Читать онлайн Прекрасная монашка, автора - Картленд Барбара, Раздел - Глава 14 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Прекрасная монашка - Картленд Барбара бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7.4 (Голосов: 15)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Прекрасная монашка - Картленд Барбара - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Прекрасная монашка - Картленд Барбара - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Картленд Барбара

Прекрасная монашка

Читать онлайн


Предыдущая страница

Глава 14

На следующее утро герцог Мелинкортский проснулся от щебета птиц в саду за окном. Он открыл глаза, но потом тут же закрыл их вновь, ослепленный яркими лучами светившего через окно спальни солнца. Он не закрыл окно шторами накануне вечером, и теперь оно было открыто. Герцог лежал неподвижно, с ощущением полноты счастья, насквозь пронизывающего все его существо, счастья, которого он не испытывал еще никогда в своей жизни.
Когда он и Аме вернулись в дом из сада, было уже очень поздно. Они медленно бродили под луной в своем зачарованном мире, среди спящих цветов. И в этот момент его светлость наконец понял, чего он был лишен все прошедшие годы жизни.
Раньше ему казалось, что он знает о любви очень много, почти все, но лишь теперь понял, что о подлинной любви, о ее сути, он не имел ни малейшего понятия.
Он не знал, что чувства, вызываемые в человеке подлинной любовью, другие, совершенно непохожие на те, что он испытывал в прошлом. Аме пробудила в нем новые чувства и любовь, которая казалась неземной.
Ему казалось, что тело девушки стало прозрачным при лунном свете и свет свободно проникает сквозь него, даже не свет, а божественное сияние, это была красота в своем совершенстве и полной естественности. Она любила, и любовь преобразила девушку, чувство ее было таким огромным и всеобъемлющим, что, казалось, все должно было померкнуть перед таинством этой любви.
— Я всегда знала, что любовь должна быть именно такой, — сказала Аме Себастьяну, когда они стояли в тени огромных деревьев, которыми был обсажен сад по периметру.
— Какой такой? — спросил Себастьян, крепко обнимая девушку за талию.
— Такой прекрасной, такой совершенной, словно данной самим господом, — ответила она.
Герцог Мелинкортский на один миг вспомнил о любви совершенно иной, которую он знал раньше, о прежних женщинах, которые обольщали и возбуждали его, о женщинах, любви которых он добивался, которые, в конце концов отдавались ему и которых он вскоре после этого забывал. Как все это было не похоже, как все это разительно отличалось от того, что у него теперь было с Аме! В тех чувствах не было ничего святого, ничего божественного, да ведь и женщины были совершенно иными. Все эти мысли вихрем пронеслись в голове герцога, и он испугался.
— Вам ни в коем случае не стоит ждать от меня слишком многого, — нерешительно сказал он девушке. — Может наступить день, когда вы разочаруетесь во мне, когда я, возможно, причиню вам боль, и тогда любовь покажется вам уже не такой прекрасной и волшебной, а чем-то совсем иным.
В этот момент Аме повернулась и заглянула его светлости в лицо. В призрачном лунном свете он мог видеть только нежность и непонимание в ее глазах.
— Вы все еще так и не поняли ничего, — проговорила она. — Ведь наша с вами любовь — это нечто такое, что возникло когда-то, что сейчас она просто материализовалась. Но поймите, она всегда была в прошлом и точно так же будет всегда существовать и в будущем. Я думаю, что она вечна.
Но какая-то часть разума Себастьяна Мелинкорта колебалась и никак не могла принять эту, казалось, простую мысль.
— Как вы можете быть уверенной в этом? — спросил он. — Как можно говорить о том, что мы жили когда-то прежде и что мы будем жить вновь когда-нибудь в будущем? Мы — существа именно этого времени, настоящего.
— Неужели вы действительно верите в нечто подобное, такое безысходное? — воскликнула Аме. — Боже мой, но ведь это все равно, что жить на свете без надежды, без веры.
Девушка внезапно высвободилась из объятий герцога и прошла вперед, в глубь сада.
— А вы взгляните на все, что вокруг вас, — проговорила Аме и указала рукой на цветы, заросли кустарников и огромные, нависшие над ними деревья. — Взгляните на все это и убедитесь сами, какими глупыми могут оказаться наши ничтожные сомнения. Наступает зима, и пожелтевшие листья опадают с деревьев, а цветы умирают. Но весной, как и прежде, вы вновь увидите в саду цветы, а на ветвях — листья. Если вы согласитесь, что все это так, а вы знаете, что так оно и есть на самом деле, почему же вам тогда так трудно поверить в вечное существование нашей любви, в то, что мы уже никогда не потеряем друг Друга?
Аме обернулась и протянула руки герцогу.
— Ах, монсеньор, поверьте в это, — взмолилась она тихо.
Герцог подошел к девушке.
— Если вы говорите мне, что это — правда, я просто обязан верить, — проговорил Себастьян Мелинкорт, заглядывая ей в глаза; а потом его губы коснулись уст девушки.
Долго-долго они так и стояли, сжимая друг друга в объятиях; потом девушка взяла его светлость под руку, и они стали не спеша гулять по ночному саду.
— Я хочу, чтобы вы рассказали мне о Медине, — попросила Аме. — Мне интересно узнать, на что он похож.
Герцог Мелинкортский начал рассказывать девушке о своем доме. Он рассказал ей об изысканности самого здания, которое было подлинным шедевром архитектуры и возведено в царствование королевы Елизаветы.
Потом красочно описал огромный квадратный двор, расположенный внутри дома, над которым порхали белые голуби с веерообразными хвостами. Затем вспомнил о павлинах, которые гордо расхаживали по всем террасам, о портретах и бесценных картинах, способных составить достойную конкуренцию многим полотнам из Национального собрания.
