Читать онлайн Огонь желаний, автора - Картленд Барбара, Раздел - Глава 4 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Огонь желаний - Картленд Барбара бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8 (Голосов: 5)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Огонь желаний - Картленд Барбара - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Огонь желаний - Картленд Барбара - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Картленд Барбара

Огонь желаний

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 4

Вада стояла у раскрытого платяного шкафа, пытаясь выбрать, что же надеть.
Это было не просто. Когда она застенчиво спросила Пьера Вальмона, как ей следует одеться, он заметил:
— Надевайте все, что угодно, и не думайте, что символисты носят только красивую и изящную одежду.
Его глаза смеялись, и Вада поняла, что ее озабоченность тем, как она будет выглядеть, его забавляет.
И все же ей не хотелось выделяться и быть экстравагантной, — а так бы, наверное, и случилось, если бы она появилась в своем вечернем туалете.
Еще одно затруднение было связано с Чэрити.
К тому времени, когда она вернулась из магазина, Пьер Вальмон уже ушел, и если бы Чэрити была более наблюдательна, она бы обязательно заметила, что Вада слегка раскраснелась и возбуждена.
Но после того, как служанка рассказала ей довольно длинную историю о том, как нелегко было найти нужные нитки, девушка будто мимоходом сказала:
— Между прочим, когда ты ушла, ко мне зашли друзья мисс Спарлинг, и мы собираемся сегодня вечером вместе поужинать.
Чэрити восприняла это без всякого удивления и комментариев.
Вада не могла не отметить, что ложь, которую она себе позволила впервые в жизни, удалась ей очень легко.
Со своей старой служанкой Вада предпочла бы быть открытой и откровенной, она знала ее с детства и была к ней очень привязана. В то же время она прекрасно представляла, в какой ужас пришла бы Чэрити, услышав правду. В душе Вада совсем не одобряла свое поведение.
Она сама удивлялась, как могла поступить столь опрометчиво и безрассудно, пообещав поужинать и провести вечер с незнакомым мужчиной, который вторгся в ее гостиную, чтобы выудить сведения о ставшей легендой мисс Хольц, и к тому же назвался журналистом.
Тем не менее Вада призналась себе, что выбора у нее не было.
Даже если бы она встретила друзей Нэнси Спарлинг, вряд ли кто-нибудь из них повел ее в Латинский квартал.
Она очень любила поэзию, хотя ее учителя слишком мало времени уделяли стихам, а среди знакомых Вады в Америке никто ничего хорошего не говорил о Латинском квартале Парижа.
Монмартр стал необычайно модным. Его кабаре все больше притягивали иностранцев, мечтавших приобщиться к богеме и ставших здесь завсегдатаями. Но он был известен также своими крайностями. И конечно, не считался подходящим местом для юных американок, только что начинающих выходить в свет.
Те немногие американские журналы, которые иногда писали о жизни этого парижского района, утверждали, что он притягивает анархистов, беспокоивших людей во всех столицах мира.
Сообщалось также, что художники самых новаторских направлений и поддерживающие их бунтарски настроенные студенты — и тех и других темпераментно и пылко осуждали все, кто причислял себя к традиционному искусству, — всегда собирались на Левом берегу.
Вада признавалась себе, что Латинский квартал ее восхищает и возбуждает любопытство.
Она уже знала, что он стал гостеприимным прибежищем для молодых провинциалов и иностранцев, приезжавших в Париж сочинять стихи, писать картины и пытаться преобразовать мир.
Но никогда в жизни, с волнением подумала Вада, она даже не могла предположить, что однажды ей представится случай туда пойти.
Девушка очень сомневалась, что Нэнси Спарлинг повела ее хотя бы побродить по Монмартру, и, переодеваясь, Вада думала, что ее спутница никогда бы не предложила ей поехать в «Солей Д'Ор».
«А что бы на это сказала мама?»— спросила себя Вада.
Она увидела свое отражение в удлиненном зеркале на дверце шкафа — себя, стройную и элегантную в прекрасном, из тончайшего кружева белье.
«Что бы ни сказала мама, — решила Вала, — это мой первый и последний, мой единственный шанс побывать в таком месте и встретиться с поэтами».
Она прекрасно понимала, что когда станет герцогиней, даже простое упоминание о Латинском квартале вызовет изумление окружающих и несомненно заслужит укоры и упреки со стороны ее будущего мужа, если он действительно окажется таким, как она его представляет.
Оглядываясь в прошлое, Вада вспомнила, как его мать, вдовствующая герцогиня, с неодобрением, осуждающе взирала на все слишком броское, безвкусное и вульгарное, когда они вместе отдыхали на курорте Лонг-Айленда.
