже правый, Илейн! — обратился к ней художник. — Неужели стоило тащиться в такую даль, чтобы нос к носу столкнуться с частичкой своего прошлого?
— Выходит, так, — отвечала Илейн. — Ей-богу, Саймон, уж где-где, но в этой глухой дыре я меньше всего ожидала встретить Рекса! Думала, он все еще за границей. У него когда-то была ферма в Кении.
— Что ж, значит, он вернулся, — подытожил Саймон, — и гостит в моем доме. Видишь, Фенела, что бывает, когда пытаешься верой и правдой служить королю и отечеству!
— Пойду приготовлю обед, — сказала Фенела. — Мне коктейля не надо, не хочется.
И она тоже ушла, а Илейн проводила ее долгим взглядом, после чего обернулась к Саймону с какой-то подозрительной усмешкой.
— Кажется, твоя дочь, Саймон, не очень-то меня жалует.
— Ну и хорошо, — пожал плечами Саймон. — Я не для того тебя сюда привез, чтобы ты с ней дружбу водила.
Что-то в его голосе подсказало Илейн, что разговор лучше не продолжать.
Прентис слегка потрепал ее по щеке и отвернулся. Илейн почувствовала себя неловко, в этот момент менее, чем когда-либо, понимая его состояние. Но прежде чем она успела что-нибудь выяснить, в дверь вошла My со стаканами в руках, а следом показался и Рекс.
— А вот и мы, — объявила My. — Прости, что задержалась, но удалось найти всего три.
— Рэнсом, хотите коктейль? — предложил Прентис.
— Спасибо.
Майор взял протянутый Саймоном стакан и понес его к камину, где сидела Илейн.
— Разрешите угостить? — сказал он с оттенком насмешливой вежливости.
На миг в ее взгляде вспыхнула застарелая вражда, впрочем, тут же сменившаяся любезной улыбкой.
— Спасибо, Рекс. Как в добрые старые времена, когда ты ухаживал за мной.
— Да уж, ты любишь, чтобы за тобой ухаживали, Илейн, — ответил он.
Она заметила, что в тоне мужа нет и следа былой горечи, только спокойное удивление, и это взбесило ее больше, чем любые злобные выпады с его стороны.
Нет, после стольких лет положительно невыносимо видеть Рекса вот таким — столь неприступным, столь уверенным в себе, столь… ох, она никак не могла подобрать подходящего определения!
Интересно, что у него на уме?
Помнит ли он ту дикую, безумную сцену, которую закатил ей, обнаружив измену? Она тогда думала, что настал ее последний час, верила, что Рекс готов на убийство. Потом, после ухода мужа, поняла, что живет под гнетом постоянного физического страха — боязни быть убитой, убитой человеком, который слишком сильно любил ее.
Каким же странным все это представляется сейчас, и как же глупо было с ее стороны позволить ему узнать правду. Потеряв мужа, она потеряла многое, очень многое… слишком многое.
Прежде всего Рэнсом был богат, а за годы, последовавшие после разрыва с ним, ей не раз приходилось страдать от нищеты, отчего в душе постоянно разрастался страх перед будущим, когда красота увянет окончательно…