Себастьян рассказывал девушке о длинных галереях, об огромном банкетном зале, в котором могли одновременно присутствовать более двухсот человек, не чувствуя при этом ни малейшей тесноты.
— Через несколько дней мы будем дома, — обещал девушке герцог Мелинкортский, — и тогда я смогу показать вам все, о чем сейчас рассказываю, и вы всем этим будете владеть точно так же, как и я, дорогая. Пройдут годы, и потом все это будет принадлежать уже нашим детям.
На какое-то мгновение Аме прижалась лицом к плечу Себастьяна, но он взял ее за подбородок и повернул лицо девушки к себе так, чтобы можно было еще раз поцеловать ее.
— В Медине есть кое-что еще, что я обязательно покажу вам и что также будет принадлежать вам, — продолжал герцог Мелинкортский. — Это фамильные драгоценности. Поверьте, Аме, они просто чудесны; а так как моя мать умерла, я всегда думал, кто же будет носить их. Я еще никого не встречал, кого захотел бы видеть преемницей своей матери в качестве владелицы поместья Мелин, но потом познакомился с вами и теперь знаю, для кого все эти годы хранил фамильные драгоценности.
Среди них есть большая тиара, скорее даже корона, — продолжал свой рассказ герцог Мелинкортский, — украшенная голубыми бриллиантами; гарнитур: ожерелье и серьги, а также множество других украшений не только с бриллиантами, но и с сапфирами, изумрудами; когда мы будем появляться с вами при дворе или на церемонии открытия парламента, вы всегда будете надевать их, и тогда каждый сможет восхищаться не только вашей красотой, но и вашими драгоценностями.
— Для меня существует только одна драгоценность, которая мне гораздо дороже всех остальных, — проговорила девушка, — и эта драгоценность, монсеньор, ваша любовь. Очень долго я боялась: а вдруг вы никогда не полюбите меня, хотя сердце чувствовало, что этого не может быть, вы обязательно заметите меня. Вы, конечно, думали, что я полюбила вас исключительно из-за того, что, живя в монастыре, практически не встречалась с мужчинами-мирянами, но, поверьте, это не так — причина заключается в другом. Я люблю вас потому, что мы должны принадлежать друг другу волею судьбы. А вот вам и пример того, о чем я говорила: в этой жизни каждая встреча людей друг с другом происходит далеко не случайно. И означает это следующее: с самого начала было предначертано судьбой, что меня поместят в монастырь и это ваша карета остановится у стен именно этой обители и как раз в тот момент, когда я заберусь на грушевое дерево и посмотрю, что творится за стеной.
— Вам придется научить меня верить в такие вещи, — сказал ей герцог.
— Я не думаю, что вас придется учить этому, — возразила ему девушка. — Вера всегда была в вас; возможно, она какое-то время была глубоко запрятана или забыта из-за того, что вы, монсеньор, были заняты совсем другими вещами, но на самом деле вера всегда была частью вашей души, которую невозможно потерять.
Когда они вместе обедали в маленькой, обитой белым штофом столовой лесного дома, Аме призналась Себастьяну в том, что оставила записку для леди Изабеллы, в которой просила ее и месье Хьюго не торопиться и приехать в лесной дом как можно позднее.
— Я думаю, монсеньор, что они не будут иметь ничего против моей просьбы, — сказала девушка, — потому что, когда я вернулась в особняк после того, как мы провели столько времени в доме моей матери, леди Изабелла и Хьюго все так же скрывались в той же самой беседке, где мы их оставили накануне. И тогда я решила не беспокоить их. Вместо этого я написала записку и сказала дворецкому, чтобы он передал ее кому-нибудь из них этим вечером, но попозже.
— Если Изабелла будет строго следовать своим прежним обязанностям, то она непременно забеспокоится и поспешит поскорее приехать сюда, — решил подразнить девушку герцог; но по его улыбке Аме сразу поняла, что это была шутка.
— Когда Дальтон привез наши вещи, он сообщил мне, что, по его мнению, леди Изабелла и месье Хьюго если и приедут сюда, то никак не ранее трех часов утра, — опровергла предположение его светлости Аме. — Он видел их перед тем, как собрался уезжать, и Хьюго с леди Изабеллой сказали ему, что собираются отправиться на бал-маскарад, который в этот вечер устраивают в Опере.
— В таком случае за них можно не беспокоиться, — проговорил герцог Мелинкортский. — Я только никак не могу понять, почему Хьюго пожелал сопровождать Изабеллу на бал, и особенно на бал-маскарад, но осмелюсь предположить, что у него есть для этого определенные причины.
— Мне кажется, что, может быть, леди Изабелла и Хьюго сейчас настолько счастливы, — предположила девушка, — что им захотелось потанцевать; а кроме того, я думаю, что леди Изабелле очень захотелось появиться на балу в сопровождении месье Хьюго, так как она впервые будет считать его своим кавалером, с которым она может не только танцевать, но и любезничать. Им будет очень весело, так как все это покажется новой и необычной игрой, потому что они любят друг друга.
Услышав ее слова, герцог Мелинкортский внезапно протянул девушке через стол руку.
— Дайте мне вашу руку, Аме.
Девушка подчинилась Себастьяну, но в глазах ее стоял немой вопрос.
— Я боюсь вас, — проговорил его светлость, как бы отвечая на вопрос девушки. — Вы такая разумная, проницательная. Вы гораздо больше знаете о людях, чем я.
— Думаю, из-за того, что люблю вас, я поняла, что и весь мир вокруг тоже тоскует о любви — такой же любви. как у нас с вами, монсеньор.
— Полагаю, что вы правы, — согласился герцог и прижал ее пальцы к губам.
