Читать онлайн Позови меня, автора - Картленд Барбара, Раздел - Глава 4 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Позови меня - Картленд Барбара бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.43 (Голосов: 7)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Позови меня - Картленд Барбара - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Позови меня - Картленд Барбара - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Картленд Барбара

Позови меня

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 4

Уинстон продолжал путь из Парижа в Рим, а затем в Неаполь в раздраженном состоянии духа.
Как и предполагал, на «Кайзере Вильгельме Великом» он всю дорогу развлекался с очаровательной графиней Гленкерн.
Спускаясь в огромный салон на обед, он в первый же вечер понял, что не ошибся в своих предположениях — она уже приметила его.
Ее темные глаза оживились при его появлении, она вызывающе надула свои яркие губки, и задолго до конца обеда он уже знал, что все присутствующие станут свидетелями affaire de Coeur
type="note" l:href="#FbAutId_6">6
, в которую француженка пустится с такой легкостью, что это будет настоящая souffle surprise
type="note" l:href="#FbAutId_7">7
.
У него были женщины многих национальностей, но Уинстон считал, что француженки самые искушенные и нежные в любви. Они приближались к любви подобно эпикурейцу, пробующему новое необычное блюдо — он смакует его неторопливо и самозабвенно, стремясь полнее насладиться и ароматом, и вкусом.
Англичанки, как казалось Уинстону, всегда ужасно серьезны в любовных делах. Их обычно интересуют лишь два вопроса: «Ты всегда будешь любить меня?» и «Ты ведь первый раз чувствуешь такое, правда?» И где-то в подсознании у них неизменная мысль, что любовь — это что-то незыблемое и вечное, хотя это, скорее, блуждающий огонек, который может исчезнуть уже на следующее утро, а сейчас неудержимо притягивает к себе своими волшебными лучами.
Ивет Гленкерн была искушенной в древней науке очаровывать мужчин, и Уинстон, прежде уверенный в том, что знает каждый ход в этой игре, с восторгом открывал для себя все новые нюансы, повышая таким образом свое «образование».
Будучи истинной француженкой, она держала в сетях своего очарования сразу многих мужчин, и в первую очередь собственного мужа, что немаловажно — о чем часто забывают англичанки, — если другой мужчина служит лишь для pour passer le temps
type="note" l:href="#FbAutId_8">8
.
Граф с удовольствием приветствовал Уинстона как старого знакомого и часто вел с ним пространные беседы о лошадях и о тех блаженных временах, когда он занимался псовой охотой.
Они спорили, кто же будет победителем на предстоящих скачках в Дерби и других классических скачках в Англии в этом сезоне.
Уинстон сидел с Гленкернами за одним столом в ресторане, а они часто приходили к нему в каюту после обеда.
Но когда граф удалялся на покой и остальные пассажиры тоже разбредались по своим каютам на ночь, Ивет, в прозрачном и очень открытом домашнем платье, снова открывала дверь каюты уже ожидающего ее Уинстона.
Ивет соблазняла, возбуждала и утоляла, и, когда она стала уговаривать его побыть с ними в Париже, у него возникло большое искушение отложить на несколько дней поездку в Сорренто.
Он прекрасно знал, как много друзей встретит в Париже в это время года.
Скоро должны распуститься каштаны на Елисейских полях, цветочницы на углах улиц стоят с полными корзинами пармских фиалок, пахнет весной, а в ресторане «У Максима» будет еще шикарнее, чем прежде…
Во время своего последнего приезда в Париж Уинстон развлекался с одной из последовательниц grandes cocottes Parisiennes
type="note" l:href="#FbAutId_9">9
девяностых годов Габи Десли — как разузнала миссис Вандерфельд по каким-то ее секретным каналам.
Габи Десли была театральной штучкой, о которой последнее время говорил весь Париж, и Уинстону, как, впрочем, и всем остальным ее обожателям, было совершенно ясно, что они станут свидетелями необычайного, феноменального успеха.
В ней совершенно не было той красоты, которую Уинстон обычно искал в женщинах. Но ее ангельски невинное личико, томный взгляд из-под тяжелых век, пунцовые губы, на которых постоянно блуждала чувственная улыбка, ее добродушие и веселый нрав делали Габи совершенно непохожей на других.
Она могла быть дерзкой, капризной, иногда грубой, но всегда напоминала райскую птичку — не только на сцене, когда на ней почти ничего не было, кроме перышек и драгоценностей, но и в постели, где она творила одной ей ведомые непостижимые чудеса.
Она обладала какой-то особой жизненной силой, придававшей чувственность всему, что бы она ни делала, и чем более расточительной и скандальной она становилась, тем больше мужчин теряли от нее голову.