Но если ее шокировала Америка, что уж тогда говорить о Латинском квартале Парижа и о его богеме, которую Вада очень надеялась увидеть? Потрясение английской родни может оказаться намного сильнее.
Она все еще не выбрала платье.
Ей безумно хотелось выглядеть самым лучшим образом и в то же время не произвести впечатление богатой американки среди людей, испытывавших трудности, — у многих из них едва хватало денег на еду, зато в своем творчестве они были свободны и щедры, выражая свой духовный мир.
Наконец она остановилась на платье, которое обычно надевала к чаю.
Из розового шелка, с широкой юбкой, у шеи оно было отделано муслиновой косынкой. На груди его украшал маленький букетик из бутонов роз.
Платье было довольно простеньким, Вада его уже надевала в течение года и только сейчас, когда, по мнению ее матери, она стала взрослой, ей разрешили появляться в более изысканных и модных нарядах.
Плотно облегающий лиф подчеркивал изгибы ее слегка приподнятого бюста, а мягкий, почти невесомый муслин оттенял прекрасную нежную бело-розовую шейку.
Вада откинула волосы назад, открыв красивый овальный лоб, и низко, почти на шее, завязала их в большой пучок. С такой прической она еще больше походила на одну из прекрасных американок с портретов Гибсона.
— Зачем вы надеваете это старье, мисс Вада? — спросила Чэрити, когда девушка зашла к ней в комнату. — Я взяла его, полагая, что вы воспользуетесь им на пароходе.
— Я не хочу сегодня выглядеть подчеркнуто модно, — откровенно ответила Вада.
— Как бы то ни было, мисс Вада, мне бы не хотелось, чтобы французы смотрели на вас свысока. Они считают, что у нас, американцев, нет вкуса. Мне кажется, это платье слишком простенькое и будничное для ужина в Париже.
— Это как раз то, что мне сегодня нужно, — твердо ответила девушка.
— Оно вам очень к лицу, хотя и повседневное. Я не хочу сказать, что оно вам не идет, — продолжала Чэрити, — но ведь вам идут многие вещи, мисс Вада. Даже господин Уорт сказал сегодня утром, когда вы примеряли платья: «Она прелестна, она просто неотразима! Изумительна!»— И я не собиралась с ним спорить.
— Спасибо, Чэрити! — улыбнулась Вада. Она уже приготовилась, чтобы идти, и, взяв с собой только шифоновый шарф вместо накидки, поскольку было совсем тепло, с нетерпением и опаской поджидала мальчика-посыльного, который должен был сообщить, что Пьер Вальмон ждет ее внизу.
— Вы не должны подниматься ко мне в номер, — предупредила его девушка. — Моя служанка, точнее, служанка мисс Хольц остановилась со мной, и ей покажется странным, что с вами нет дамы.
— Вы тоже считаете, что это странно? — спросил он с изумлением.
— Нет, совсем нет, меня это не смущает, — ответила Вада. — Я так хочу увидеть ваших друзей-символистов!
«Он и понятия не имеет, — подумала Вада, — какой неслыханно независимый поступок она совершает, приняв его приглашение».
Она нигде и никогда в жизни еще не бывала без присмотра.
Насколько она помнила, ей ни разу не представилась возможность самой выбрать для себя развлечение — будь то театр, вечеринка или даже знакомство с городскими достопримечательностями.
Все всегда заранее планировалось и готовилось. Валу возили с места на место или вкладывали в нее знания, словно она была куклой, — по мнению всех, именно это ей и было нужно.
Более того, она считала, что ее жизнь с предполагаемым мужем ничем не будет отличаться от ее жизни дома.
Мать миссис Хольц была англичанкой и регулярно навещала своих близких в Англии. Поэтому многие обычаи в доме Хольцев были заведены на английский манер.
Вада часто вспоминала, что ее отец не всегда выдерживал эти правила. Однажды он заявил:
— Мне совсем не интересно знать, что делают англичане и что они не делают! Я, черт возьми, американец и желаю вести себя, как все нормальные американцы!
Сейчас Вада уже не могла бы сказать, что обычно вызывало подобные вспышки, но хорошо помнила, что ее мать потом ходила с надутыми губами, пока отец не просил прощения.
Извинения охотно принимались; как правило, за ними следовал бриллиантовый браслет в коробочке, обтянутой атласным шелком.
Так могла ли она в такой ситуации, спрашивала себя Вада, отказаться от Богом посланной возможности в лице Пьера Вальмона — увидеть и услышать то, что всегда считала для себя недоступным?