— Бедная, несчастная королева любит графа Акселя Ферзена, — проговорила девушка. — Они никогда не могут оставаться наедине, они должны держать в тайне страсть, пылающую в их сердцах, и оттого они очень одиноки в этой жизни.
Аме вновь заговорила о королеве еще раз, когда они с его светлостью вышли в сад. В течение некоторого времени они бродили между деревьев молча, а потом совершенно неожиданно для герцога она вдруг сказала:
— Я очень много думала о той тени, которая все время парит позади королевы. И теперь я могу предположить, почему моя мать так боится за нее.
— Не могу вполне понять ваши дурные предчувствия, — заметил его светлость, — впрочем, как и опасения принцессы де Фремон. Мария-Антуанетта имеет репутацию очень веселой и весьма легкомысленной женщины.
Вероятно, мы видели ее в тот момент, когда поведение Ее Величества не отличалось каким-то особенно бурным весельем, и все-таки она мне показалась достаточно счастливой в тот вечер, когда мы беседовали с ней в саду Трианона.
— Если бы это было возможно, мне очень хотелось бы объяснить вам свои предчувствия, — со вздохом проговорила девушка, — но, к сожалению, никак не могу подобрать подходящие слова. Моей матери тоже было трудно объяснить, какую именно опасность она чувствует, но опасность существует, можете не сомневаться, монсеньор, она осталась там.
— Сколько вы еще собираетесь называть меня монсеньором? — спросил герцог Мелинкортский. — У меня ведь есть еще одно имя, и вы его прекрасно знаете, но почему-то никогда не используете.
— Для меня вы всегда останетесь монсеньором, — ответила Аме. — Мне почему-то очень трудно называть вас Себастьяном. Вполне возможно, это происходит из-за того, что я очень уважаю вас. Вы кажетесь мне таким удивительным, таким гордым, заслуживающим самого большого восхищения человеком, обращаться к которому можно только в почтительной манере.
Его светлость посмеялся над этим, правда, больше от смущения, а потом внезапно крепко подхватил девушку, поднял и прижал к своей груди, словно ребенка.
— Моя маленькая глупенькая девочка, — проговорил он, — я разговариваю с тобой в таком серьезном тоне и совсем забыл, что ты ведь еще совсем дитя, ребенок по сравнению со мной; и тем не менее мое счастье находится в твоих маленьких ручках, мое сердце принадлежит тебе, и все, о чем я сейчас прошу судьбу для себя, это почувствовать на своих губах прикосновение твоих уст.
Он нежно поцеловал ее. Потом с нарастающей и всепоглощающей страстью Себастьян начал целовать ее глаза, волосы, шею в том месте, где пульсировала жилка, а потом вновь ее губы, чувствуя, что страсть начинает охватывать и девушку, зная, что она вот-вот затрепещет от возбуждения в его объятиях.
— Милая моя, дорогая, — шептал Себастьян и снова целовал ее, пока она не взмолилась о пощаде.
— Прошу вас, монсеньор!
На самом деле она лишь едва слышно прошептала это, но герцог в тот же миг разжал руки.
— Возлюбленная моя, я напугал тебя? — спросил он.
Дыхание у герцога было слишком частым, глаза у него потемнели от страсти, бушевавшей внутри. Вместо ответа девушка вновь бросилась в его объятия. Себастьян прижал ее к себе. Но в этот раз целовал Аме очень осторожно и нежно держал девушку в своих объятиях.
Затем они опять бродили по лужайкам до тех пор, пока не отошли довольно далеко от дома и оказались на опушке леса, в том месте, где ручей поворачивал в сад; там они набрели на небольшой грот. Хитроумно замаскированный, вырубленный прямо в скале и украшенный внутри камнями самой причудливой формы, этот грот представлял собой нишу полуестественного, полуискусственного происхождения, в которой была установлена фигура Божьей Матери.
Статуя была очень древней, изящно сделанной, правда, лицо и руки потеряли прежнюю красоту, не устояв перед натиском столетий. Перед маленьким алтарем лежали свежие цветы, сам грот освещался мерцающим пламенем свечи, защищенной от ветра куском битого стекла.
— Взгляните, монсеньор, кто-то приходит сюда молиться, — проговорила Аме, когда они приблизились к гроту.
— Садовник, думаю, — ответил его светлость, — а может быть, его жена и остальные члены семьи.
— Посмотрите-ка, здесь какой-то узор из ракушек среди камней, — сказала девушка. — Должно быть, это сделал ребенок; а ведь цветы здесь не только садовые: вот, взгляните — это дикие орхидеи, а вот свежие полевые цветы!
Девушка тут же преклонила колени перед алтарем и прочитала молитву. Себастьян стоял в стороне, наблюдая за ней. Когда Аме закончила молиться, она встала и протянула обе руки герцогу.
— У меня возникло такое ощущение, — проговорила она, — что наше счастье сегодня вечером в этом саду дано нам свыше, потому мы и набрели с вами на это место, посвященное Божьей Матери.
— Надеюсь, наша любовь и в будущем всегда будет освящена небесными силами, — ответил герцог.
На какое-то время голос его стал серьезным и звучал низко. Аме взглянула на небо.
— Становится очень поздно, монсеньор, — проговорила девушка, — а мне не хотелось бы встречаться сегодня с леди Изабеллой или месье Хьюго, когда они вернутся сюда после бала. Я обоих их очень люблю, но хочу, чтобы этот вечер принадлежал только нам двоим, и не желаю, чтобы кто-то забрал у нас хотя бы часть его.
— Давайте вернемся в дом, — ответил ей герцог Мелинкортский. — Вам пришлось затратить много сил в прошлую ночь, и вы, наверное, очень устали.
— Нет, я ничуть не устала, — возразила ему девушка. — Я счастлива. И мне кажется, будто все мое тело трепещет 6т этого удивительного ощущения полного счастья.
Они медленно побрели обратно к дому; никому из них не хотелось возвращаться. Когда они подошли к двери, что вела из дома в сад, Аме обняла герцога.