— О, сэр Николас — просто прелесть, он мне так понравился!
My сидела в постели, наблюдая, как раздевается Фенела, и взирая на мир, словно девчушка с обложки американского журнала, рекламирующего новую модель матрасов или постельных принадлежностей.
Белые подушки служили прекрасным фоном для живых красок ее личика, а нежная голубизна ночной рубашки (пускай и старенькой, застиранной) оттеняла белизну кожи и нежные, мягкие очертания тела подростка.
— Он ведет себя очень робко, — продолжала Фенела, — но его смущение вполне понятно; еще бы, против своей воли оказаться вдруг среди такой семейки, как наша, — более тяжкого испытания для порядочного мальчика и не придумаешь!
My засмеялась.
— А мне — честное слово! — было его страшно жаль, когда майор Рэнсом сказал: «Ну разумеется, здесь все — ваши хорошие знакомые», а он вынужден был признаться, что вообще никого из нас не знает!
— Бедный сэр Николас! — вздохнула Фенела. — Я уверена, что он незаслуженно обойден судьбой. Говорят, бедняга и пикнуть не смеет в присутствии своей матушки.
— Интересно, а он ей признался, что был у нас?
— Думаю, что нет.
Фенела поднялась из-за туалетного столика, потушила свет, широко распахнула окна и в темноте ощупью пробралась к своей постели.
— Ужасно поздно, — заметила она. — My, ты завтра не выспишься.
— Ерунда, — откликнулась My. — Мне давно уже не было так здорово… и вообще — ох! — я хотела о многом расспросить тебя.
— Давай отложим до завтра, — предложила Фенела. — Я спать хочу. Спокойной ночи, моя хорошая.
— Спокойной ночи, Фенела.
My минуту-другую поворочалась с боку на бок, и вскоре до Фенелы донеслось ее ровное дыхание: сестра заснула так крепко и безмятежно, как спят утомившиеся подростки.
Но, несмотря на благие намерения, самой Фенеле не спалось. Она лежала, думала, вспоминала многочисленные события прошедшего дня.
Невольно перебрала в памяти весь разговор, слово за словом восстанавливая тот момент, когда заметила в дверях майора Рэнсома и услышала голос отца, обращающегося к постояльцу.
А еще тот момент, когда она впервые увидела Илейн, такую красивую, утонченную и тем не менее откровенно холодную и враждебную. Просто не верится, что когда-то они с Рексом Рэнсомом могли быть мужем и женой!
И что это за странная игра случая — такая неожиданная и драматичная встреча!
Не в обиде ли Рекс Рэнсом на Саймона? Но Фенела знала ответ на этот вопрос уже прежде, чем задала его: трудно себе представить, чтобы человек вел себя более спокойно, раскованно и непринужденно-доброжелательно, чем майор Рэнсом на протяжении всего сегодняшнего вечера.
Сначала Фенела ожидала, что он будет отмалчиваться; вид у майора сначала был очень отчужденный, даже какой-то подавленный. Но за обедом майора как подменили.
Он смешил всех без передышки, даже Илейн не могла удержаться, хотя порой пыталась поддеть его кое-какими колкими замечаниями, скрытое значение которых было понятно лишь им двоим.
Но инстинктивно Фенела чувствовала, что Илейн так и не удалось уязвить человека, бывшего когда-то ее мужем.
Девушка обдумывала прошлое Саймона — вереницу юных, пылких, чувственных рыжеволосых женщин, которые приходили и уходили одна за другой.
«Забавно, насколько они были ничем не примечательны!» — подумала Фенела.
Трудно было вспомнить какие-нибудь подробности, даже их имена: настоящий калейдоскоп рыжих голов, ловко подкрашенных темных теней или пунцовых губ на белых лицах, которые оказывались гораздо более выразительными на холсте, чем в реальной жизни.
Критики утверждали, что Саймон всегда приукрашивает свои модели; верно в этом было то, что он придавал им черты индивидуальности, которых на самом деле они были начисто лишены.
Но Илейн чем-то отличалась от них — Фенела инстинктивно почувствовала это даже после столь короткого знакомства. Впрочем, девушка все-таки не была уверена твердо, что выделила бы и ее из череды прочих, не окажись вдруг в доме дополнительного фактора в лице Рекса Рэнсома…
«Он мне нравится», — призналась она самой себе.
И внезапно приятная теплота разлилась по ее телу при воспоминании, как он улыбался ей, что говорил, весь вечер обращаясь, в сущности, к ней одной.
Мелочи, совсем пустяковые мелочи, настолько ничтожные, что удивительно, как это она с такой ясностью запомнила каждую из них! Каждое слово, каждую интонацию, с которой оно произносилось…
А еще она припомнила — вернее, все еще чувствовала — прикосновение его руки, уверенной, сильной, тяжелой, когда он желал ей спокойной ночи.
«И еще он добрый», — подумала Фенела.
Она вспомнила, как Рэнсом помог освоиться за столом юному сэру Николасу Коулби.
Ведь в самом деле, вот так неожиданно очутиться в их доме — это довольно неловкая ситуация для молодого человека.
Он пришел в точности, как и обещал, в обед, но из-за гвалта, стоявшего в мастерской, никто не услышал дверного колокольчика.
Вот и пришлось сэру Николасу дожидаться под дверью, пока Нэнни, недовольная, что ее побеспокоили, не спустилась медленно из дальней половины вниз и не впустила гостя.
Она пригласила сэра Николаса войти и оставила стоять в холле, а сама в своей обычной резковатой манере рывком распахнула двери мастерской и обрывисто бросила: «Тут майора Рэнсома спрашивают».
Только Фенела сразу же догадалась, кто пришел.
— Простите, майор, — сказала она, — я совсем забыла: сегодня днем заходил сэр Николас Коулби. Он очень хотел поговорить с вами и обещал вернуться вечером.
— А! Я знаю, в чем дело, — сказал Рэнсом, вставая. — Жаль, что заставил его дважды совершить нелегкую поездку.
Майор встал и подошел к двери.
— Обязательно проводите его в маленькую гостиную! — крикнула вслед Фенела.
Он ее уже не слышал и через минуту-другую ввел сэра Николаса в мастерскую.
Фенела терялась в догадках, как юноша воспримет свое появление в комнате, из которой его мать в ужасе бежала много лет назад, чтобы никогда больше сюда не возвращаться.
«Да уж… думаю, он не обманулся в своих ожиданиях!» — подумала Фенела, смерив взглядом Илейн, все еще наряженную в белое платье с глубочайшим декольте, в котором она позировала Саймону. В ладонях Илейн сжимала, согревая, огромный фужер с бренди.
Саймон в этот момент вел спор на какую-то анатомическую тему, и несколько набросков обнаженных женщин валялось на софе рядом с ним, а он, полусидя-полулежа, лениво посасывал сигару.
«Должно быть, со стороны мы кажемся страшно богемной компанией», — рассуждала Фенела, но вдруг до нее дошло, что сэр Николас действительно смотрит во все глаза… но только вовсе не на Илейн или Саймона, а на My!
«Еще бы, при первом же взгляде на нее просто дух захватывает!» — мысленно усмехнулась Фенела, хорошо зная, что сегодня My особенно принарядилась ради гостя — майора Рэнсома.