Наконец ей сообщили, что он внизу. В сопровождении мальчика-слуги, неотразимого в своей униформе с блестящими пуговицами, Вада спустилась вниз и обнаружила Пьера в одной из гостиных на первом этаже отеля.
Его зеленый бархатный сюртук и развевающийся черный шелковый галстук, казалось, неуместны среди растений в кадках, больших генуэзских плюшевых диванов и стен, обтянутых дамастом, между многочисленных вертикальных зеркал в позолоченных рамах.
Вада нерешительно приближалась к нему. Она чувствовала, что он смотрит на нее не отрываясь, возможно даже, в душе критикует ее внешний вид.
Он молчал, и Вада проговорила первое, что пришло в голову:
— Я так боялась, что вы забудете зайти за мной.
Пьер Вальмон улыбнулся:
— Неужели вы действительно могли подумать, что я способен забыть о таком важном деле? Сказать по правде, я считал минуты.
Вада рассмеялась:
— Может быть, но я вам не верю. Наверно, такой банальный комплимент можно услышать от любого француза!
— Ну, тогда сказать его по-английски? — предложил он. — Я так ждал предстоящей встречи!
— Вы говорите по-английски! — Вада была в восторге.
— Я, конечно, не владею им так свободно, как вы французским.
— А вот этот комплимент я с радостью принимаю, — сказала Вада. — Он, пожалуй, стоит тех мучений и слез, которые я пролила, пока зубрила все эти ужасно сложные глаголы.
— Результат действительно впечатляющий и невероятный.
Вада снова почувствовала, что стесняется. Сейчас, когда они перешли на английский, она вдруг смутилась; этого не было, когда они говорили по-французски.
— Я думаю, — начал Пьер, — что сначала нам не мешало бы перекусить. В «Солей д'Ор»я могу рекомендовать вам атмосферу, но, к сожалению, не могу сделать того же в отношении еды.
— О, это было бы чудесно! — обрадовалась Вада. — Мне все время так хочется пойти в парижский ресторан, но боюсь, что такая возможность никогда не представится.
— Почему же?
— Я знаю, что в Париже двух женщин без сопровождения мужчин не обслуживают.
— Но здесь множество мест, где это не имеет никакого значения. Впрочем, если у вас в руках будет американский флаг, любой ресторан вас примет.
Вада поняла, что он над ней подшучивает, и ответила с вызовом:
— Вы хотите сказать, что американцы ведут себя так неординарно, что никто не удивляется, глядя на их выходки?
— Я бы сказал, они ведут себя отважно, а не вызывающе, — тихо произнес Пьер. — Так же и вы себя ведете… Ну что ж, вперед, мне еще нужно очень много вам показать!
Они направились к выходу.
Служащий отеля вызвал экипаж, и Пьер Вальмон распорядился опустить у него верх.
— Сегодня теплый вечер, — сказал он, — я хочу, чтобы вы увидели Париж, особенно ту его часть, которая откроется, когда мы будем проезжать через Сену.
— Вы так хорошо понимаете меня и предвидите все, что мне хочется сделать, — проговорила девушка. — Как раз об этом я часто мечтала, но думала, что моя мечта никогда не осуществится.
— Неужели Париж в самом деле так притягивает молодых американок?
— Не только сам город, хотя я думаю, что и город тоже, — объяснила Вада. — Для каждого это символ свободы и отказа от всевозможных условностей, от того, что устарело, стало косным и надоедливо традиционным.
Он повернулся к ней вполоборота.
— Вы удивительная личность, исключение из правил. И разительно отличаетесь от других, похожих на вас юных особ. Я привык слышать подобные слова от молодых людей, которые едут в Париж черт знает откуда, надеясь, что здесь их ждет самоутверждение.
Он замолчал и внимательно посмотрел на Валу. Затем продолжил:
— Я ожидал услышать иное от молодой девушки, особенно от вас, с вашей внешностью.
— Причем здесь моя внешность? — возмутилась Вада.
— Вы очень красивы! Вероятно, сотни мужчин уже говорили вам об этом. Вада не ответила. Как она могла ему объяснить, что ни один мужчина не посмел бы сказать такие слова мисс Эммелин Хольц в присутствии ее матери.
С тех пор, как Вада стала взрослой, практически не было случая, чтобы ее мать либо кто-то еще из их окружения не оказывался всегда поблизости.
