Читать онлайн Волшебные чары, автора - Картленд Барбара, Раздел - Глава 1 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Волшебные чары - Картленд Барбара бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.52 (Голосов: 27)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Волшебные чары - Картленд Барбара - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Волшебные чары - Картленд Барбара - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Картленд Барбара

Волшебные чары

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 1

1818 год
Возвращаясь с фермы с корзинкой яиц, висевшей на ее согнутой руке, Гермия напевала простенькую мелодию, развлекая в то же время себя сочинением самых невероятных историй.
В своем почти постоянном одиночестве она привыкла скрашивать дневные заботы, воображая себя то женой восточного властелина, то дочерью охотника за сокровищами, скрытыми, ацтеками, то ныряльщицей за жемчугом.
Не успела она дойти до конца узкой тропинки между живыми изгородями, — идущей от фермы «Медовая жимолость» и выходящей в этом месте на дорогу к ее деревне, как услышала мужской голос, с отчаянием воскликнувший:
— Черт побери!
Гермия вздрогнула, так как не часто слышала, чтобы мужчины выражались столь грубо.
Деревенские жители отличались богобоязненностью и сдержанностью в разговоре.
С любопытством поспешила она пройти последние шаги, отделявшие ее от дороги, и там обратила внимание на стоявшую за кустами прекрасную породистую лошадь.
Со зданием оценив ее красоту, она увидела и всадника, пытавшегося поднять заднюю ногу лошади, и поняла, что он рассматривает ее копыто — лошадь потеряла подкову.
Такое часто случалось в этих местах с каменистыми дорогами, и Гермия подумала, что новый местный кузнец не столь хороший мастер, как предыдущий, тут же спохватилась, что не видела раньше ни этой лошади, ни ее владельца, все еще стоявшего спиной к ней.
Она подошла к нему и спросила своим нежным голосом:
— Могу я вам помочь?
Господин, наклонившийся над копытом лошади, отвечая, даже не повернул головы:
— Не можете, если у вас нет ничего, чем можно было бы вывернуть подкову из копыта!
Он был явно раздражен, но говорил с той медлительной растяжкой, которая — как рассказывал Гермии ее брат — была в моде среди лондонских денди и которую занесли сюда, в их деревню, аристократические приезжие, посещавшие усадьбу ее дяди, графа Милбрукского.
Ей стало ясно, что именно из этой усадьбы приехал джентльмен, чьего лица она так еще и не видела.
Подойдя совсем близко, она заметила, что подкова не оторвалась совсем, но болталась на копыте, держась на одном гвозде, который ему не удавалось выдернуть.
Это было обычным делом с лошадьми, на которых ездил ее брат Питер.
Не говоря ни слова, она поставила на землю свою корзинку и оглядела каменистую дорогу вблизи себя. Через секунду она увидела то, что искала.
Это был большой плоский камень. Подняв его, она подошла к джентльмену, который все еще пытался выдернуть гвоздь, и сказала:
— Дайте-ка я попробую.
Он не взглянул на нее, но просто придержал заднюю ногу лошади. Гермия, наклонившись, подсунула плоский камень под подкову и, как рычагом, выдернула ее из копыта.
Это потребовало от нее определенных усилий, но, применив свой опыт и сноровку, она умелым движением освободила копыто от болтавшейся подковы, которая со звоном покатилась по дороге вместе со своим гвоздем.
Джентльмен, склонившийся рядом с ней, отпустил ногу лошади, выпрямился и сказал:
— Я крайне благодарен вам и надеюсь, что вы укажете мне, где можно найти кузнеца.
Он поднял подкову с земли и впервые взглянул на ту, которая так умело помогла ему.
Когда Гермия наклонялась, чтобы вставить камень под подкову, она бессознательно отбросила назад мешавшую ей шляпку, и та повисла сзади, удерживаемая лентами, пропущенными под подбородком.
От этого жеста ее вьющиеся волосы рассыпались вокруг головы совсем не модными, но чрезвычайно привлекательными локонами, превратившимися в пылающее золото под яркими солнечными лучами.
Это было живое золото весенних нарциссов, жасмина, впервые пробуждающегося после холодной зимы, или золотистого зерна, созревающего в полях.
Каждый, видевший волосы Гермии, с трудом мог поверить в естественность их столь яркого цвета, понимая при этом, что подобный живой и ясный оттенок невозможно создать никакими искусственными средствами.
Цвет этот поразительно сочетался с розовато-белой чистотой ее кожи и с голубизной ее глаз, которая удивительным образом напоминала скорее ясную голубизну альпийского цветка, нежели приглушенную голубизну английского летнего неба.
Несмотря на очевидно привычное выражение откровенной насмешливости в лице стоявшего рядом джентльмена, даже в его глазах было заметно изумление.
Но если Гермия оказалась способной удивить его, то он удивил ее наверняка не в меньшей степени.
Никогда она еще не видела мужчину, который выглядел бы столь саркастическим, ироничным до язвительности.
Он был темноволос, с четко очерченными чертами лица, с бровями, почти сошедшимися над переносицей, с высокомерно-пренебрежительным выражением глаз, глядящих так сардонически, как будто он презирал всех и вся.
Так они стояли, глядя друг на друга, пока джентльмен не сказал сухо;
— Судя по тебе, следует, пожалуй, поверить, что рассказы о хорошеньких молочницах не всегда преувеличены!