Посторонний за обедом — это же из ряда вон выходящее событие для Фор-Гейблз! По этому случаю на My красовалось модное зеленое бархатное платье; Фенела сшила его для сестры из каких-то портьер, в незапамятные времена служивших Саймону драпировками для картин.
Платье делало девочку взрослее, выше, стройнее, скрывая полноту, так что малышка My выглядела просто очаровательно.
После церемонии первого знакомства и заикающихся извинений сэра Николаса атмосфера всеобщей неловкости постепенно развеялась, и вскоре все уже дружно болтали, усевшись у камина.
Саймон, у которого наступила одна из тех светлых минут, когда он имел возможность говорить при публике, неважно какой, лишь бы слушали, тем не менее ни разу не попытался спровоцировать собеседников на спор, как это обычно с ним случалось в разговорах с местными жителями.
«Ах, если бы так было всегда!» — поймала себя на заветной мысли Фенела.
Она взглянула на My, целиком увлеченную бурным разговором, и, услышав ее смех — такой звонкий и такой счастливо-заливистый, — внезапно ощутила острый укол жалости и тревоги. Бедняжка My! Она всегда так болезненно воспринимала враждебное отношение окружающих.
Ах, как была бы счастлива My, будь она дочерью какого-нибудь всеми уважаемого сельского жителя!
Приглашения на вечеринки, девичьи посиделки, местные соревнования по теннису!
Она бы могла копить понемножку и потом к охотничьему балу сшить себе новое платье, а потом целый год томиться страстным ожиданием очередных каникул, которые можно будет провести на море или еще в каком-нибудь изумительном местечке, где всегда собирается молодежь из порядочных семей…
О, My сумела бы насладиться в полной мере каждой секундой такой жизни, не прося у судьбы большего, чем хороший юмор, доброта и внимание окружающих (ведь она так молода и отнюдь не лишена привлекательности!); а чего еще, спрашивается, желать девушке, как не прочного положения в узком дружеском кругу?
В самом деле, как мало нужно для счастья, и вот именно этого-то, как назло, My никогда и не видать!
Фенела невольно вздохнула в лад своим мыслям и немедленно услышала обращенный к ней вопрос Рекса Рэнсома:
— Что вас так беспокоит? Поделитесь со мной, пожалуйста. Знаете, говорят: «Ум хорошо, а два лучше».
Фенела улыбнулась в ответ.
— Я представляла себе будущее.
— О, не слишком-то мудро, согласитесь!
— Вы вправду так думаете? — недоверчиво переспросила Фенела. — А я-то думала, что вы чрезвычайно практичный человек, из тех, что всегда все планируют заранее и уж непременно страхуют свою жизнь.
— Неужели я действительно кажусь таким занудой?! — воскликнул он и заставил девушку взять свои слова обратно.
Первым засобирался домой сэр Николас Коулби, разбив так славно засидевшуюся у огня компанию.
— Пожалуйста, прошу меня простить, — в своей обычно смущенной, запинающейся манере заговорил он, — но… но, кажется, мне пора домой.
— О, мой мальчик, заходите еще, если будете рядом, — великодушно пригласил Саймон. — Мы всегда будем рады вас видеть!
— Как это любезно с вашей стороны, сэр.
— О, добро пожаловать, я очень люблю гостей, тем более что здесь, в этой глуши, главная беда — жуткая скука.
— Рада, что ты отважился признать это, — не преминула вставить Илейн.
— Брось, тебе ли жаловаться! — оборвал ее Саймон. — Не успела ты приехать, как в первый же вечер в Фор-Гейблз пожаловали два чудесных молодых человека, — радуйся.
— Боюсь только, что Рекс не подходит ни под категорию «молодой», ни «чудесный», — опять не утерпела Илейн. — А вот сэр Николас, напротив, очень даже подходит.
И она протянула юноше руку, ослепив пленительной улыбкой и не менее чарующим взором.
Коулби распрощался за руку со всеми по очереди, заикаясь, пробормотал слова благодарности Фенеле, после чего Рекс Рэнсом проводил его до входной двери.
— А теперь пора спать, — заявила Фенела, полагая, что строгость нужна ради блага самой My.
Не стоит ребенку засиживаться допоздна… однако как тут уйдешь? Кажется, Саймон не шутил, когда протестующе завопил:
— Глупости! Не так уж часто я приезжаю. Можно разок нарушить все правила и режим!
— Ладно, если только утром ты обещаешь успокоить Нэнни, — согласилась Фенела, — и не раздражаться, когда твой завтрак будет готов не раньше полудня.
— Я сам о себе позабочусь, — пообещал Саймон, сделав вид, что обиделся на грубоватый смех присутствующих.
— Ага, только дом не спали! — веселилась My. — Помнишь, как ты оставил всю ночь кипятиться свои кисти, и как рассердилась Нэнни, обнаружив, что ты воспользовался ее кастрюлькой для молока?
В комнату вернулся Рэкс Рэнсом и сел у огня.
— Весьма достойный молодой человек, — заметил он. — Он сделал все, что было в его силах, чтобы помочь мне, и даже больше, чем я просил.
— А я бы так хотела побывать в Уэтерби-Корт! — неожиданно заявила My. — Наверно, это удивительный дом, ужасно старинный!
— Разве вы никогда там не были? — удивился Рэнсом.
— Вряд ли нас когда-нибудь пригласят, — тоскливо ответила девочка.
— Но почему же? — опрометчиво вырвалось у Рэкса.
Помявшись с минуту, My сказала-таки правду.
— Неужели не понятно? Здесь с нами никто не знается. Вот почему мои одноклассницы скорее умрут, чем пригласят меня в гости. Меня бы и из школы давно выгнали, да уж недолго учиться осталось. И, поверьте, для всех будет настоящий праздник, когда они наконец со мной распрощаются.
My говорила с неожиданной горечью, от которой щемило сердце. Повисло тяжелое молчание, потом Саймон, встав с софы и замерев перед огнем, сказал:
— Милое мое дитя, если ты собираешься огорчаться из-за любого слова, сказанного каждым придурком, то будешь крайне несчастна всю свою жизнь. Тебе выпала честь — да-да, именно честь! — родиться в образованной, интеллигентной семье! Чего же тебе еще?
— Много чего! — с жаром откликнулась My.
Тут Фенела подалась вперед и успокаивающе накрыла ладонью ручку My, стараясь остановить слова, готовые сорваться с губ сестры.
— Бесполезно, My, — сказала девушка. — Папа все равно нам ничем не поможет, ты только взбесишь его еще больше.
— Что ты мелешь чепуху! — сказал Саймон. — С чего это мне вдруг беситься, а? Пусть ребенок говорит что вздумается!
Он был в самом лучшем расположении духа, но Фенела хорошо знала, как мало требуется, чтобы вывести его из себя и превратить спокойное добродушие в бешеную ярость. Фенела сплела свои пальцы с пальчиками My и многозначительно сжала их.
— Все нормально, Саймон, — сказала она. — Не обращай внимания, просто жизнь здесь у нас скучная и порой приедается. Лучше пойди скорее закончи свою новую картину. Может быть, тогда мы с My сможем прокатиться в Лондон.