— Скажите мне еще раз, монсеньор, что любите меня, — попросила она, — скажите, что будете любить меня всегда!
— Я буду любить тебя всю мою жизнь, — ответил Себастьян, — а если, как ты заставляешь меня поверить, существует нечто после жизни, то я буду любить тебя вечно. Ты моя, Аме, я уже говорил тебе об этом. И я никогда не позволю тебе покинуть меня.
..;; — Я буду вашей вечно, монсеньор, — прошептала Аме. — Я люблю вас — сейчас и навсегда.
Она обняла его за шею и приблизила его лицо к себе, чтобы поцеловать. Потом надолго крепко прижалась к нему всем своим телом; после этого, прежде чем Себастьян понял ее намерения, девушка выскользнула из его объятий. Она вошла в дом и заперла за собой дверь, в результате чего он остался в саду один, не имея возможности войти внутрь.
Тогда с несвойственной ему проницательностью герцог почувствовал, что Аме не хотелось разрушать таинства этого вечера прощанием при свечах. Оно показалось бы таким бледным и бесцветным после почти неземного очарования сада; итак, покорный желаниям девушки, герцог Мелинкортский побродил еще немного по лужайке перед тем, как войти в дом.
Примерно через час он услышал, как приехали Изабелла и Хьюго, а потом уснул с улыбкой на устах, с часто бьющимся от возбуждения сердцем, чувствуя себя таким же юным, как Аме…
И теперь, когда он проснулся, Себастьян думал о том, что его главной задачей было ни в коем случае не допустить, чтобы девушка разочаровалась или почувствовала себя незащищенной в этом мире, в котором отныне будет жить как его жена. Он слишком хорошо знал ограниченность этого мира, в котором разочарование и крушение надежд довольно спокойно воспринимается теми, кто знает о существовании таких вещей; но те люди, которые всегда ждут от других только хорошего, которые еще не научились спокойно воспринимать крушение надежд, могли бы отнестись к этому совсем иначе.
— Она верит в меня, и я должен оправдать ее надежды.
Его светлость поймал себя вдруг на том, что произнес эти мысли вслух.
Он вновь открыл глаза и сел на кровати. Часы показывали девять, а это было для него очень поздно, поскольку в силу привычки герцог Мелинкортский неизменно завтракал очень рано, бросая вызов современной моде.
Его светлость позвонил в колокольчик, вызывая лакея, и спустя несколько минут в комнату вошел Дальтон, неся с собой принадлежности для бритья.
— Зная, что ваша светлость не спали предыдущую ночь и поздно легли вчера, я решил, что лучше всего не беспокоить вас.
— Вы — старая баба, Дальтон, — упрекнул его герцог Мелинкортский. — Вы когда-нибудь видели, чтобы ночные бдения отрицательно сказывались на мне?
— Нет, ваша светлость.
Герцог поднял руки и потянулся.
— Приготовьте мне ванну, я уже встаю.
Приняв ванну и одевшись подчеркнуто тщательно, его светлость оглядел себя в зеркале; занимаясь этим, он удивился: сегодня, как никогда, он уделял себе слишком много внимания, как всякому влюбленному, ему хотелось выглядеть в наилучшем виде.
Панталоны сидели на нем безукоризненно, на камзоле из голубого атласа не было ни одной складки. Герцог взглянул на часы. Было уже без четверти десять.
— Дальтон, велите немедленно заложить мою карету, — распорядился герцог Мелинкортский. — Если мадемуазель Аме уже готова, то мы поедем вперед, а вы можете следовать за нами в одной из дорожных карет. Надеюсь, мистер Уолтхем распорядился по поводу доставки остальных наших вещей.
— Вашу… вашей светлости… карету?.. — пробормотал нечто невразумительное Дальтон.
— Да, разумеется, — проговорил герцог. — И не прикидывайтесь дурачком, Дальтон. Вам же известно, что сегодня мы уезжаем в Англию. Завтракать будем в пути.
— Но… ваша светлость… ваша карета уехала!
— Уехала! — воскликнул герцог. — Куда же, позвольте спросить? Да что вы там бормочете?
— Я думал, вашей светлости все известно, и поэтому подготовка к отъезду была отменена.
— Что именно должно быть мне известно? — спросил герцог Мелинкортский, постепенно раздражаясь. — Черт вас возьми, Дальтон, что вы хотите этим сказать? Ради бога, объясните же все толком в конце концов!
— Рано утром мадемуазель Аме забрала карету вашей светлости, — ответил Дальтон. — И я подумал, что таковым было распоряжение вашей светлости.
Внезапно герцог успокоился.
— Из ваших слов следует, что мадемуазель Аме уехала сегодня утром? — уточнил он.
— Да, ваша светлость, именно так: примерно в четыре утра, — ответил Дальтон. — Она прислала за мной свою горничную. Потом мадемуазель распорядилась, чтобы для нее немедленно заложили экипаж, а затем она добавила, что так как боится разбудить леди Изабеллу, то пройдет через конюшню. Ваша светлость, я и понятия не имел, что делаю что-то не так, когда выполнял все распоряжения мадемуазель Аме.
— Она уехала одна? — спросил герцог, и голос его звучал абсолютно спокойно.
— Да, ваша светлость.
— Горничная с ней не поехала?
— Нет, ваша светлость.
— Пригласите ко мне ее горничную.
— Слушаюсь, ваша светлость.
С озадаченным и несчастным видом Дальтон вышел из комнаты. Через несколько секунд он вернулся вместе С Нинеттой, миниатюрной веселой французской девушкой, которой леди Изабелла поручила прислуживать Аме. Она была очень молода и, очевидно, испытывала благоговейный страх перед герцогом Мелинкортским.
Нинетта присела перед ним в реверансе, выпрямилась и застыла, теребя в пальцах край передника и опустив глаза.
— Насколько я понимаю, ваша госпожа сегодня рано утром уехала отсюда?
— Да, ваша светлость.
— Она не сказала, куда направляется?
— Нет, ваша светлость.
— Подробно перескажите мне, как все происходило.