С самого начала своей карьеры она, казалось, была олицетворением самого Парижа, и во время ее гастролей в Лондоне в прошлом году газеты писали о ней как о «la Vie Parisienne»
type="note" l:href="#FbAutId_10">10
.
Было бы забавно снова увидеться с Габи, подумал Уинстон, да и вообще, в Париже у него немало знакомых, кто примет его с распростертыми объятиями! Но он обещал Харви, что помешает Марине Мильтон наделать шуму, а предвыборная кампания в Америке уже набирает силу.
«Кайзер Вильгельм Великий» не уложился в свое официальное время следования от Нью-Йорка до Саутгемптона — пять дней, двадцать два часа и сорок пять минут. Из-за плохой погоды он опоздал на целых сорок часов.
Еще сутки Уинстон потратил на то, чтобы выехать из Шербура, и только поздно вечером 8 апреля он прибыл наконец в Париж.
Таков был кратчайший путь до Рима, но Уинстон был рад провести ночь в Париже в ожидании утреннего экспресса до Рима.
К сожалению, на экспресс он опоздал.
Это и понятно — он попал в свой номер в шикарной гостинице «Ритц» только к шести часам утра после бурной ночи, искрящейся и пенистой, как бокал шампанского!
Габи, сверкающая перьями и драгоценностями, танцевала на столике в ресторане «У Максима», и, когда Уинстон отвез ее под утро домой, ему уже никак было не успеть на экспресс, отходящий от Восточного вокзала без четверти семь.
Еще хуже было то, что следующий экспресс на Рим отправлялся из Парижа только на следующий день. Конечно, можно было бы добраться на местных поездах с несколькими пересадками, но это не давало никакого выигрыша во времени.
Он чувствовал себя таким виноватым перед Харви! Но в конце концов утешил себя мыслью, что в Сорренто ведь нет болтливых американских газет и, если подруга Элвина еще и не остудила свой пыл, то уж по крайней мере будет претендовать на какую-то приемлемую сумму!
Он думал о Марине, пересекая Атлантику, и пришел к выводу, что Харви был не прав — не может быть, чтобы она ждала ребенка от Элвина… Элвин никогда бы не сделал такого — или все-таки сделал?.. Но у него никогда раньше не было женщины — ведь вся его жизнь была для Уинстона как на ладони, хотя вообще-то они расставались с ним довольно надолго.
Будучи вместе, они чувствовали себя более близкими, чем со старшими братьями; но Уинстон так много бывал за границей, что Элвин вполне мог завести связи, о которых тот и не подозревал.
Уинстону всегда казалось, что в Элвине есть что-то от сэра Галахада.
type="note" l:href="#FbAutId_11">11
С детства слабый и много болевший, он читал гораздо больше остальных детей в семье, и Уинстон всегда старался заводить с ним беседы о философии или психологии, и они почти никогда не касались современных или житейских тем. Но нельзя сказать, что Элвин не проявлял никакого интереса к женщинам, хотя и знал о них очень мало.
Из телеграммы Марины было ясно, что она имела в виду какие-то вполне определенные моменты в его жизни. Что он ей обещал и о чем говорил в своих письмах? Ответов на эти вопросы не было, кроме тех, которые он начисто отвергал.
И когда наконец Уинстон выехал вНеаполь, он уже чувствовал сильное раздражение. Если только эта женщина причинила Элвину зло, он ее просто задушит!
Элвин занимал особое место в его душе, и Уинстон не позволил бы никому запятнать или опорочить его память. И вполне вероятно, что именно эта причина заставила его поехать в Европу, а совсем не истерический страх Харви за свою предвыборную кампанию.
Уинстон любил своего старшего брата, но он видел также его жестокость, самовлюбленность, его ненасытное стремление к власти и славе.
Он не осуждал Харви, а просто принимал его таким, какой он есть, но его любовь к Элвину была совсем другая.
Все, что было идеалистического вдуше Уинстона, он прятал под налетом цинизма и невозмутимости — женщины находили это просто неотразимым.
А поскольку они никак не могли поймать его, связать обещанием и сделать своим пленником, то преследовали его бешено и неотступно.
Веселые искорки в его голубых глазах совершенно сводили их с ума, а для Харви и Гэри он был загадкой, и они не одобряли его, потому что не понимали.
— Наш Уинстон — прожигатель жизни! В голове у него ничего, кроме развлечений, — часто говорил Харви, хотя прекрасно понимал, что это не так.
Уинстон держался особняком в семье, и мать знала об этом и открыто заявляла, что он особенный. Правила и требования, предъявляемые ею к другим детям, не распространялись на него.
Поезд должен был прибыть в Неаполь во второй половине дня.