Лежа в темноте, Фенела думала об Илейн. Несомненно, та была влюблена в Саймона, однако, поскольку ситуация такая случалась не впервые, девушка надеялась, что Саймон не испытывает к своей подруге подлинного интереса.
Тем не менее за вечер случилось кое-что, заставившее Фенелу не на шутку задуматься.
Когда Илейн разгуливала по мастерской, один из браслетов с ее запястья свалился на пол. Она подняла его с возгласом досады.
— Опять эта застежка, Саймон! — раздраженно сказала Илейн. — Я же говорила тебе, что она слабая, а ты не захотел дожидаться, пока заменят!
Браслет был изумительный, Фенела заметила бриллианты и пару-другую маленьких, но отличных изумрудов, оправленных в платину. Некоторое время Фенела просто не находила себе места от гнева и забилась в дальний угол комнаты, чтобы унять свои чувства.
Так вот почему в последнее время Саймон прекратил посылать им деньги! Вот почему они были вынуждены унижаться все больше и больше, выпрашивая кредиты в окрестных лавчонках… вот почему Нэнни сидит без жалованья и всем им приходится обходиться без приличной новой одежды, даже обувь купить они себе позволить не могут, даже чулки — а ведь это уж для них с My просто вещи первой необходимости!
Какое-то мгновение Фенела дрожала, готовая, как и My, разразиться яростной речью.
Но потом нечто тяжелое и решительное родилось в ее сознании и вытеснило последние крохи детского обожания и восторга перед отцом. Он перестал быть для нее чем-то вроде бога, окруженного боязливым почитанием, а превратился в обычного человека.
«Я заставлю его закончить картину! — сказала себе Фенела. — И заберу все деньги для детей, все, до последнего пенни!»