Легкий изгиб его губ вряд ли можно было назвать улыбкой, когда он добавил:
— Да кроме того, тебе, кажется, не откажешь и в уме!
Сказав это, он вынул что-то из кармашка своего жилета и вложил в руку Гермии со словами:
— Добавь это к тому, что ты копишь в нижнем ящичке своего комода ко времени, когда найдешь дюжего молодого фермера, способного сделать тебя счастливой.
Пока Гермия разглядывала то, что он дал ей. молодой человек придвинулся на шаг ближе и. подставив пальцы под ее подбородок, приподнял ее лицо к своему.
Прежде чем Гермия поняла, что происходит, прежде чем успела что-либо подумать, он наклонил голову и их губы соединились.
У нее было такое чувство, как будто ее взяли в плен и она не может ни двигаться, ни дышать.
В глубине ее сознания возникла мысль о необходимости сопротивления. Следовало возмутиться тем, что он оскорбил ее, но джентльмен уже отпустил ее и с гибкой грацией тренированного атлета вскочил в седло.
Гермия все еще недоуменно глядела на него, не оправившись от замешательства, когда он сказал:
— Этот парень будет очень счастливым человеком. Расскажи ему потом, что я предрекал это.
Он ускакал, и Гермии, видевшей теперь лишь пыль, взметнувшуюся за лошадиными копытами, могло показаться все происшедшее лишь ее очередной фантазией.
Только когда незнакомец исчез из виду, она смогла наконец спросить себя, как можно было оказаться столь глупенькой, чтобы стоять, глядя на него во все глаза, как полоумная деревенщина, пока он целовал ее.
Это был ее первый поцелуй.
Взглянув на свою руку, в которую он вложил что-то, она увидела там целую золотую гинею и едва поверила своим глазам.
Гермия привыкла свободно бродить одна по округе, и все в деревне знали ее.
Ей и в голову не приходило, что это могло показаться странным чужому господину или что он мог принять ее — как она теперь поняла — за молочницу по виду ее одежды.
Ее хлопчатобумажное платье так село от многочисленных стирок, что было слишком узко; ее шляпка выгорела на солнце и потускнела, потому что она носила ее с самого детства.
Но все равно, не выглядела же она как Молли, дочка фермера, помогавшая ему доить коров!
Нельзя было никак спутать ее и с теми повзрослевшими женщинами, которые работали на ферме «Медовая жимолость» уже чуть ли не двадцать лет.
«Молочница!» — повторила она про себя слова незнакомца и подумала, как разгневался бы ее отец, если бы узнал о происшедшем.
Но все-таки Гермия не могла не подумать, что в этом была и ее вина.
Она пришла на помощь незнакомцу, не объяснив даже, кто она такая.
Хотя он и мог бы догадаться по нескольким словам, сказанным ею, о том, что она образованна, вряд ли следовало винить его за то, что он посчитал ее принадлежавшей к совершенно иному обществу.
И все-таки, думала она, оскорбительно со стороны незнакомого мужчины целовать даже молочницу только, потому, что она помогла ему.
Будучи не только рассержена, но и чувствуя себя фактически оскорбленной, Гермия готова была поддаться первому импульсу негодования и отбросить гинею, данную ей незнакомцем, чтобы никто никогда не узнал о случившемся.
Но потом она подумала, что грешно разбрасываться деньгами, когда на эти деньги ее отец мог купить много необходимого для бедных и больных в деревне, на что он обычно тратил свои собственные скудные средства.
После войны наступили суровые времена, когда молодым мужчинам трудно было найти работу, Те, кому не повезло устроиться в усадьбе графа или на землях его поместья, могли рассчитывать лишь на выращивание собственных овощей да на содержание десятка кур.
Гермия вновь взглянула на гинею и подумала, что если она опустит ее в коробку для пожертвований в церкви, которая обычно была пуста, ее отец обрадуется.
Он благословит неизвестного благотворителя, испытав к нему чувства, очень далекие от того, что испытывала к этому незнакомцу Гермия!
Осознав снова с полным негодованием, что ее поцеловал мужчина, которого она не знала и не встретит вновь, Гермия возмущенно прошептала:
— Как он посмел! Как осмелился вести себя со мной таким образом? Это чудовищно, что девушка не может чувствовать себя в безопасности от посягательств таких мужчин в своих родных краях!
Охваченная негодованием на саму себя, сжимая в руке гинею, она недоумевала, почему оказалась столь глупой и не вернула ему сразу же его монету.
Точно так же, когда он приподнял пальцам" ее подбородок, ей следовало бы понять, что он намеревается сделать.
Однако Гермии и в голову не пришло, что неизвестный мужчина, джентльмен, которого она видела впервые, вознамерится поцеловать ее.
И тем не менее она укоряла себя, что должна была вспомнить постоянные рассказы Питера о поведении лондонских щеголей и красавиц и насторожиться, услышав неприличное выражение незнакомца. Ведь можно же было понять, кто он такой, судя по его прекрасной лошади.
— Как я ненавижу его! — громко сказала Гермия.
Затем ее мысли переключились на то, что этот ее первый поцелуй был совсем не таким, каким она его представляла заранее.
Она всегда думала, что поцелуй между двумя людьми, должен быть чем-то ласковыми нежным.
Поцелуй, даримый с любовью и получаемый с любовью, должен напоминать прикосновение к цветку, звуки музыки и первые звезды на вечернем небе.