Уже с самого утра, когда они в Риме делали пересадку на другой поезд, было очень жарко.
В спальном купе слуга Уинстона приготовил для него белый шелковый костюм и тонкую полотняную сорочку — в них он выглядел необыкновенно элегантным.
Уинстон покупал костюмы в Лондоне, рубашки — вПариже, туфли — в Италии, а запонки — у Тиффани в Нью-Йорке.
Но он носил одежду с такой простотой и изяществом, что она становилась как бы частью его самого, и люди видели Уинстона, а не его костюмы.
Прошло уже семь лет с тех пор, как он в последний раз был в Неаполе и жил на вилле своего деда вСорренто. Он, видно, уже и забыл, что Неаполь — это таинственный, непостижимый город, недаром его прозвали «дьявольским раем!» И, когда поезд, выпуская пар, уже подъезжал к станции, ему подумалось, что Неаполь — один из тех немногих уголков дохристианского мира, которые не погибли, а, наоборот, расцвели на фоне современной цивилизации.
На вокзале его встречал посыльный, которому мистер Дональдсон сообщил о его прибытии.
Он отвел Уинстона от вокзального шума и суеты и начал извиняться:
— Scusi, signore
type="note" l:href="#FbAutId_12">12
, но я не смог найти машину за такой короткий срок. — Ему показалось, что Уинстон нахмурился, и он торопливо продолжал: — Я подумал, синьор, что удобная коляска с хорошими лошадьми будет лучше неудобной машины, которая к тому же обязательно сломается по дороге в Сорренто.
Его объяснение было таким простодушным, что Уинстон улыбнулся.
— Я не очень тороплюсь, — сказал он.
Он велел своему слуге забрать багаж и ехать следом в другой коляске.
Он в самом деле не торопился попасть в Сорренто, где его ждали довольно неприятные дела, и, когда коляска, запряженная отличными лошадьми, неторопливо покатила по прекрасному городу, подумал, что посыльный, пожалуй, прав, и с удовольствием расслабился и начал оглядывать окрестности.
Дома с их искусно выполненными портиками, замок Dell'Oro, церкви в стиле барокко, дворцы, площадь Plebiscito и великолепие Неаполя навеяли на него мысли о тех временах, когда греки основали этот город, поселившись в Кумале в 730 году до нашей эры.
Но кроме красоты Неаполя, с его узкими лестницами, взбегающими прямо в небо, улочками, подземными обиталищами и с его портом, полным кораблей и лодок, был еще необыкновенно чистый и вкусный воздух.
Уинстон вздохнул полной грудью и подумал, что угадал бы этот воздух даже с закрытыми глазами. В нем было что-то особенное — такого воздуха не было больше нигде в мире! Точно так же, когда он впервые увидел здесь море, он навсегда запомнил его ни с чем не сравнимую прозрачность и лучезарность.
Как только они выбрались из города, его взору открылся Везувий, поднимающийся в небо из прибрежной равнины, его поросшие лесом крутые склоны нависали прямо над дорогой.
Уинстон откинулся назад и забыл обо всем, кроме красоты цветов, кустарников, зацветающих деревьев и маленьких живописных деревенек, жители которых, казалось, лишь грелись на солнышке да пили вино.
И уж конечно, там всегда звучала музыка.
«И какой же я был дурак, что не приезжал сюда чаще!» — укорил себя Уинстон и пожалел, что не сможет побыть на вилле в полном одиночестве.
Ему не хотелось никого видеть и слышать, и, чтобы не разрушилось очарование этой играющей синевы моря, яркого неба и какой-то дрожащей чистоты воздуха, он остановил экипаж у Castellammare di Stabia.
Там он уселся под навесом постоялого двора и заказал бутылку местного вина.
Итальянский кучер был страшно доволен. Он сунул лошадям по мешку с сеном и тут же убежал искать знакомых на задах постоялого двора.
Уинстон предвкушал великолепную прогулку по побережью, и стакан вина только обострит удовольствие. В детстве он верил, что эта дорога ведет в Эльдорадо.
Поразительно, но его дед, который многим представлялся фигурой зловещей и властной, обладал, видимо, даром воображения и предвидения, коль создал такую прекрасную виллу, где и провел последние годы своей жизни.
Он перестроил ее по специальному проекту, который, по его мнению, наиболее точно передавал ее первоначальный вид, какой она была во времена древних римлян.
Частично сохранились прекрасные мозаичные полы, колонны, несколько разрушенных стен и, конечно же, фундаменты.
Следуя общему стилю этих фрагментов и собрав по соседству все, что могло быть хоть отдаленно связано с виллой, старик Вандерфельд создал Дворец Красоты, равного которому не было во всей Италии.