— Слушай, там скандал назревает, — выпалила My, врываясь в комнату, где Фенела гладила белье.
— Скандал? — удивилась Фенела.
— Да, между Илейн и папой… Ох, прошу прощения, надо говорить Саймон! Правда смешно звать его по имени? Мне все время кажется, что за такую наглость Нэнни меня непременно в угол поставит или спать раньше времени отправит.
Фенела отставила утюг.
— Что значит — скандал? — переспросила она.
— Ну, только я хотела войти в мастерскую, как их услышала, — отвечала My. — Знаешь, по-моему, и тебе было слышно, как они сцепились. Ругаются на чем свет стоит!
В голосе My звучало откровенное облегчение, но Фенела ответила как можно более укоризненно:
— Надеюсь, ты ошиблась.
— Нет, нет, не ошиблась, и ты это сама знаешь. — заупрямилась My, усаживаясь на низкую скамеечку возле окна и поджимая под себя ноги. — Слушай, Фенела, что я решила!
— Ну, что?
Тон My сменился на крайне серьезный, но Фенела уже давно привыкла к внезапным переменам в настроении сестры.
— Когда я вырасту, — заявила My, — то выйду замуж за очень важного и всеми-всеми уважаемого человека, за кого-нибудь вроде сэра Николаса Коулби. И никогда не допущу, чтобы мои дети знали в жизни подлости и унижения.
Фенела улыбнулась — она просто не смогла сдержать улыбки! У My была привычка изрекать самые избитые истины таким тоном, словно она лично только что открыла их.
— Что ж, намерения у тебя просто великолепные.
My быстро обернулась и впилась взглядом в сестру.
— Но это еще не все! — свирепо провозгласила она. — Я никогда не позову папу в гости — никогда, никогда! Я позабуду всех своих родных, кроме тебя, Фенела; тебя я всегда буду любить, честное слово!
— Спасибо тебе огромное, но к тому времени ты и во мне, может быть, разочаруешься.
— Нет-нет, не разочаруюсь никогда! — с обожанием воскликнула My. — Но знаешь что, Фенела? Я боюсь…
— Чего?
— Что ты будешь смеяться надо мной.
— Не буду, обещаю, — сказала Фенела. — Истинный крест!
Это старинное словечко, когда-то впервые занесенное в дом Реймондом, прижилось и до сих пор бытовало среди них.
— Честное слово?
— Честное слово, — торжественно подтвердила Фенела.
— Ну, понимаешь, — пролепетала My, — я боюсь, что я вырасту человеком… ну-у… дурного тона.
Только с большим трудом Фенеле удалось сдержать свое обещание и не расхохотаться. My говорила с убийственной серьезностью, но как же трудно было представить ее кем-то, кроме самой что ни на есть раскрасавицы! Однако с неожиданной болью душевной Фенела почувствовала, что именно имеет в виду My.
Многие ли женщины из виденных ею за последние годы в их же собственном доме были существами не дурного тона? А в школе девочка научилась понимать разницу между ними и матерями и сестрами своих одноклассниц.
— Но, по-моему, тебе не о чем беспокоиться, — произнесла Фенела.
— Слушай, но ведь наша мама не была… — My замялась, — такой, как Илейн и все остальные, с которыми водится теперь Саймон?
— Точно знаю, что не была. Ты только взгляни на ее фотографии и на портреты, сделанные Саймоном!
С минуту сестры помолчали, вспоминая картину, которую любили больше всего, но которую Саймон просто не мог видеть.
Однажды они уже совсем было испугались, что Саймон ее продаст, да и Айниз ненавидела это полотно со страшной силой, впрочем, по совсем иной, чем их отец, причине. Вот Нэнни и забрала портрет, повесила в своей собственной комнате — крохотной комнатушке наверху, в мансарде.
Она больше не спала там, проводя ночи у детей в спальне, но хранила в мансарде все свои личные вещи и «сокровища», собранные за долгие годы службы.
Дверь туда всегда была на замке, и хотя об этом вслух никогда не говорилось, но дети знали, что запирается она от их отца на случай, если в припадке безумия он захочет забрать и уничтожить картину.
Полотно висело на единственной вертикальной стене комнатушки, отчего та казалась еще теснее, потому что по размерам картина явно не соответствовала помещению: рама всего на несколько дюймов не доставала до пола. И каждый раз, когда дети заходили в комнату, у них возникало ощущение, что они вступают в святилище.
Саймон написал Эрлайн очень просто и — по сравнению с его обычной манерой — очень традиционно. В этой картине не было никаких тайн, никаких находок, кроме его собственной души художника, ибо он писал женщину, которую любил.
Эрлайн сидела на лужайке на фоне довольно-таки символически изображенного дерева. Синева неба была едва намечена, потому что пространство картины заполнял солнечный свет, превращая все вокруг в ожившее золото.
Эрлайн слегка улыбалась, и в улыбке ее читались глубокий покой и счастье.
Детям всегда казалось, что она смотрит прямо на них, одаривая их материнской лаской и теплом, любовью и заботой, которой им всегда так не хватало за годы сиротства. Эрлайн была, несомненно, красива, но и Фенела, и My чувствовали, что дело не только в красоте, проступало в ее облике еще нечто — достоинство и благородство породы. Она в избытке обладала всеми свойствами, которые ее дети мечтали видеть в своих родителях и которые, к их глубокому прискорбию, начисто отсутствовали в кругу, где вращался их отец.
Как будто прочитав мысли сестры, My вдруг сказала:
— Как ты думаешь, Фенела, когда кто-нибудь видит нас впервые и не знает о нас ничего, примет ли он нас за настоящих леди или нет?
— Примет, конечно, — и сомневаться нечего! — уверенно ответила Фенела.
Вопрос сестры ее встревожил. Что за мысли побудили My задать его?
Сама Фенела тоже не раз в душе восставала против их отверженного положения среди людей, против отношения окружающих, но вслух выражать свой протест дано было только маленькой My, открыто высказывающей чувства, от которых страдала и Фенела, но о которых никогда не решалась говорить.
— Вот и хорошо! — просто отреагировала My.
— Тем более что происхождение — это еще не все, — продолжала старшая сестра. — Очень важно, что ты сама из себя сделаешь.
— Ну да, вот Илейн, например, — проявив неожиданную догадливость, подхватила My.
— Допустим.
— Ох, я так надеюсь, что она у нас долго не задержится! — вырвалось у My.
Серьезность вдруг слетела с нее, и проказливая улыбка заплясала на губах девочки.
— А я слышала, как она ругалась на папу самыми последними словами! Кажется, она его жутко ненавидит.
— Ну, тогда я надеюсь, что Саймон уже ушел закончить свою картину, — заметила Фенела, теперь уже не на шутку обеспокоенная.