Вместо этого губы незнакомца были жесткими и властными, и Гермии вновь вспомнилось ощущение, как будто он взял ее в плен, из которого не было путей к побегу.
— Если это и есть поцелуй, — воскликнула она, — я их больше не желаю!
Но она знала сама, что лукавит.
Конечно, она хотела любить и быть любимой, и все ее фантастические истории, в которых она со страшными приключениями переносила себя то на вершины Гималаев, то на кишащие крокодилами реки в центре Африки, были об этом.
Кончалось тем, что героиня находила мужчину ее мечты, и они венчались.
До сих пор герой ее фантазий не обрел ни определенного облика, ни конкретных черт лица, но теперь, после этой встречи, она знала одно: незнакомец, который только что поцеловал ее, займет в ее историях роль главного злодея.
Думая о нем и вспоминая его высокомерный взгляд из-под полуопущенных век и презрительный изгиб его губ, она все больше уверялась, что он выглядел не только как злодей, но скорее даже как сам Дьявол.
«Может быть, это и был он», — думала Гермия, поднимая свою корзинку с яйцами и медленно продолжая путь домой.
Это была завораживающая мысль, и она представляла себе, что может сказать ее матушка, если, возвратившись в дом своего отца-священника, она расскажет ей, что у тропинки, где полно лесных завирушек, она встретила Дьявола, и он поцеловал ее.
Более того, если это сделал Дьявол, то значит, что она теперь стала чародейкой.
Она часто слышала рассказы, шепотом передаваемые в деревне, как в темных лесах, занимающих большую часть поместья ее дяди, разыгрываются сатанинские пирушки, на которые завлекаются глупые девушки.
Никто не знал, например, что точно произошло с бедной маленькой Бетси. Она была нормальная до того, как попала на такую пирушку, но говорят, что сам Сатана виновен в ее сумасшествии.
Ее мать в ответ на эти россказни заявляла, что все" это глупости: Бетси якобы родилась уже ненормальной, и с ее мозгами даже доктора нечего не могли поделать.
Но жители деревни предпочитали верить, что Бетси была дитя Сатаны, и всегда многозначительно пожимали плечами, как будто от мрачных предчувствий, когда она проходила мимо.
Если она бормотала что-то нечленораздельное — что она делала постоянно, — поселяне были абсолютно уверены, что она насылает проклятие на тех, кто ей не по нраву.
Рассказывали и еще об одной девушке, которая все ходила в лес по ночам, пока ее не похитили так, что никто не смог ее найти.
Отец Гермии очень просто объяснял это, напоминая, что как раз в то время исчез и приезжавший в деревню гость из Лондона, так что причина исчезновения девушки совершенно очевидна.
Но деревенские жители были убеждены, что девушку постигла та же судьба, что и Бетси.
Она участвовала в пирушках Дьявола, и он вовлек ее в свое окружение.
Но вряд ли, думала Гермия, приближаясь к деревне, чтобы Дьявол разъезжал на такой превосходной лошади чистой породы и был одет портными, явно шившими на принца-регента.
Эти портные, рассказывал ей Питер, могли выкроить мужчине такую одежду, которая сидела на нем как влитая.
Вспомнив о Питере, Гермия подумала, что было бы хорошо, если бы он сейчас оказался дома. Его позабавило бы ее приключение, но даже своему любимому брату, с которым она делилась почти всем, она не призналась бы, что не поцеловал незнакомец, будь то Дьявол или кто другой.
«Питер высмеял бы меня за мою глупость, — сказала она себе, — а лапа разгневался бы!»
Ее добродушный, веселый отец не часто сердился на что-либо.
Но Гермия стала замечать, что в последний год, когда она уже совсем выросла, ему перестали нравиться комплименты, которыми одаривали ее джентльмены, приходившие в дом священника.
Она слышала, как он сказал однажды ее матери, что такие комплименты являются большой наглостью и он не потерпит их.
Хотя Гермия знала, что совершает поступок, достойный порицания, она все же задержалась тогда за дверью, чтобы услышать ответ матери.
— Гермия уже взрослая девушка, дорогой мой, — сказала матушка, — и поскольку она очень хорошенькая, даже прелестная, ты должен привыкнуть к тому, что она привлекает внимание, хотя, к сожалению, здесь не очень то много достойных ее женихов.
— Я не допущу, чтобы кто-либо заигрывал с ней, кем бы он ни был, — резко ответил достопочтенный Стэнтон Брук.
— Никто и не стремится к этому, — мягко сказала миссис Брук, успокаивая мужа, — но было бы неплохо, если бы твой брат и его жена были бы чуть добрее и приглашали бы ее на вечера, которые они устраивают в усадьбе. Ведь она одного возраста с Мэрилин.
Гермия, слушавшая за дверью, печально вздохнула и ушла к себе.
Она знала, что се матушка обижается на то, что граф Милбрукский, брат ее отца, и его жена стали игнорировать свою племянницу с тех пор, как ей исполнилось восемнадцать лет, и никогда не приглашали ее на вечеринки в их усадьбе, проводившиеся для их дочери Мэрилин, кузины Гермии.
Гермия лучше матушки понимала причины этого.
Мэрилин завидовала ей.
В последний год, когда они вместе готовили уроки — так повелось с малых лет, — она стала проявлять все большую ревность к привлекательности Гермии, не упуская случая чем-нибудь унизить ее или высказать ей пренебрежение.