— Вчера вечером я дожидалась мадемуазель, чтобы помочь ей раздеться. Она разделась, после чего сказала мне: «Возьмите с собой мои часы, Нинетта, и возвращайтесь ровно в четыре утра». Я сделала все именно так, как распорядилась мадемуазель Аме. Когда я вошла в ее комнату в четыре утра, она извинилась за то, что ей пришлось так рано разбудить меня. Она всегда была очень добрая и любезная, ваша светлость.
— Да, да, знаю, — нетерпеливо согласился с ней герцог. — Продолжайте же!
— Она послала меня за мистером Дальтоном, а когда я привела его, мадемуазель отослала меня обратно спать.
— И это все?
— Нет, ваша светлость, не совсем. Мадемуазель Аме сказала, что, когда ваша светлость спросит о ней утром, я должна буду отдать вам вот это.
Все еще дрожа от страха, Нинетта извлекла из кармана передника какое-то письмо.
— Вам надо было сказать мне об этом письме, и тогда я принес бы поднос, — упрекнул девушку Дальтон, когда она протягивала послание герцогу.
Его светлость, однако, поспешно пересек комнату И буквально вырвал конверт из дрожащих пальцев горничной.
— Теперь все, вы свободны, — резко проговорил он.
Нинетта и Дальтон повернулись и направились к двери, но, когда они были уже на пороге, герцог остановил слуг.
— Да, еще… Как была одета мадемуазель Аме, когда уезжала из дома? — спросил он.
— На ней был темный плащ, ваша светлость, — ответила Нинетта, — а под ним какое-то белое платье. Я не помогала ей одеваться и никогда прежде этих вещей у нее не видела.
— Больше она ничего не взяла с собой?
— Больше ничего, ваша светлость.
Дверь закрылась за Нинеттой и Дальтоном. Герцог Мелинкортский сел за туалетный столик. Какое-то время он был неподвижен и смотрел на это письмо, на котором было написано всего одно слово: «Монсеньору».
Прошло еще несколько секунд, и он разорвал конверт; первое время буквы, написанные четким и красивым почерком Аме, казалось, плясали у него перед глазами, и герцог не мог прочесть ни единого слова. Потом, усилием воли заставив себя собраться с мыслями, он успокоился и начал читать то, что написала ему Аме.
«Монсеньер, я люблю вас. Вам это хорошо известно, но я должна повторять это снова и снова, чтобы вы никогда, ни на одно мгновение не усомнились в том, что это — сущая правда, я люблю вас. И потому, что люблю вас так сильно и знаю — вы тоже любите меня, я пришла к мысли, что мы не можем, устраивая свое счастье, приносить несчастье другим людям.
Я опасаюсь не только за судьбу моей матери, но и за будущее королевы. Вчера мы оба делали вид, что не составит ни малейшего труда скрыть от всего мира, кто я есть на самом деле, но я не настолько глупа и простодушна, чтобы, не понять: рано или, поздно, а правда в се равно откроется. И тогда пострадаю не я, потому что нет ничего, чего впоследствии мне пришлось бы стыдиться; но для моей матери и Ее Величества последствия были бы ужасны. Кроме того, мы с вами хорошо представляем себе, какую злобную клевету в качестве оружия используют враги королевы, как они будутрады применить открывшиеся факты, которые неизвестно как обернутся впоследствии для Франции.
Мы не сможем убить свою любовь, монсеньер, зная, что обеспечивая себе счастливое будущее, приносим несчастья, а возможно, и беды другим людям. И поэтому вчера днем, когда мы сидели с вами в туалетной комнате в доме моей матери, я решила, что обязательно должна вернуться в монастырь. Я обязана принять постриг и провести остаток своих дней там.
Пожалуйста, монсенъор, немедленно возвращайтесь в Англию; не пытайтесь у видеться со мной или уговорить меня изменить свое решение: мы оба знаем, что оно правильно и только так мне и следует поступить.
Я люблю вас, как уже говорила прошлым вечером, и буду любить вас всегда. Берегите себя, дорогой монсенъор. Я буду всегда молиться за вас, и где бы вы ни оказались, что бы с вами не случилось, моя любовь всегда останется с вами…
Аме».
Герцог Мелинкортский долго смотрел на это письмо, а потом закрыл лицо руками. Однако, когда он спустился вниз к завтраку, то был уже полностью собран и владел собой. Изабелла и Хьюго ждали его, и по выражению их лиц его светлость понял: Дальтон уже сообщил им о том, что произошло сегодня ранним утром. Тихо всхлипнув, Изабелла протянула ему руку.
— Как это понимать, Себастьян? — спросила она. — Дальтон сообщил нам, что Аме куда-то уехала этой ночью, и одета она была в ту одежду, в которой сбежала из монастыря.
Ровным, лишенным каких бы то ни было чувств голосом, герцог Мелинкортский рассказал им обо всем, что случилось вчера днем, когда они с Аме находились в доме принцессы де Фремон.
— Опять этот герцог де Шартре! — воскликнул Хьюго.
— Да, опять он, — согласился его светлость, — и в этот раз, хотя ему это и неизвестно, Филипп де Шартре мне отомстил.
— Что вы собираетесь делать? — спросила Изабелла.
Герцог взглянул на часы:
— К этому часу Аме уже добралась до монастыря. Я немедленно направляюсь туда же во второй карете. Когда первая карета вернется, дайте лошадям немного отдохнуть, после чего пусть Хьюго последует за мной.
— В монастырь де ла Круа? — спросил Хьюго.
— Нет, на побережье, — ответил герцог Мелинкортский. — Я заеду в монастырь и заберу Аме с собой в Кале.
Если вы по дороге нагоните меня, мы поменяемся каретами. Если же нет, тогда встретимся на борту моей яхты, Судно выйдет в море сразу после того, как в порт прибудут дорожные кареты с моим багажом.
— Все будет сделано в точном соответствии с вашими распоряжениями, — обещал Хьюго. — Карета уже ждет.
Лошади, конечно, не так резвы, как ваши собственные, но тоже достаточно хороши.
— Вы уверены, Себастьян, что нам не следует поехать туда вместе с вами? — спросила леди Изабелла. — Если бы мне удалось поговорить с Аме, то я смогла бы — у меня нет ни малейших сомнений — переубедить ее и заставить изменить свое решение.