Накануне заезжал мистер Боггис, трепещущий от волнения при одной мысли, что наконец-то после столь долгого и томительного перерыва в руки ему плывет картина работы самого Саймона Прентиса!
— Ох, как же вы напоминаете вашу матушку! — воскликнул он, глядя на Фенелу перед тем, как встретить у парадного крыльца такси, которое должно было увезти его обратно на станцию.
— Вы не представляете, как я рада это слышать! Для меня ничего не может быть приятнее ваших слов, — ответила Фенела. — Но чем же я так похожа?
— Вы унаследовали ее деловые качества, — признался мистер Боггис. — Она всегда брала на себя финансовую сторону… Ну, скажем, деятельности вашего отца.
— Как только картина будет окончена, я вам позвоню, — пообещала Фенела.
Не позволяйте никому прикасаться к ней или передвигать с места, пока не приедет мой человек и не упакует ее, — распорядился мистер Боггис.
— Не волнуйтесь, глаз с нее не спущу! — заверила Фенела. — И еще одно, мистер Боггис… остальную сумму вы ведь вышлете на мое имя, хорошо?
— Похоже, ваш отец будет не против, — с легким сомнением сказал мистер Боггис, — хотя так не принято, честно говоря. Вот если вы сумеете получить от него письменное распоряжение на этот счет, то я был бы просто счастлив исполнить вашу просьбу!
— О, сделайте милость, мистер Боггис! Вы же знаете моего отца!
— Да уж, знаю — что верно, то верно!
Фенеле почудилось, что мистер Боггис бросил на нее взгляд, исполненный искренней симпатии, прежде чем приподнял над седеющей головой старомодную фетровую шляпу и исчез в темной утробе старомодного такси.
Девушка, все еще в душе опасавшаяся, что основную сумму за картину ей получить не удастся, тем не менее уже стала обладательницей аванса в пятьсот фунтов.
— Если только сумеем забрать и остальные деньги, — внезапно сказала Фенела, — то мы с тобой, My, съездим отдохнуть. Ну и что, что война? Какая разница!
Голос Фенелы звучал оптимистично, однако в душе ее затаился страх: а что, если картина вообще не будет завершена?
Волнение повлекло Фенелу к двери и заставило распахнуть ее. Девушка выглянула в коридор, прислушалась, но ничего не услышала.
— Сейчас они вроде успокоились, — сообщила она. — Боюсь, ты все преувеличила.
— Да нет же, говорю тебе! — возмутилась My. — Илейн ругалась, как матрос! Сказать, что она говорила?
— Нет, лучше не надо, — решительно отказалась Фенела. — На твоем месте я бы немедленно забыла услышанное.
— Ничему новому для себя я от нее не научилась, не бойся! Ну не будь такой строгой, Фенела; порой слушаешь тебя — ну будто тетка престарелая какая-нибудь, лет шестидесяти трех, не меньше!
— Да откуда тебе знать, глупышка, как ведут себя престарелые тетушки?
— Как — откуда? Достаточно на других посмотреть, то есть на чужих теток! Слушай, Фенела, а ты когда-нибудь думала, как выглядят наши собственные родственники?
— Да, частенько, — чистосердечно призналась Фенела. — Но так ни до чего определенного и не додумалась.
— А я, знаешь, твердо решила: напишу им и попрошусь в гости, — заявила My.
Ox, My, ни в коем случае! — всполошилась Фенела, цепенея от ужаса при одной мысли о подобном поступке. — Уж не говорю, что это будет страшно некрасиво по отношению к папе! Кроме того, если бы они действительно интересовались нами, то давным-давно сами бы сделали первый шаг к знакомству.
— Ага, вот потому-то я до сих пор и не писала им, — подхватила My. — По-моему, это жуткое свинство с их стороны — ни разу даже не попытаться хотя бы взглянуть на нас! Они, пожалуй, хотят, чтобы мы пожинали то, что посеяла наша мамочка!
Фенела расхохоталась.
— А не кажется ли тебе, что мы сами делаем из себя посмешище? Знаешь, мы и не заметили, как у нас с тобой развился настоящий комплекс на этой почве.
— Ну, не знаю… — пожала плечами My. — Мы же все равно не похожи на других людей. А как бы я хотела стать самой рядовой девчонкой, как все в нашей школе.
Ох, видела бы ты нашу директрису, когда чьи-нибудь мамаши являются в школу! Пускай они тупые уродины, но она прямо готова наизнанку вывернуться, чтобы им угодить, особенно знатным всяким, с титулом…
— Милая моя, тебе ничего не остается, как выйти замуж за герцога, тогда все будут суетиться вокруг твоей особы, а ты только знай себе командуй!
— О, как бы это было здорово! Ой, Фенела, открыть тебе один секрет?
Однако что там собиралась поведать сестре My, навеки осталось тайной, ибо в этот момент снизу, из холла, раздался свирепый вопль Саймона:
— Фенела! Фенела!!!
— Что такое? — всполошилась Фенела, распахнув дверь и сбегая к нему.
— Дай бинт, йод или что-нибудь!
Он вытянул вперед руку, и дочь увидела на запястье глубокий порез, обильно кровоточащий.
— Что ты с собой сделал?! — изумилась она.
И, не дожидаясь ответа, бросилась наверх, в детскую, где в аптечке над раковиной Нэнни хранила все необходимое для первой медицинской помощи.
В один миг девушка схватила йод, ножницы, бинт и вату. Саймон внизу, в холле, ожидал ее возвращения.
— Пойдем лучше в туалет, — предложила дочь. — Вдруг рана грязная — я промою.
— Чистая она, не надо.
— Ну как это тебя только угораздило?!
— Это не меня. Это дьявол Илейн… Еле-еле удалось перехватить ее руку, а то всадила бы лезвие мне в самую грудь!
— Боже мой! — вскричала Фенела. — Да что с ней творится такое?! С чего бы это вдруг?!
Так, рассердилась на меня малость, — отвечал Саймон с обезоруживающей улыбкой. — Портретик ей не понравился…
— А что там такого плохого?
— Ничего там такого плохого нет. Просто не понравился, и все. Хотела исполосовать холст на куски, да я не дал — вот и повернула оружие против меня.
— Картина окончена?
— Практически да. Еще парочку часов — платье кое-где отделать, — и хватит.
— Что ж, я никому не позволю испортить картину, — с мрачной решимостью объявила Фенела. — Она моя, Саймон. Ведь ты же обещал, правда?
— Ну, тебе придется изрядно попотеть, чтобы заполучить ее: Илейн пойдет на все ради ее уничтожения, ни перед чем не остановится, даже если придется весь дом спалить…
— Да что ты там такое нарисовал?! — не выдержала Фенела.
Она закончила бинтовать его запястье и уже собралась было отнести все вещи наверх.
— Хочу посмотреть на нее.
— Тогда пошли.
Девушка догадывалась, что отец отколол какую-то шутку, немало его позабавившую, и скорее поспешила в мастерскую. Илейн нигде не было видно, зато картина стояла на мольберте — целая и невредимая. Фенела подошла к ней и буквально остолбенела… Это было жестоко, почти зверски жестоко, хотя так тонко и умно написать портрет мог только Саймон Прентис.