А кроме того — и это больше всего поражало всех Вандерфельдов, — он превратил парк в какую-то волшебную страну.
Все это, безусловно, требовало воображения и фантазии, и Уинстон, когда подрос, понял, что сам он больше похож на деда, чем на отца. В душе его деда жила поэзия, которая досталась в наследство ему и Элвину, но не передалась ни Харви, ни Гэри.
Бутылка опустела, и Уинстон с неохотой снова тронулся в путь, провожаемый восторженными взглядами черноглазых синьорин, собравшихся у деревенского фонтана.
Вода в Castellammare di Stabia была знаменита еще со времен римлян, а грот в горах существовал с незапамятных пор.
Они продолжали свой путь, и теперь уже море отливало золотом заходящего солнца.
Вилла «Аркадия» находилась как раз в том месте, где горы расступались, давая дорогу необычайно плодородной долине Реапо di Sorrento, которая с высоты трехсот футов спускалась отвесными уступами в неаполь-скую бухту.
Уинстон знал, что там прямо в скалах вырублены ступеньки к морю, где была частная пристань и где он надеялся найти свою моторную лодку. Ему построили ее в Монте-Карло, и он послал телеграмму на верфь, чтобы лодку доставили в Сорренто к его приезду.
Он пристально разглядывал причал, надеясь ее там обнаружить. У него и раньше были моторные лодки, но эта была совершенно особая, сделанная по его собственному проекту. И он мечтал, что ему удастся сбежать и в одиночку опробовать ее в бухте.
Долина Сорренто являла собой сплошное зеленое пространство, нарушаемое лишь белыми стенами редких вилл да церковными башнями и куполами, покрытыми разноцветной майоликой.
Кругом виднелись апельсиновые и лимонные деревья, отягощенные плодами; виноградники, а также ореховые и фиговые деревья, вишни, гранаты и множество тропических цветов.
Лошади повернули к кованым стальным воротам, которые бабушка Уинстона скопировала с ворот одного знаменитого дворца в Неаполе. Они были великолепно расписаны золотыми гербами и охранялись стоящими по бокам каменными грифонами, когда-то украшавшими сад древнего храма, а теперь уже забытого и разрушенного.
Короткая подъездная аллея упиралась в каменный фонтан, окруженный желтыми азалиями.
Перед входной дверью была терраса с балюстрадой, увитая геранями и розами.
«Я уже и забыл, как здесь хорошо», — подумал Уинстон, выходя из коляски и был тут же окружен шумной итальянской прислугой.
В большом холле было прохладно, узор на полу повторял мозаики, найденные в Геркулануме.
Мраморные колонны, расписные потолки, вид из окон — все это мгновенно перенесло Уинстона на много лет назад, в детство.
Он тут же представил себя маленьким мальчиком, бегущим по комнатам, услышал свой смех, эхом повторяющийся между колоннами. А золотое солнышко в саду согревало его и делало таким сильным и свободным, каким он никогда не был в своей взрослой жизни…
— Хорошо ли доехали, синьор? — прервал его воспоминания пожилой итальянец — он, видимо, был здесь за старшего.
— Да, спасибо, очень хорошо, — ответил Уинстон.
— Желаете вина или чем-нибудь подкрепиться, синьор?
— Пока ничего. А где мисс Мильтон?
— Наверное, где-нибудь в саду, синьор. Синьорина приехала вот уже как три дня. Она целые дни проводит в саду — говорит, он очень красивый, bellissimo! Мы так рады, что она довольна!
— Я поищу ее, — сказал Уинстон.
Он вышел в сад — в яркое царство вечерних красок. Террасы, взбирающиеся вверх по склону справа от виллы, напоминали висячие сады Вавилона.
Воздух был наполнен ароматом тубероз, сирени и лилий, а под оливковыми деревьями, сбегающими вниз к долине, трава была сплошь покрыта гиацинтами. Кругом росли тюльпаны, пионы и бледно-желтые нарциссы. Миндальные деревья, зацветающие первыми, уже роняли лепестки, и земля вокруг них была устлана бело-розовым ковром.
Багряно рдели на фоне неба ветви иудина дерева, каскадами спадал золотой дождь, а вдали желтым облаком клубилась мимоза.
Уинстон огляделся и залюбовался огненно-оранжевыми азалиями, которым вторили яркие краски закатного неба.
Он пошел наугад, почти инстинктивно зная, где могла быть Марина Мильтон в этот вечерний час.
Когда садилось солнце, все, кто бы ни приезжал на виллу, взбирались по крутым каменным ступеням на мыс нависающий над морем, где стоял древний храм.