Не находя возможности ругать ее лицо, она сосредоточивалась на ее одежде.
— Это платье, которое ты носишь, превращается в какие-то лохмотья! — могла сказать она, когда Гермия приходила в их усадьбу рано утром. — Я не могу понять, почему ты делаешь из себя какое-то пугало!
— Все очень просто, — отвечала Гермия. — Твой отец очень богат, а мой — очень беден!
В этом ответе не чувствовалось обиды. Гермия смеялась, не придавая значения своему положению, но Мэрилин хмурилась и пыталась найти что-либо, чем она могла бы задеть свою кузину.
Иногда Гермии все же казалось несправедливой разница в их положении, несмотря на то что матушка объяснила ей, что, согласно традиции, старший сын в семье наследует все состояние, а младшие сыновья не получают практически ничего.
— Но почему, мама?
— Сейчас я объясню тебе, — спокойно отвечала мать. — Большие поместья — такие, каким владеет дядя Джон — должны переходить целиком от отца к сыну. Если бы земли и состояние делили среди других членов семьи, тогда очень скоро в Англии не осталось бы больших землевладельцев, место которых заняли бы мелкие фермеры.
Она остановилась, чтобы убедиться, что дочь слушает ее, и продолжила:
— Вот почему во всех великих аристократических фамилиях старший сын наследует все, включая титул, которым обладал отец. Второй по старшинству сын обычно поступает на службу в армию или во флот. А третий сын становится священником, поскольку в больших поместьях всегда бывают приходы, а отец, глава семейства, является покровителем прихожан.
— Вот почему папа стал священником!
Ее матушка улыбнулась.
— Совершенно верно! Я думаю, что если бы у него был выбор, он стал бы военным. Однако, как ты знаешь, он всего лишь бедный викарий, но очень, очень хороший.
Это было правдой. Гермия знала это, потому что ее отец, при всем его простодушно-веселом нраве, обладал способностью к состраданию и сочувствию к людям и истинной любовью к ближним.
Он стремился помочь каждому, кто приходил к нему со своими проблемами, и любил делать это.
Он мог слушать часами — чего, она знала, ее дядя никогда не стал бы делать — сетования какой-либо бедной старой женщины на ее здоровье или жалобы фермера на трудности с его урожаем.
Если к нему приходил молодой человек со своими бедами, не зная, как выпутаться из них, ее отец помогал ему советом, а часто и деньгами.
— Я никогда не осознавал, пока не получил Святое Рукоположение, — сказал он однажды, — сколько драм развертывается даже в самой маленькой деревне. Если бы я был писателем, я смог бы написать целую книгу, полную историй, которые я выслушиваю каждый день, и иногда я даже думаю, что когда-нибудь займусь этим.
— Очень хорошая мысль, дорогой мой, — ответила его жена, — но поскольку ты пока все свое свободное время проводишь в седле, я думаю, что тебе придется подождать, пока ты не станешь слишком стар, чтобы забраться на лошадь, вот тогда, может быть, ты и возьмешься за перо!
Ее отец — наряду с удовольствием побыть дома со своей семьей — очень любил поездки на лошадях брата и верховую охоту зимой.
Граф был более щедр, чем его жена, и именно графиня противилась тому, чтобы Гермия пользовалась их лошадьми, которых было множество в конюшнях усадьбы и которые страдали от недостатка движения. Все это началось с того времени, когда прекратились совместные уроки Гермии с кузиной.
Ее тетка была женщиной простого происхождения и поэтому без церемоний проявляла свою неприязнь к племяннице мужа в своем стремлении защитить свою дочь от нежелательной соперницы, которую она тайно видела в Гермии.
Мэрилин была и сама довольно хороша в обычном смысле этого слова.
Одетая в платья, скроенные самыми дорогими закройщиками на Бонд-стрит, и с волосами, уложенными очень умелой камеристкой, что могла бы привлечь внимание в любом бальном зале, но только если бы там не было ее кузины.
Поэтому — как слишком хорошо понимала графиня Милбрукская — Мэрилин вряд ли могла рассчитывать на полагающиеся ей комплименты в присутствии Гермии.
В первый раз, когда Гермия поняла, что ее не пригласят на бал, дававшийся в усадьбе, которого она с таким нетерпением ожидала, она горько расплакалась от обиды.
— Как может Мэрилин так поступать со мной, мама? — спрашивала она сквозь рыдания. — Мы всегда столько говорили с ней о том, что будет, когда мы вырастем, и как мы вместе пойдем на бал. Все это казалось таким… п-прекрасным, и мы мечтали, как мы будем… считать свои… победы и решать, кто из нас первая п-победительница, — всхлипывала она.
Матушка обняла ее и крепко прижала к себе.
— Теперь послушай меня, моя дорогая, — сказала она. — Тебе придется понять ту же истину, к которой пришла я, выйдя замуж за твоего отца.
Гермия подавила слезы и стала слушать рассказ матери.
— Ты никогда не задумывалась, — начала она, — почему твоя тетя Эдит, а иногда даже твой дядя Джон, относятся ко мне свысока?
— Я заметила, что они важничают и держатся высокомерно, мама.
— Это потому, что твой дедушка хотел, чтобы папа женился на одной очень богатой молодой женщине, — объяснила ей матушка, которая в те дни жила вблизи усадьбы и ясно давала знать, что любит твоего отца.