Чем больше она смотрела, тем яснее понимала, что Саймон это задумал с самого начала: и дочь задавалась (в который уже раз!) мучительнейшим вопросом: что же за человек такой ее отец?!
— Ну, что скажешь? — спросил через плечо дочери Саймон.
Фенела перевела дух:
— Восхитительно… но, Саймон, как только тебе пришло в голову?!.
— Да так вот, ни с того ни с сего, вдруг и пришло, — невозмутимо ответил художник.
Фенела вдруг заметила, что отец ее счастлив до умопомрачения и крайне доволен собой: вылитый мальчишка, которому удалось ловко провести кого-нибудь!
Фенела подумала, что и в самом деле уж Илейн-то досталось не на шутку! И если Саймон хотел одержать над ней верх, то это ему несомненно удалось. Женщина сидела на картине почти спиной к зрителю, глядясь в створку трельяжа. Потрясающей красоты волосы рассыпались по плечам, червонное золото локонов особенно искусно перекликалось с золоченой рамой зеркал и купидонами, приподнимающими завитки резных лент над центральной частью.
Мягкий свет лился откуда-то из глубины картины, оттеняя стул и столик, высекая блики на округлостях ножек и старинной резьбе. Но что это все значило по сравнению с изображением лица женщины, смотрящейся в зеркало.
Она была красива, никто не стал бы этого отрицать, но увядающей, обреченной красотой…
Саймону, с его удивительным чутьем художника, удалось одновременно превознести красоту Илейн и — уничтожить ее!
Прентис написал свою подругу гораздо более привлекательной, чем она была на самом деле, а потом все испортил всего несколькими мазками кисти, после чего в выражении лица женщины явственно проступили страх и отчаяние.
Стоило только взглянуть на картину — и вы почти физически ощущали то же самое, что приходилось переживать Илейн, наблюдая, как исчезает ее красота, как старость, подобно тяжкому недугу, посягает на прелесть ее женской плоти.
Замечалось что-то глубоко усталое, пожилое в ссутулившемся, погрузневшем теле.
Никаких слов не хватит, чтобы описать, как Саймону удалось схватить и отразить на холсте в одном-единственном портрете целую трагедию уходящей юности, уходящей от женщины, для которой молодость и красота значили слишком много; тем не менее Саймону это блестяще удалось!
Казалось, еще чуть-чуть — и различишь крошечные морщинки, начинающие образовываться в уголках глаз, загрубевшую линию подбородка и шею, потерявшую свою упругую округлость. Да, это была картина, при виде которой не одна женщина вздрогнет от ужаса, однако в то же время это была картина, которая не могла не привлечь, не приковать внимания зрителя!
Впервые за все время пребывания Илейн в их доме Фенела испытала к ней искренний душевный порыв. Девушка жалела гостью, жалела со всей силой чувств, на какие только была способна. Она понимала, как прискорбно много значит для Илейн случившееся.
Ведь с этой минуты не только сама Илейн не сможет спокойно смотреться в зеркало, не вызывая у себя горьких воспоминаний о картине, но и друзья ее запомнят этот портрет навсегда. Такие вещи ничем не загладить, не искупить; никому не дано забыть — вот он, портрет умирающей юности, созданный рукой Саймона Прентиса!
И неудивительно, что Илейн пыталась уничтожить вещь, ранившую ее и уязвившую больше, чем что-либо на свете.
— Где она? — спросила у отца Фенела.
— Наверху. Вещи пакует, наверное. Фенела внимательно взглянула на него.
— И тебе все равно? — спокойным голосом осведомилась она.
Саймон пожал плечами:
— А какая мне, собственно, разница?
— По-моему, она в тебя влюблена…
— О, эта особа из того разряда людей, которые за всю жизнь были влюблены исключительно в одну персону, — ответствовал Саймон, — то есть в себя саму! Знаешь, не забивай себе голову пустяками, особенно по поводу такой женщины, как Илейн. Ей подобные всегда выходят сухими из воды, поверь!
— Но если она так мало для тебя значит, — не удержалась Фенела, — то отчего тогда?..
Она не стала продолжать отчасти потому, что не смогла выразить в словах то, что хотелось сказать и о чем обычно не упоминается в беседах между отцом и дочерью.
Саймон на секунду смутился, и Фенела уже приготовилась: вот сейчас отец накричит на нее за дерзкие вопросы… но вдруг, к ее изумлению, совершенно несвойственным ему кротким голосом, с обезоруживающей откровенностью Саймон сказал:
— Я одинок, Фенела. Неужели не понимаешь?
— Но, по-моему, мы тут все одиноки, — отвечала дочь, — а одиночество твое отнюдь не уменьшится в обществе Илейн и ей подобных.
Саймон тяжело вздохнул.
— Вполне допускаю, что ты права. Но я тем не менее не теряю надежды, и, боюсь, так будет продолжаться до тех пор, пока не почувствую себя дряхлым стариком.
Последние слова он выговорил очень медленно и отчетливо. Фенела взглянула на отца и, повинуясь внезапному порыву, бросилась к нему и взяла под руку.
— Ну почему бы тебе не наведываться домой почаще? — с укоризной взмолилась она. — Зачем проводишь увольнительные в Лондоне? Только последнего покоя себя лишаешь. Если хочешь, мы сюда друзей назовем целую кучу, тебе будет интересно и весело!
— Ну и где же они, эти твои восхитительные, таинственные друзья? — саркастически осведомился Саймон.
Он резко выдернул свою руку из руки дочери и заметался по комнате. Через мгновение застыл, воздев ладони над головой.
— Надоело!!! — заорал он. — Все надоело, слышишь?! Свихнуться можно с тоски, да будь оно трижды все проклято! Надоело!
— Что надоело? — озадаченно спросила Фенела.
— Жить и умирать! — вопил Саймон. — Зачем это все? К чему? Чего мы достигли?! Я спрашиваю себя, спрашиваю вновь и вновь — и не нахожу ответа!
Паника на мгновение охватила его, затем, словно подавив в себе дальнейшие вопли отчаяния, Саймон рухнул в кресло перед камином и вытянул ноги.
— Хватит, — буркнул он. — Все. Сыт. Сыт по горло!
Он принялся растирать глаза, яростно прижимая их перепачканными краской пальцами.
— У меня голова разболелась… и глаза тоже.
— Хочешь, кофе приготовлю? — предложила Фенела. — Если у тебя что-то с глазами, почему окулисту не покажешься?
— Упаси бог! Ни за что! — Саймон дернулся в кресле, словно дочь хлестнула его плетью. — Не настолько же я еще стар! Ага, ты будешь поправлять мне на носу очки, подавать слуховой рожок, а отсюда уже рукой подать и до сидячей ванны с инвалидным креслом! Ради бога, готовь свой кофе и прекрати городить вздор!
В голосе отца звучала неподдельная досада, так что Фенела без дальнейших разговоров отправилась на кухню.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Я люблю другого - Картленд Барбара