Старик Вандерфельд, узнав, что храм был выстроен греками, восстановил его, не зная, какому богу он был посвящен. И только в последний год его жизни, во время земляных работ по расширению сада, была найдена статуя. Время облагородило белизну мрамора, а дождь и солнце придали ему цвет живой человеческой плоти.
Статуя довольно хорошо сохранилась — только руки были отбиты, да черты лица несколько сглажены, но ее красота и грация просто поражали.
На ноги ее свободно спадало одеяние, охватывающее бедра; совершенные линии груди и живота были как застывшая музыка. И всякий, кто смотрел на нее, невольно замирал в изумлении, словно не веря, что может существовать такая красота.
— Это Афродита, — решительно заявил дед Уинстона. — Богиня красоты, любви и плодородия!
— А почему ты так в этом уверен? — спросил тогда Уинстон. Ему в то время было пятнадцать, и он был страшно доволен, что его дед разговаривает с ним как со взрослым.
— А ты что же, не видишь, что она не может быть никем другим? — удивился старик. — Она родилась из пены морской и стояла вот тут, в своем храме, глядя на море и принося счастье и процветание всем, кто трудился во благо ее.
Уинстон долго смотрел на богиню, которую дед поставил на мраморный пьедестал, а вокруг посадил лилии, считая их самыми подходящими для Афродиты.
— А почему лилии? — спросил Уинстон.
— Да потому, что эти цветы всегда были символом чистоты, — ответил ему дед. — А у греков богиня любви была не грудастой матроной, а непорочной девственницей. — Он помедлил, молча взирая на статую. Голова Афродиты была повернута вправо, и, хотя черты лица стерлись, их легко можно было себе представить. Маленький прямой нос, широко открытые невинные глава, мягко очерченные губы… — Мне кажется, греки придумали девственность для своих богинь, — продолжал старик Вандерфельд. — Для них Афродита — это свежесть, чистота и надежда на будущее, как приход нового дня…
Он заметил, что Уинстон слушает его затаив дыхание, и с воодушевлением продолжал:
— Афродита — сероглазая богиня — символ непорочности и мечта каждого мужчины. Тем, кто ей поклонялся, она дарила такую красоту и совершенство, что уже никто из них не мог довольствоваться посредственностью. — Он с улыбкой взглянул на своего юного внука. — Когда она появилась на Олимпе перед взором бессмертных, боги в благоговейном молчании воззрились на нее — так писал Гомер, и каждый втайне пожелал взять ее в жены и увести в свое жилище…
Эти рассказы деда вдруг ожили в душе Уинстона, и, взбираясь по каменным ступеням, он вдруг понял, что это единственное место на земле, где он хотел бы прожить жизнь и умереть.
Между тем, хотя он посвятил столько времени поискам любви, он так и не нашел женщину, похожую на ту Афродиту, что описывал ему дед. Те, кого любил он и которые любили его, никогда не затрагивали того заветного в его душе, что заронил много лет назад дед рассказами о чистой любви.
Женщины его ослепляли, возбуждали и восхищали, но всегда наступал момент, когда он понимал, что они ему больше не нужны и он им тоже не интересен. Они были как бабочки, порхающие над цветами, но в один прекрасный день вдруг пропадали, и их место занимали другие — такие же яркие и необязательные, как и те, прежние…
Небо с каждой минутой становилось все ярче, а закат горел так ослепительно, что глазам было больно. Дойдя до последних ступенек, ведущих прямо к храму, он понял, что не ошибся в своих предположениях, где сейчас Марина Мильтон.
У мраморной балюстрады стояла молодая женщина и смотрела на море. Он не мог разглядеть ее из-за слепящего заката — на его фоне выделялся лишь ее силуэт.
Она была в белом платье, а в бледном золоте ее волос язычками пламени вспыхивали отблески закатного неба.
Услышав его шаги, когда он ступил на мозаичный пол храма, она повернула голову, и на какое-то мгновение ему показалось, что перед ним Афродита!
Марина очень огорчилась, когда, приехав на виллу «Аркадия», узнала, что Элвина еще нет, но ее привели в восторг путешествие из Неаполя в Сорренто и потрясающая красота виллы.
В пути ее сопровождал почтенного вида человек, который сказал, что был когда-то учителем. И он очень подробно рассказывал ей историю тех мест, по которым они проезжали. Но сам он больше интересовался Венецией, и Марине стоило большого труда удерживать его внимание на том, что интересовало ее, тогда как его тянуло живописать великолепие Сан-Марко и трагедию венецианского заката.
Тем не менее он рассказал ей много мифов и легенд Южной Италии, и, когда он прощался с ней, ей было жалко с ним расставаться.
— Как, вы уже возвращаетесь? — удивленно спросила она.