Гермия улыбнулась.
— Это неудивительно, мама! Он такой красивый, что я могу понять любую женщину, считающую его обворожительным.
— Так считала и я, — сказала матушка. — Для меня он — самый привлекательный, очаровательный мужчина во всем мире.
Она произнесла это очень мягка, в ее глаза Засветились нежным светом, когда она, продолжила рассказ:
— Но я была дочерью, генерала, который всю жизнь служил своей стране и вышел в отставку с очень маленькою пенсией, из которой он мог уделить своим детям совсем немного.
Гермия, села и вытерла остатки слез со своих щек.
—  — Теперь я понимаю, мама, — сказала она. — Папа женился на тебе, потому что любил тебя и не интересовался девушкой с большими деньгами.
— Случилось именно так, — подтвердила мать. — Твои бабушка и дядя пытались заставить его быть благоразумным и подумать о будущем, но он ответил им, что как раз и проявляет благоразумие!
— Итак, вы поженились и с тех пор живете счастливо! — воскликнула Гермия с сияющими глазами.
— Очень, очень счастливо, — ответила мать., — И в тоже время, дитя мое тебе приходится страдать за это. Не только потому, что ты моя дочь, но еще и потому, что ты очень красивая.
Гермия была поражена: мать никогда не говорила ей ничего подобного.
— Я говорю тебе правду, а не просто хвалю тебя, — сказала мать. — Я думаю, это потому, что твой отец и я были так счастливы и так любили друг друга. Может быть, поэтому у наших детей не только красивые лица, но и Прекрасные души.
Питер действительно точно такой, подумала Гермия.
Он был поразительно привлекателен. Она же сама так походила на свою мать, что тоже догадывалась о своей красоте.
Каждый раз, когда в усадьбе были гости, все мужчины любого возраста стремились поговорить с ней.
— Видишь ли, — задумчиво продолжала ее мать, — нам всегда приходится платить в жизни за все. Ничто не дается даром: и ты, дитя мое, хотя и ощутишь великое преимущество быть прекрасной, заплатишь за это осознанием зависти и ревности других женщин и жизненными трудностями, связанными с красотой.
Я уже почувствовала это со стороны Мэрилин, подумала Гермия, когда меня перестали приглашать в усадьбу, а тетушка начала смотреть на меня с враждебностью даже в церкви Из Оксфорда приезжал домой Питер — семье пришлось пойти на большие жертвы, чтобы послать его в этот университет — и рассказывал не только об интересной студенческой жизни, но и о поездках в Лондон к некоторым из своих друзей.
Наедине с Гермией он говорил, что не может одеваться как его друзья, шьющие одежду у лучших портных.
— А лошади у них, — с сожалением продолжал он, — такие великолепные, каких мне не иметь никогда в жизни!
Ему, как и его отцу, позволяли ездить на лошадях из конюшен графа, но он не мог забрать их с собой в Оксфорд, и ему приходилось довольствоваться лошадьми, которые одалживали товарищи, или брать напрокат из платных конюшен.
— Как я ненавижу бедность! — сказал он раздраженно в предыдущий свой приезд домой.
— Не говори об этом папе и маме, — быстро предупредила его Гермия. — Они расстроятся.
— Я знаю, — ответил Питер, — но когда я бываю в усадьбе и вижу Вильяма со всеми его деньгами, посмеивающегося надо мной не только за моей спиной, но и прямо в глаза и пренебрежительно отзывающегося обо мне в разговорах с моими друзьями, мне хочется отколотить его!
Гермия в страхе вскрикнула:
— Только не делай этого! Это разгневает дядю Джона, и он может отказать тебе и папе в поездках на его лошадях. Ведь ты знаешь, что меня уже изгнали из усадьбы.
— Папа рассказывал мне, — ответил Питер, — но ты сама виновата, что уродилась такой хорошенькой!
Гермия рассмеялась.
— Ты делаешь мне комплимент?
— Конечно! — ответил Питер. — Если бы тебя прилично одеть и позволить тебе присутствовать на светском сезоне в Лондоне, за тебя поднимали бы тосты в королевском дворце, и я очень гордился бы тобой!
Гермия знала, что он был в таком же положении, как и она, и его богатые друзья — я особенно кузен Вильям — относились к нему свысока, явно показывая, что он был «бедняком у их ворот».
Но поскольку Питер унаследовал от отца легкость характера, он отбросил мрачные мысли, заявив:
— К дьяволу все это! Что мне до того? Я намерен взять от жизни лучшее, и помяни мое слово, Гермия, тем или иным способом, рано или поздно я получу все, что мне нужно!
— Я верю в тебя, — ответила Гермия, — ты добьешься своего!
Смеясь, они вместе, рука об руку, спустились по лестнице к прекрасно приготовленному, но простому ужину, который могла позволить их матушка из скромных средств, уделяемых на домашнее хозяйство.
И вот теперь Гермия вошла в переднюю-дверь дома викария, слыша стук горшков и мисок, доносившийся из кухни.
Это означало, что няня, которая присматривала за ней, когда она была еще ребенком, а теперь стала заниматься готовкой, уже, наверное, сердита на нее за задержку с яйцами.
— Наконец-то! Ты наверняка, как обычно, витала в небесах со своими мечтами, а я не успеваю приготовить обед твоему отцу, которому скоро пора будет уходить к этой миссис Грэйнджер, пославшей за ним!