— Все, что надо будет сказать, я сообщу ей сам, — ответил его светлость.
Не говоря больше ни слова, он вышел из комнаты.
Через окно леди Изабелла и Хьюго видели, как герцог Мелинкортский уселся в карету, которая ждала его у парадной двери. В экипаж была запряжена четверка великолепных лошадей серой масти. Лошади были свежими, и, почувствовав прикосновение кнута, сразу пошли крупной рысью. Как только экипаж скрылся из виду в облаке: пыли, леди Изабелла обернулась к Хьюго.
— Он успеет? — спросила она.
— Надеюсь, что да, — ответил Хьюго, нов голосе его, слышалось сомнение.
— Хьюго, мне страшно, — проговорила леди Изабелла, обнимая его, — боюсь, что Аме не захочет выслушать Себастьяна. Если так случится, мне его будет очень и очень жаль.
Однако герцог Мелинкортский, направляясь по дороге в Сен-Бени, не выглядел человеком, который нуждается в чьей-либо жалости. На лице его было жесткое выражение, губы плотно сжаты. Теперь в его глазах не было даже намека на нежность, и все, кто хорошо его знал, сказали бы, что сейчас его светлость находится в грозном расположении духа и в то же время исполнен решимости выполнить все, что задумал.
Себастьян Мелинкорт всегда добивался того, чего хотел в этой жизни, независимо от того, касалось ли это женщин, положения в обществе или достижения каких-либо иных целей. И когда он встречал на своем пути трудности или предполагал возможность неудачи, герцог, казалось, черпал дополнительные силы из каких-то неведомых источников, после чего с помощью упорства и силы неизменно добивался того, чего хотел, но что поначалу казалось невозможным.
Однако, когда карета остановилась у стен монастыря де ла Круа и его лакей, спрыгнув с козел, позвонил в тяжелый колокол, герцог внешне был уже совершенно спокоен, и по его виду нельзя было сказать, что он грозен. Его светлость вышел из экипажа. Ему показалось, что прошла целая вечность, прежде чем за железной решеткой в центре тяжелой дубовой двери показалось чье-то лицо и у Себастьяна спросили, в чем состоит его дело.
— Я хочу поговорить с послушницей по имени Аме, — ответил герцог.
Зарешеченное окно захлопнулось, а через мгновение огромная дверь монастыря открылась передним, какая-то пожилая монашка со сморщенным от старости лицом жестом руки пригласила его светлость войти, после чего вновь захлопнула дверь. Герцог Мелинкортский оказался в длинном коридоре со сводчатым потолком, ведущим в большую крытую галерею, в конце которой он заметил еще две похожие.
Звук его шагов раздавался по выложенному плитами полу. Здание монастыря было величественным и холодным, ничем не нарушаемая тишина оглушала. Многочисленные коридоры отличались неописуемой красотой, которая, казалось, окутывала человека. Всякий оказавшийся здесь внутренне ощущал красоту, еще не видя ее.
Старая монахиня провела герцога Мелинкортского через большую трапезную с потолком из массивных балок со священными письменами. Стены украшали чудесные фрески, а под ними отделаны панелями из плетеного тростника. Вдоль стен стояли длинные узкие скамьи, а посреди — огромные массивные полированные столы, потемневшие от времени.
Когда они дошли до дальнего конца трапезной, монахиня остановилась и постучала в дубовую дверь. Голос за дверью произнес: «Войдите», после чего его светлость оказался в квадратной комнате с узкими окнами. Стены были выбелены, а на полулежали циновки из тростника.
Мебель в комнате была выдержана в строгом и простом стиле, а главным предметом было огромное распятие, укрепленное на одной из стен. Высокая женщина, в белом одеянии встала из-за стола, где она что-то писала, чтобы приветствовать гостя.
Лицо было прекрасным, с безупречной чистотой линий. От женщины веяло властностью, так что герцог Мелинкортский сразу понял, что перед ним сама мать-настоятельница. Он склонил перед ней голову.
— Герцог Мелинкортский, — представился он.
— Я ожидала вас, — спокойно проговорила мать-настоятельница. — Не хотите ли присесть, ваша светлость?
— В этом нет нужды, — отказался герцог. — Я хочу поговорить с послушницей Аме, которая сегодня утром вернулась в ваш монастырь.
— Да, это так.
Она посмотрела на герцога Мелинкортского, и его светлость понял, что его внимательно изучают. Он также пристально смотрел на нее и не отводил взгляда до тех пор, пока не почувствовал, что мать-настоятельница осталась довольна тем, что увидела.
— Садитесь, ваша светлость, — вновь повторила она.
Себастьян Мелинкорт принял ее приглашение и сел на грубо сколоченный стул с высокой спинкой, который стоял возле письменного стола.
Мать-настоятельница тоже села. Лучи солнца, падавшие ей на лицо, высвечивали очаровательные линии его тонких черт, подчеркивая гладкость и нежность ее безупречной кожи. Руки у нее были с длинными пальцами, через кожу проступали голубые вены. Когда она сложила их на коленях, герцог подумал, что у нее спокойное и умиротворенное состояние духа; пожалуй, такого он не встречал еще ни у кого.
— Аме рассказала мне обо всем, что с ней случилось с тех пор, как она покинула этот монастырь, — спокойно проговорила мать-настоятельница.
— Я приехал, чтобы увезти ее отсюда, — заявил герцог Мелинкортский. — И хочу забрать ее затем с собой в Англию. Она будет моей женой. А если кто-нибудь дерзнет копаться в ее прошлом или делать какие-либо предположения, которые тем или иным образом опорочат или оскорбят ее, ему придется иметь дело со мной.
— И вы в самом деле думаете, что Аме была бы счастлива заполучить свое благополучие, нарушив спокойную жизнь собственной матери?