— Меня ждут в Лондоне, мисс Мильтон.
— Тогда огромное вам спасибо за то, что вы меня сопровождали.
— Мне было чрезвычайно приятно, — ответил он, — и я говорю это совершенно искренне! Не часто мне приходилось сопровождать человека с таким пытливым умом и вашей любовью к старине.
— Я уже вижу, что вилла просто необыкновенно красива! — воскликнула Марина.
Он рассказал ей, каким образом удалось восстановить виллу по ее первоначальному проекту.
— Мистер э-э… э-э… Фаррен старался получить мнение экспертов по поводу каждой комнаты, каждого орнамента пола или потолка… — Он сделал довольно ощутимую паузу, прежде чем произнести фамилию Фаррен. Марина замечала это и раньше, в других ситуациях, и ей казалось странным, что люди с трудом выговаривают фамилию Фаррен. «Наверное, это потому, что слово начинается на „Ф“, — подумала она. — Некоторым трудно произносить „Ф“ так же, как другим — „Ш“.
Странно, однако, что и мистер Дональдсон, и ее спутник спотыкаются на одном и том же звуке!
Но все эти странности тут же вылетели у нее из головы, сменившись восторгами по поводу виллы и прекрасного сада.
Особенно ее восхитил сад — она такого не то что не видела, но и вообразить себе не могла.
В таком саду легко можно представить себе Аполлона — а раньше она никак не могла себе его вообразить, и ей не терпелось поговорить об этом с Элвином. Марина была уверена — он знает гораздо больше ее о «блистательном друге Зевса» и «щедром дарителе музыки и песен».
Никто из богов, созданных греками, не казался Марине таким прекрасным, как этот, — он сорвал мрак с души человека и осветил ее божественным светом.
В первый же вечер на вилле она, по совету слуг, поднялась к храму Афродиты, чтобы полюбоваться закатом. Глядя на его великолепие, она почти поверила, что видит в этом ослепительном блеске Аполлона, превратившего все море в золото и коснувшегося каждой скалы и каждой песчинки своим волшебным перстом.
Позже, когда солнце стало прямо на глазах уходить за горизонт и начала подкрадываться темнота, она вдруг ощутила в вышине странное свечение, таинственное мерцание и услышала как бы шум серебряных крыльев и стук серебряных колес.
Да, это был, конечно же, он — тот, кого греки называли Аполлоном, и она почувствовала что он здесь, рядом.
Однако это был совсем не тот восторг, охвативший ее на Серпентине в Гайд-парке, когда она осознала единство всего живого; сейчас это было вне ее, но оно было так совершенно и так сильно, что ей хотелось поймать его и удержать.
С наступлением темноты Аполлон исчез, но ей долго не хотелось думать ни о чем другом.
На следующий день она совсем не чувствовала одиночества. Ее окружали добродушные улыбающиеся итальянцы — они смотрели на нее своими темными влажными глазами и пытались на свой манер развеселить ее.
Когда она гуляла по саду, ей чудилось, будто ее сопровождает какая-то странная музыка — не жужжание пчел и не птичьи голоса, а как бы божественная песнь, растворенная в воздухе.
В этот вечер она снова думала об Аполлоне.
На вилле она обнаружила книги, рассказывающие о мифах и легендах древних греков и римлян, с многочисленными ссылками и цитатами. Но это были лишь слова, и она снова шла в сад, чтобы ощутить его вездесущее покровительство.
Ей начало казаться, что ее окружает какая-то выжидающая тишина — необъяснимая тайна, которая вот-вот должна разрешиться.
В одной из этих книг она нашла стихи — перевод из Софокла и, бродя по саду, поймала себя на том, что повторяет запомнившиеся строки:
Вот он — добывший славуи гордый новой победой,Мчится по небу на крыльяхсвоей человеческой мощи…
Да, только Аполлон может мчаться по небу!
Ей казалось, она беседует с ним, когда вечерний ветерок с моря шевелил ее волосы и нежно касался разгоряченных щек.
Чтобы не пропустить момент, когда солнце скроется за горизонтом и тут же появятся первые, едва мерцающие звезды, она заранее переоделась к ужину — в белое платье, потому что накануне была в розовом.
Набросив на плечи длинный шифоновый шарф, в неосознанном желании стать похожей на древних греков, она снова отправилась к храму и стояла там в терпеливом ожидании — будто пришла в театр и ждет, когда откроется занавес.
Сегодня закат был еще красивее, чем прежде: золото, багрянец и синева — все было ярче и лучезарнее. Таким же божественным сиянием осветился, наверное, пустынный остров Делос, когда у богини Латоны, укрывшейся там от гнева Геры, родился сын — бог света Аполлон.