— Прости, что я задержалась, няня, — сказала Гермия.
— Твоя голова всегда где-то в облаках! — проворчала няня. — Ты когда-нибудь забудешь дорогу домой, вот до чего это тебя доведет!
Она взяла у Гермии корзинку, поставила ее на стол и принялась разбивать яйца в чашку, готовясь поджарить омлет.
— А почему миссис Грэйнджер хочет видеть папу? — спросила с любопытством Гермия.
— Я думаю, она опять вообразила, что умирает! — съязвила няня. — И все для того, чтобы викарий подержал ее за руку и сказал ей, что Бог ожидает ее вместе со всеми своими ангелами. Как будто Богу больше нечего делать!
Гермия рассмеялась.
Едкие замечания няни были всегда неожиданны, но она знала, что старушка любит их всех и была недовольна тем, что их отца — как она считала — нагружают сверх меры.
— А теперь идите и накрывайте, пожалуйста, на стол, мисс Гермия, — сказала она. — Я не позволю вашему отцу отправляться из дома с пустым желудком, что бы он там ни говорил!
Гермия бросилась выполнять приказание и как раз успела накрыть стол для них троих, когда услышала, что из деревни возвратилась мать.
Удивительно, что в такой маленькой деревне ее отец и мать были так загружены работой и было столько желающих прибегнуть к их помощи.
В итоге им выпадал едва час в день, когда они все могли собраться дома.
И вот теперь, когда миссис Брук вошла в дом и увидела свою дочь в столовой, она с радостью воскликнула:
— О родная, как я рада, что ты здесь! У меня такие трудности с миссис Бардес, и я обещала послать ей мою особенную микстуру от кашля. Может быть, ты отнесла бы это ей после ленча?
— Конечно, мама, — согласилась Гермия.
Мать задержалась возле открытой двери и спросила:
— Ты принесла яйца с фермы «Медовая жимолость»? Ну и что, получила миссис Джонсон какие-либо известия о сыне?
— Нет, она ничего не знает о нем, — ответила Гермия.
Мать опечалилась, и Гермия впервые подумала: много, ли есть еще таких людей, как ее мама и папа, которые проявляли бы такое большое участие к бедам и трудностям всех, кто живет вокруг них?
Если заболевал чей-то ребенок, умирал старый человек или не было вестей о парне, поступившем на службу, все это становилось их личной проблемой.
Гермия поняла, что радости жителей деревни были их радостями, а их беды — их горестями.
Она чувствовала себя как бы членом огромной семьи, хотя знала, что другие люди, такие как ее дядя и тетя, живут совершенно по-иному.
Окруженные многими знакомыми, они не ощущали реальной связи с ними и никогда о них не заботились.
Думая об этом, она почувствовала легкую боль в сердце из-за того, что Мэрилин перестала быть ее подругой, став лишь родственницей, которая не хочет больше ее видеть.
Как все переменилось с тех пор, когда они были детьми а соревновались друг с другом. выполняя заданные уроки.
Сколько интересных забав ожидало их как в огромном старом доме со множеством беспорядочно разбросанных комнат, в котором жили многие поколения фамилии Бруков, так и вне дома, в ухоженных садах поместья, но более всего — в конюшнях.
Граф женился довольно поздно, поэтому дочь его младшего брата была ровесницей его дочери, и кузины, естественно, воспитывались вместе.
Мать и отец Гермии были рады возможности такого разностороннего воспитания для своей дочери, хотя она довольно скоро осознала огромное различие между положением ее дяди и ее собственной семьи.
Еще не став взрослой, она поняла, что самое важное различие между ними состояло в счастье, которое, казалось, освещало солнечным светом маленький дом викария, в то время как в богатой усадьбе ее дяди она ощущала мрачную и даже гнетущую атмосферу.
Несколькими годами позже ей стало ясно, что ее дядя и тетя не совсем счастливы друг с другом.
На публике они изображали прекрасно ладящую друг с другом пару и, принимая гостей, обращались друг к другу с той вежливостью, в которой лишь очень восприимчивый человек мог угадать нотку неискренности.
Но когда рядом не было никого, кроме Мэрплин и Гермии, было понятно, что графиня чувствует раздражение по отношению к своему мужу, в то время как он, будучи, в общем, покладистым человеком, не любил почти все, что исходило в виде предложения от его жены.
Это приводило к напряжению между ними, очевидному для такой чувствительной и восприимчивой девочки, как Гермия.
Когда в усадьбе не принимали гостей, обе девочки обедали вместе внизу.
Но Гермия предпочитала простую пищу дома, приготовленную няней, которая была ей более приятна, чем экзотические, богатые блюда, подаваемые в усадьбе тремя лакеями под командой дворецкого.
Возвращаясь домой по вечерам, Гермия бросалась на шею своей матушке и говорила с непосредственностью ребенка:
— Я люблю тебя, мама, мне нравится быть с тобой, и я люблю наш маленький уютный дом, когда мы здесь все трое вместе.
Понимая чувства своей дочери, миссис Брук старалась объяснить ей, как важно то, что Гермия постигает все, что она может получить от опытной и дорогой гувернантки-воспитательницы, которую держит дядя.
— Я боюсь, доченька, — говорила она, — что если бы ты не ходила на уроки в усадьбу, папе пришлось бы учить тебя некоторым предметам, а такие уроки были бы очень нерегулярными, потому что он либо забывал бы о них, либо был бы слишком занят.