— Я уже сказал, — повторил герцог Мелинкортский, — что глупо опасаться каких-то неприятностей из далекого прошлого. Ведь герцог де Шартре далеко не гений. Он, разумеется, может послать в Англию свой запрос, но я смогу все устроить так, что ответы на все вопросы ему придется дожидаться до скончания века.
— Но ведь люди все равно будут болтать.
— Это неважно!
— Почему же?
Услышав этот простой вопрос, Себастьян Мелинкорт с удивлением посмотрел на мать-настоятельницу.
Воцарилось молчание, и эта тишина как бы подчеркивала важность момента, от ответа на этот вопрос зависело будущее. Потом, медленно разжав губы, с огромным трудом герцог сказал тихо:
— Потому, что я люблю Аме.
Его глаза, страстные и требовательные, встретились с темными спокойными глазами матери-настоятельницы, и внезапно выражение упрямства исчезло с его лица, а в глазах остались только страх и покорность.
— Я люблю ее, — повторил его светлость, — и думаю, что она тоже любит меня. Да, я недостоин и не заслуживаю ее любви. Но именно поэтому я буду делать все, что в моей власти, чтобы сделать Аме счастливой, и, поступая таким образом, я считаю совершенно искренне, что смогу искупить прошлое.
В тот момент, когда он говорил это, герцог Мелинкортский понял, что это было испытанием, сердце замерло, на какое-то мгновение у него мелькнула мысль, что он не выдержал его. Но потом Себастьяну показалось, что на губах матери-настоятельницы промелькнула чуть заметная улыбка. Наклонившись к ней, сложив руки вместе словно в молитве, так, что суставы пальцев побелели от напряжения, его светлость проговорил:
— Помогите мне, матушка. Я прошу вас, помогите мне; я отчаянно нуждаюсь в вашей помощи.
Никогда прежде его светлость герцог Мелинкортский не позволял себе у кого-либо просить помощи, ни перед кем не принимал он такого смиренного вида, но сейчас его голос звучал с полной искренностью.
— Аме права, — тихо проговорила мать-настоятельница. — И я помогу вам, герцог, потому что считаю, что в своей любви к Аме и ее любви к вам вы обретете бога в душе своей и раскаетесь во всех ошибках и грехах прошлого.
— Клянусь вам, что обязательно попытаюсь.
— Никто из нас не может сделать большего; не сомневайтесь, эта попытка вам зачтется!
Мать-настоятельница коснулась креста на груди.
— Когда вы вошли в эту комнату, у меня было два плана, — проговорила она, — Первый заключался в том, чтобы поступить в соответствии с желанием самой Аме и позволить ей принять постриг сегодня вечером.
— Сегодня вечером!
Слова, казалось, еле вырывались из уст герцога, он очень побледнел.
— Все уже подготовлено к обряду. Но теперь я хочу рассказать вам о другом плане.
Она умолкла.
Что же это за план? — поторопил ее герцог.
— В церкви при монастыре сейчас лежит тело одной из наших сестер, которая скончалась два дня назад, — наконец продолжила мать-настоятельница. — Она была очень стара, неизвестного происхождения и, насколько мне известно, не имела живых родственников. Ее должны будут похоронить завтра, но я еще не послала уведомления властям о ее смерти.
Лицо герцога внезапно засияло и стало таким юным, словно кто-то снял с него бремя прожитых лет.
— Вы хотите сказать?.. — неуверенно начал он.
— В моих записях будет показано, что некая молодая послушница по имени Аме, которая в младенческом возрасте была оставлена кем-то на ступенях монастыря де ла Круа, скончалась, заболев воспалением легких, — твердо проговорила настоятельница. — Вполне возможно, я делаю большую ошибку, обманывая таким образом его преосвященство кардинала, но считаю, что еще большей ошибкой будет, если девочка, чье сердце отдано любимому человеку, примет постриг, даже если она сама в данный момент желает и стремится сделать это, отринув свою любовь, дабы избежать мирового скандала.
— Как мне отблагодарить вас? — спросил герцог, и тихий голос его дрожал.
— Оберегайте Аме от зла и морального падения, которые, боюсь, в скором времени погубят Францию, — ответила ему мать-настоятельница. — А теперь, сын мой, вам надлежит действовать как можно быстрее — каждый миг, проведенный Аме в монастыре, грозит ей опасностью.
Бежать отсюда, и побыстрее!
Мать-настоятельница вышла из комнаты, а герцог остался стоять, и такого выражения лица у его светлости никогда прежде никто не видел. Через некоторое время мать-настоятельница вернулась вместе с Аме. Девушка была одета в свой темный плащ, но голова ее была не покрыта, и когда она вошла, сноп золотистых солнечных лучей озарил выбеленные стены.
— Аме! — единственное слово слетело с губ герцога, которые, казалось, отказывались повиноваться ему.
— Монсеньор! — крик радости был подобен стремительному полету птицы в небе.
Они стояли, глядя друг на друга, и когда мать-настоятельница смотрела на них, ей казалось, что сейчас их сердца разговаривают, а одна душа обретает другую, составляя одно целое.
— Вам надо идти!
Голос матери-настоятельницы, казалось, вторгся в нечто прекрасное, одухотворенное, герцог и девушка обернулись к ней, спустившись с небес, в которых витали, пока были вместе.
— Да, сейчас же! — воскликнул герцог. — Мы немедленно отправляемся на побережье.
Он направился к двери, но Аме остановилась перед матерью-настоятельницей.
— Пожалуйста, матушка, благословите нас, — попросила она.
Говоря это, девушка взяла герцога за руку, и тот почувствовал ее пальцы в своей ладони. Он был уверен, что Аме дрожала не от страха, а от счастья.
А потом, понимая, о чем ей хотелось бы попросить его, гордый герцог Мелинкортский преклонил колени и впервые с тех пор, как был ребенком, обратился с молитвой к господу, чтобы он благословил их любовь, которая будет на всю жизнь его путеводной звездой.