Разделы:
Примечание автораГлава 1Глава 2Глава 3Глава 4Глава 5Глава 6Глава 7

Ваши комментарии
к роману Я люблю другого - Картленд Барбара



Другое название романа- "Темный поток". Не верю в любовь героини, скорее в жалость, сострадание, необходимость смириться со сложившимися обстоятельствами. А герой очень понравился, не типичен для этого автора (не красавец, не плейбой, не прожигатель жизни, не циник). Разве что титулован и богат, но Картленд бедных героев не признает. В целом роман неплох: 7/10.
Я люблю другого - Картленд БарбараЯзвочка
5.04.2011, 19.08





Замечательный роман-умный,с богатством характеров,как всегда у автора,очень историчный.Прочитала с удовольствием за несколько месяцев всё,что у Вас есть этой замечательной писательницы.В интернете есть видео с прижизненными интервью и выступлениями Барбары.Её романы очень занимательны и не менее энциклопедичны.С П А С И Б О !
Я люблю другого - Картленд Барбарагалина
3.09.2011, 23.52





так все сложно, роман не раскрыт, сжат, героиня вообще бесит
Я люблю другого - Картленд БарбараМарго
14.06.2012, 20.19





Любила одного вышла замуж за другова,хотя могла быть с любимым.Жаль потраченого времени!!!!!!!!!!!!!!!!!
Я люблю другого - Картленд БарбараНика
14.06.2012, 20.44





ну что тут скажешь? бабушка картленд рассказывает сказки со счастливым концом, потому развитие сюжета затягивает. А по ом можно дочитать текст по диагонали.
Я люблю другого - Картленд БарбараЛюбовь
2.03.2015, 14.20





Ггероиня бесит. 5/10
Я люблю другого - Картленд БарбараЛюбовь
7.10.2015, 11.59





11
Я люблю другого - Картленд БарбараBetty
14.11.2015, 19.33





Не очень.
Я люблю другого - Картленд БарбараКэт
2.02.2016, 17.57





Нормальный роман, нормальные жизненные герои.
Я люблю другого - Картленд БарбараЖУРАВЛЕВА, г.Тихорецк
5.10.2016, 12.00








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100