Гермия смеялась, зная, что это правда.
— Или, — продолжала миссис Брук, — нам пришлось бы обратиться к бедной старой почти слепой мисс Канингэм, которая раньше была воспитательницей, чтобы она помогала тебе с другими предметами, которые тебе необходимо знать.
— Я понимаю тебя, мама, — отвечала Гермия, когда ей было четырнадцать лет, — и я очень благодарна за все, чему может научить меня мисс Уэйд. Но все-таки мне кажется, что библиотека в усадьбе еще важнее для меня, чем даже уроки.
Засмеявшись, она добавила:
— Куратор библиотеки, который работает у дяди Джона, сказал, что, кроме меня, никто не интересуется их книгами, и когда он составляет список книг, нужных для библиотеки, я уверена, что он включает в него те книги, которые понравятся мне.
— Это большое счастье, — улыбнулась миссис Брук.
И этой привилегии Гермия тоже теперь лишилась.
Ей нетрудно было пойти в библиотеку, особенно в отсутствие дяди и тети.
Но она чувствовала, что нехорошо пользоваться книгами людей, если, она сама для них нежелательна.
Она гордо убеждала себя, что сможет — так же, как намеревался Питер — добиться всего, не полагаясь на своих родственников.
После ленча ее отец, усевшись в старомодный кабриолет, в который была впряжена молодая норовистая лошадь, купленная им недавно дешево у одного из фермеров, поспешил к миссис Грэйнджер.
Гермия же, взяв бутылку микстуры от кашля, составленной ее матерью, отправилась пешком к домику, в котором жила миссис Барлес.
Целительные средства, которые ее мать приготавливала из растений в виде мазей и настоек, пользовались в деревне большой популярностью.
Но Гермия подозревала, что старушки, уверенные в шалостях Дьявола в лесах, считали жену викария Белой Колдуньей.
— Твоя матушка — чародейка. — сказала Гермии одна из них на прошлой неделе, — а может, у нее особое волшебство!
Она посмотрела на Гермию с тем выражением глаз, которое ясно говорило, что она имеет в виду.
— Мама верит, что Бог дал нам в природе исцеление от всего, — сказала она твердо. — Крапива жжет нас — и Он сотворил щавелевый лист, смягчающий боль.
Гермия использовала этот довод и раньше, но она знала, что женщина, с которой она говорит, не хочет услышать ее.
— Волшебство, вот что есть у твоей матери, — сказала старушка уверенно, — и когда я приложила мазь, которую она прислала мне, к ожогу на руке — сильному ожогу, — он прошел за ночь!
Гермия улыбнулась.
— Мне кажется, вы должны поблагодарить за это пчел, — ответила она, — потому что в мази был мед.
Но говоря это, она уже видела, о чем думает женщина, и что бы она ни говорила, ничто не могло рассеять убежденность, что ее ожог был исцелен сверхъестественной магией.
Неудивительно, думала Гермия, что людям, живущим в маленьких, крытых соломой хижинах с крошечными садиками, не о чем больше говорить, кроме волшебства и магии.
Зеленая деревня с прудом в середине, черно-белый постоялый двор с его вечными посетителями, пьющими эль Аз оловянных кружек, — вот и все центры активности сельских жителей, если не считать маленькую серую каменную церковь.
Никогда и ничего не происходило в этой деревне Малый Брукфилд, которая была названа так по имени семейства Брук, поколения которого жили в «Большом Доме».
Граф Милбрукский владел этой землей, этими фермами, хижинами, нанимал на свои работы молодых и здоровых и, конечно, платил жалованье викарию, служившему духовным нуждам его подданных.
Им хочется верить во все сверхъестественное, думала Гермия.
Если быть честной перед собой, то она и сама верила в фей, домовых, нимф и эльфов, которыми были полны сказки, рассказываемые матушкой в ее далеком детстве.
Она все еще помнила их, потому-то все эти существа казались столь реальными и так тесно были связаны с окружающей природой.
Когда она попадала в глубокий лее, ей было так легко представить эльфов и лесных духов, прятавшихся под деревьями.
Она верила и в нимф, поднимавшихся, подобно утреннему туману, из темного пруда в глубине одного из лесов, куда она часто ходила, когда хотела побыть одна и помечтать.
Весной там появлялись голубые колокольчики, столь прекрасные, что они казались ей зачарованными; а за колокольчиками следовали примулы и фиалки.
Рыжие белки уносились прочь при ее появлении, чтобы тут же остановиться и с любопытством смотреть на нее, как бы удивляясь, как это она посмела вторгнуться в их тайные владения.
Все это было столь прекрасным, что у нее не было желания верить в существование чего-либо злого или пугающего.
Но затем она подумала о незнакомце, поцеловавшем ее этим утром, и представила себе, что он, возможно, уехал в тайные глубины леса на своей прекрасной лошади и исчез там, поскольку не был человеческим существом.
Мысль о нем вновь вызвала в ней прилив гнева, особенно когда она вспомнила о золотой гинее, подаренной им и все еще лежавшей в кармашке ее платья.
Она забыла о ней, когда накрывала стол для ленча и когда они смеялись я болтали за едой.
Теперь, после тога как она отнесла миссис Барлес «магическую микстуру от кашля», она юла домой, решив зайти по пути в церковь.