Предыдущая страница

Читать онлайн любовный роман - Прекрасная монашка - Картленд Барбара

Разделы:
Глава 1Глава 2Глава 3Глава 4Глава 5Глава 6Глава 7Глава 8Глава 9Глава 10Глава 11Глава 12Глава 13Глава 14

Ваши комментарии
к роману Прекрасная монашка - Картленд Барбара



Это моя любимая писательница
Прекрасная монашка - Картленд БарбараЛюдмила
25.03.2013, 18.08





6/10
Прекрасная монашка - Картленд Барбаратая
25.03.2013, 21.03





мне понравилось сюжет прост без выкрутас секса и насилия.как все насилие надоело в кино и книгах
Прекрасная монашка - Картленд Барбаралора
26.01.2014, 12.00





рассказ просто чудо всегда с удовольствием читаю все рассказы барбары картленд да пошлет ей бог вечного счастья
Прекрасная монашка - Картленд Барбараанатолий
6.03.2014, 7.12





Прекрасная история. 8/10
Прекрасная монашка - Картленд БарбараКарина
15.07.2014, 13.56





Изредка полезно, да и приятно, прочесть сказку на ночь. Но это прямо чушь какая-то. Только сев в карету говорить, что неужели вы одените меня так,чтобы я могла выглядеть привлекательно и смогла пленить ваше сердце. И через 3 дня сказать, что я стала светской дамой. Это девочка, которая провела все свои почти 18 лет в монастыре??? Ну... чушь собачья. Извините, некоторые короткие романы прочесть можно с удовольствием, но этот!? ИМХО
Прекрасная монашка - Картленд БарбараЖУРАВЛЕВА, г.Тихорецк
22.09.2015, 18.48








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100