Слезы восторга подступили к глазам Марины, и музыка, преследовавшая ее весь день, снова зазвучала в ушах.
Она услышала чьи-то шаги и обернулась.
Почти ослепленная закатом, она с трудом различила фигуру мужчины, стоявшего в тени храма. Потом свет упал на его лицо, и сердце ее так и подпрыгнуло в груди — она увидела перед собой Аполлона!
Марина вдруг почувствовала, какая стоит тишина, будто природа замерла, а земля перестала вращаться.
Прервав молчание, каким-то чужим голосом Уинстон спросил:
— Вы мисс Мильтон?
Она не могла выговорить ни слова.
— Д-да… а вы… кто? — наконец произнесла она с трудом.
Подойдя ближе, он понял, почему в первый момент она так напомнила ему Афродиту.
Очень стройная, она и ростом была точь-в-точь как статуя богини, стоящая рядом с ними на пьедестале.
Складки шарфа на ее плечах лежали совершенно по-гречески, и платье, подобно греческому одеянию, свободно спадало к ее ногам.
Он подошел к ней совсем близко — она подняла глаза, и он увидел, что они серые, а волосы, откинутые с овального лба, — цвета бледного золота, но уже без тех язычков пламени, которые поразили его в первый момент.
Она не была похожа ни на одну из женщин, которых он знал прежде. И еще в ней чувствовалась какая-то чистота — он и сам не мог объяснить почему, просто она показалась ему частью этого храма, частью сада и частью солнца, опускающегося в море…
— Я — брат Элвина, Уинстон.
— А Элвин здесь?
В ее голосе появились живые, даже пылкие нотки.
— К сожалению, нет. Я, так скажем, его авангард. — Возникло молчание, будто они не знали, о чем говорить. Наконец Уинстон спросил: — Надеюсь, вы не скучали здесь в одиночестве? Как я понял, вы приехали уже три дня назад.
— Нет, не скучала — здесь так красиво, так невероятно, потрясающе красиво!
— Я тоже всегда так думал. В детстве я все каникулы проводил здесь, с дедом.
— Не понимаю, почему Элвин не рассказывал мне об этом.
— А я не уверен, что он вообще здесь бывал.
— Но почему?
— Элвин болел с детства, и наша мама боялась, чтотакие далекие путешествия могут быть ему не на пользу.
— Как жалко! — воскликнула Марина. — Ему бы здесь так понравилось! А я-то думала, он будет мне здесь обо всем рассказывать…
— Может быть, я смогу ответить на ваши вопросы вместо него? — предложил Уинстон.
— Это даже не совсем вопросы, — сказала она неуверенно. И вдруг, будто спохватившись, что сказала слишком много, она быстро спросила: — Вы приехали из Америки?
— Да.
— А Элвин достаточно хорошо себя чувствует, чтобы пуститься в дорогу? Я даже не поверила, когда мистер Дональдсон сообщил мне, что Элвин хочет встретиться со мной здесь.
— Вы не были уверены, что он сможет приехать? — Уинстон внимательно посмотрел на нее.
Марина отвела взгляд и стала молча смотреть на море, и он почувствовал, что его вопрос привел ее в замешательство.
Что-то здесь было не так. В телеграмме она сказала совершенно определенно: «Приди ко мне, как ты обещал». Если она позвала его, то почему же удивляется, что он готов выполнить свое обещание?
— Вы познакомились с Элвином, когда он был в Швейцарии? — спросил он, помолчав.
— Да, мы были вместе в санатории.
— Вы тоже болели?
— Нет, я была там с мамой.
— Надеюсь, маме сейчас лучше?
— Она умерла.
— Весьма сожалею, — проговорил он с сочувствием. — Это было уже после того, как Элвин уехал?
— Да, через две недели.
— Вы, наверное, испытали сильное потрясение? Или вы уже знали, что так будет?
— Нет, я надеялась, что она поправится. Доктор Генрих — такой опытный специалист, и у него очень современный метод лечения.
— Да, я слышал, — согласился Уинстон.
— И если Элвину лучше, — продолжала Марина, — как он писал мне уже из Нью-Йорка, то это только благодаря доктору Генриху.
— Да-да, конечно…
Солнце уже исчезло за горизонтом, наступили сумерки — время бледно-голубых и пурпурных тонов, когда появляются первые, едва мерцающие звездочки и их свет становится тем ярче, чем сильнее темнота.
Марина смотрела на море, и Уинстону был виден ее маленький прямой носик на фоне закатного неба. И он снова усомнился — наяву ли видит ее? В ней было что-то нематериальное и бесплотное, что возвращало его назад, в детство, и воскрешало мальчишеские мечты об Афродите.