Церковь была совсем близко от дома викария, по другую сторону дороги от него, и она проскользнула внутрь, пройдя через портик, нуждавшийся в ремонте, и вступила на, древний, вымощенный плитами пол.
Церковь была очень старая, она стояла там уже почти три сотни лет.
Каждый раз, когда Гермия посещала службу, она как будто ощущала в воздухе трепет, оставшийся от молитв тех, кто издревле поклонялся здесь Богу и оставил в церкви частичку себя и своих упований.
Ее отец верил тому же.
— Человеческие мысли никогда не пропадают впустую и не исчезают, — сказал он однажды.
— Как это, папа?
— Когда мы думаем о чем-то и, конечно, когда мы молимся, — ответил викарий, — мы посылаем наши мысли так, как будто он" обладают крыльями. Они уносятся в вечность нашими чувствами — а может быть, чем-то более сильным, чего мы пока не знаем.
— Я пугаюсь от этой мысли! — возразила Гермия. — Я теперь стану очень осторожной, когда буду о чем-либо думать!
Ее отец рассмеялся.
— Ты не можешь прекратить мыслить, как не можешь не дышать, — сказал он, — и я искренне убежден, что, где бы мы ни были, мы оставляем там наши мысли и жизненную силу, которую им придаем.
Гермия поняла, что он думал при этом об атмосфере в церкви, которая всегда казалась ей столь живой, столь насыщенной и полной силы, что она никогда не чувствовала себя там одинокой.
Вместе с ней в храме были другие люди, которых она не могла видеть, но которые жили когда-то в Малом Брукфилде.
Они несли в церковь свои печали и радости, и их чувства оставались навечно в этом маленьком помещении, как завещание.
Чувства эти, как она думала, придавали церкви ту святость, которую люди ожидают найти в Доме Господа, и она могла ощущать эту святость теперь, проходя через дверь.
Эта атмосфера святости поддерживала се, как будто сейчас она была не одинока в церкви, но окружена любовью, которая могла защитить ее, помочь ей и вдохновить ее, когда ей это потребуется.
И вынимая золотую гинею из кармана, она как будто ощущала, что невидимые люди вокруг нее понимают, зачем она кладет ее в коробку для пожертвований.
Она знала, что ее отец употребит эти деньги на множество добрых дел.
Она опустила монету сквозь щель в коробке и услышала, как она со стуком упала на дно.
Затем, опустившись на колени у одной из древних дубовых скамеек, чтобы помолиться, она взглянула на алтарь.
Цветы, которыми ее мать убрала алтарь в предыдущую субботу, все еще сохраняли свежесть и яркость цвета, и Гермия ощутила необычную радость, пронизавшую ее.
— Пусть в моей жизни что-нибудь произойдет, Боже, — молилась она. — Я хочу, чтобы моя жизнь стала полнее, чем сейчас.
Молясь, она чувствовала, как будто у нее вырастают крылья, которые унесут ее далеко" как уносили ее мечты, и она представляла себя улетающей в этот великий окружающий мир, о котором она знала так мало.
Там будут реальные горы, на которые она взберется, подобные тем, которые возникали я ее фантазиях; будут реки, через которые она переправится, и моря, по которым будет путешествовать.
— Дай мне все это, пожалуйста. Боже! — закончила она свою молитву.
Но, поднимаясь с колен, Гермия подумала, что, возможно, требует слишком много и Бог, как и ее отец, посоветует ей удовлетворяться той судьбой, которая ей дана.
— Я и так счастлива тем, что имею… столь многое, — пыталась она философски урезонить саму себя.
Но она знала, что этого ей недостаточно.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Волшебные чары - Картленд Барбара

Разделы:
От автораГлава 1Глава 2Глава 3Глава 4Глава 5Глава 6Глава 7

Ваши комментарии
к роману Волшебные чары - Картленд Барбара



Как же повезло герою - собственный ангел-хранитель, да еще такой красивый! Сказка для подростков: 6/10.
Волшебные чары - Картленд БарбараЯзвочка
21.03.2011, 15.24





Мне нравятся романы Барбары Картленд ,тем, как она описывает любовь,какой на самом деле она должна быть,чистой и не поддельной! Роман легко читается ,пусть немного наивен,за-то он очень добрый,светлыий и положительный!
Волшебные чары - Картленд БарбараКсения
26.12.2012, 6.51





Начала читать... так скучно. Бросила на 2 главе
Волшебные чары - Картленд Барбарамария
11.03.2014, 9.09





Примиленькая сказка! Понравился и сюжет и главные герои. А еще удивительно то, что БК в этом романе хоть самую малость, но коснулась постели, ведь в большинстве своих книг она категорически избегает этой темы. А тут целый диалог на огромной кровати, да еще: "Милая, я не сделал тебе больно?" - это ж прям нонсенс. За то я теперь точно знаю, что герои романов БК сыты не только платонической любовью :)
Волшебные чары - Картленд БарбараМупсик
20.05.2014, 14.24





"Волшебные чары" просто зачаровали.Очень понравилось .
Волшебные чары - Картленд БарбараОльга М
26.05.2014, 15.37





ничего особенного...опять повторения из предыдущих книг...неужели нельзя писать что то новое,а не повторяться...
Волшебные чары - Картленд БарбараТатьяна М.
1.11.2015, 21.11








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100