Но вот она обернулась и сказала:
— Мне кажется, вы хотите вернуться на виллу? Скоро ужин, а вы, наверное, проголодались с дороги.
Он почувствовал, что она сказала это, думая о чем-то другом. Они прошли по мраморному настилу и стали спускаться по ступеням, ведущим в сад.
— Осторожно, — предупредил Уинстон, — не поскользнитесь, а то здесь очень круто.
В сгущающихся сумерках с трудом можно было различить тропинку.
Азалии были похожи на душистые призраки, а кипарисы острыми пиками вздымались над их головами.
Платье Марины ярко белело в темноте. Она шла, уверенно и, казалось, бессознательно выбирая дорогу, и ее шаги были такими легкими, что Уинстону, шедшему позади, казалось, что она плывет.
Вилла уже светилась теплыми золотыми огнями, когда они вошли в мраморный холл.
— Если вы позволите, — учтиво сказал Уинстон, — я пойду переоденусь. Я очень быстро.
— Я подожду вас в гостиной, — ответила Марина.
И она направилась по мраморному коридору в большую гостиную с квадратными окнами, выходящими с одной стороны на залив, а с другой — в сад.
Здесь была изысканная мебель, которая с первого же взгляда восхитила Марину. Она почувствовала, что мебель подбиралась не по цене, а по тому, как она подходила именно к этой вилле.
Конечно, это были не предметы античного мира, но их классическая красота выдержала столетия и не имела ничего общего с модными однодневками.
В воздухе витал нежный аромат лилий арум, растущих в больших горшках, стены были украшены фрагментами греческих и римских статуй, найденных в этих местах.
Вот мраморная голова — наверное, это голова гладиатора, подумала Марина. Вот ваза — разбитая, но она так красива, а формы ее так совершенны!
Там были урны и блюда, мраморная рука ребенка, которая продолжала жить много столетий после того, как ее владелец вырос и скончался от старости.
На это можно было смотреть бесконечно, но сегодня, в первый раз с момента появления на вилле, она не замечала ничего вокруг — она сидела и думала о человеке, который был одним из владельцев виллы.
Мистер Дональдсон говорил, вилла принадлежит всей семье, а значит, Элвину, его трем братьям, их сестре и матери.
Как странно, что они так редко приезжают сюда и что Элвин никогда не видел этого великолепного фамильного поместья, от которого — она уверена — пришел бы в восторг.
Мог ли он не почувствовать себя частицей жизни, наполняющей своим дыханием этот прекрасный сад? Или частью моря и неба, самого голубого и самого прозрачного из всех мыслимых небес?
И тут мысли ее упрямо возвратились к только что пережитому — она снова вспомнила Уинстона, и тот непостижимый момент, когда, увидев его в лучах заходящего солнца, решила, что перед нею — Аполлон.
Именно таким она всегда представляла себе бога света Аполлона!
В нем чувствовалась не только красота, но и сила. Его четкие черты, глубоко посаженные глаза и светлые волосы, открывавшие квадратный лоб, могли бы служить моделью для любой из статуй Аполлона, когда-либо виденных Мариной.
Когда они подходили к холлу, она, посмотрев на Уинстона, поняла, что он похож на Элвина, вернее, Элвин похож на него, поскольку Уинстон был старше.
Но Элвин был изможден болезнью, а его брат, казалось, излучал здоровье и мощь.
«Я и не представляла, что мужчина может быть таким красивым», — подумала Марина.
Когда она увидела Уинстона в храме, у нее возникло почти непреодолимое желание встать перед ним на колени — поклониться ему, как поклонялись древние греки богу, подарившему людям свет.
Наверное, ей будет трудно говорить с ним вот так запросто на обыденные темы — о его путешествии из Америки в Италию или о ее поездке из Лондона. Но если она начнет расспрашивать Уинстона о жизни на Олимпе или о том, как он управляет миром силою своей красоты, этот разговор покажется ему более чем странным. «Он подумает, что я сумасшедшая», — Марина улыбнулась и решила, что постарается быть очень осторожной в разговорах с ним.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Позови меня - Картленд Барбара

Разделы:
Глава 1Глава 2Глава 3Глава 4Глава 5Глава 6Глава 7

Ваши комментарии
к роману Позови меня - Картленд Барбара



Очень душещипательная сказка: 5/10.
Позови меня - Картленд БарбараЯзвочка
9.03.2011, 17.59





ну наконец-то один из романов заканчивается без божественного описания сути любви. роман хорош! предсказуем, конечно, но интерес не утрачивается по мере приближения к окончанию.
Позови меня - Картленд БарбараЛюбовь
10.04.2015, 11.56








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100