Вада избежала прямого ответа; вопрос Пьера заставил ее смутиться, она слегка покраснела. Но вокруг было такое множество исторических памятников и великолепных архитектурных ансамблей, что ими можно было бесконечно восхищаться, восклицая изумленно и радостно.
Должно быть, по распоряжению Пьера Вальмона экипаж повез их по улице Риволи на площадь Согласия.
Вода в фонтанах играла и взметалась высоко вверх, ловя последние отблески заходящего солнца.
На Елисейских полях они ехали мимо цветущих бело-розовых каштанов, их соцветия смотрелись, словно свечи на рождественской елке. Огромной высоты обелиск Луксор вырисовывался на фоне темного неба.
— А это площадь Революции, — проговорила Вада, едва переводя дыхание.
— Здесь в 1792 году гильотинировали Людовика XVI, который перед смертью сказал: «Я умираю не виновным! Пусть моя кровь прольется во имя счастья французского народа», — добавил к ее возгласу Пьер Вальмон.
Все выглядит так, подумала Вада, будто Пьер играет с ней в игру, которую она сама выбрала.
— А сколько людей здесь казнили?
— Более полутора тысяч, в том числе Марию-Антуанетту, мадам дю Барри, Дантона и Шарлотту Кордей.
— Как вы думаете, их души еще витают здесь?
— Нет, мы найдем их в более интересных местах.
— Каких же?
— В местах, которые я вам покажу, если вы еще некоторое время поживете в Париже.
Вада вздохнула. Как за одну неделю осуществить все, что хотелось, даже с помощью Пьера Вальмона?
В конце площади Согласия их экипаж свернул влево и покатил вдоль Сены, которая текла, словно расплавленное серебро, под бесчисленными мостами.
— Какое завораживающее зрелище! — восхищенно воскликнула Вада. — Может ли быть что-то более чудесное!
— Ничего, — согласился Пьер, не сводя глаз с девушки.
Неожиданно прямо перед ними, когда они пересекали Сену, забрезжила таинственная и мрачная красота собора Нотр-Дам.
— Еще со средних веков, — сказал Пьер, — поэты живут среди студентов на Левом берегу. Но так уж случилось: после того как барон Хауссманн прокатился по бульвару Святого Михаила через центр квартала, многие живописные старые улицы и дома были снесены.
— Но это же вандализм! — протестующе вскрикнула Вада.
— Мы тоже так считаем, — согласился Пьер. — Но ему не удалось уничтожить дух Латинского квартала. Он остался прежним — свободным, бунтарским, товарищеским и — вы скоро сами убедитесь — живым и веселым.
Дома тут были старые, улицы узкие.
Они подъехали к небольшому, ничем не примечательному ресторанчику, который, казалось, почти задавлен со всех сторон высокими соседними зданиями.
Внутри он выглядел совсем не так, как ожидала Вада.
На полу были рассыпаны опилки; столики стояли в небольших нишах, разделенных деревянными перегородками, — почти как стойла в конюшне.
Полногрудая женщина, видимо, жена хозяина, хлопотала у небольшого бара в конце зала.
За ней через приоткрытую дверь открывался угол кухни, где хозяин, красуясь в белом высоком поварском колпаке, хлопотал над огромной, как потом оказалось, говяжьей тушей.
Пьер Вальмон помахал рукой хозяйке и, пропустив перед собой Ваду, последовал за ней к столику в углу.
На чистой, в красную клеточку, скатерти, стиранной, очевидно, сотню раз, лежало меню, написанное корявым почерком, который Вада едва могла разобрать.
— Пожалуйста, закажите что-нибудь для меня, — попросила она Пьера.
— Хотите попробовать что-нибудь из здешних фирменных блюд?
— С удовольствием, — согласилась девушка. Пьер сделал заказ немолодому официанту, обсудив с ним предварительно каждое блюдо, как будто то, что они собирались есть, имело какое-то значение.
Наконец, после нескончаемых, как показалось Ваде, переговоров, Пьер заказал бутылку вина и, присев на скамью, посмотрел на девушку.
— Конечно, это далеко не «Гран-Вефур» или «Лаперуз», но кормят здесь отлично. Господин Луи большой мастер своего дела.
Вада оглядела ресторанчик: голые стены, примитивная мебель и многочисленные бутылки, расставленные за стойкой бара.
Пьер наблюдал за ней.
— Ну как?
— Просто восхитительно!
— Я ожидал, что вы именно так и скажете. Хозяева встают каждое утро в пять часов утра и отправляются на рынок, чтобы выбрать самые лучшие продукты для своих творений. Их посетители — люди небогатые, но все, кто сюда приходят, умеют по достоинству оценить их искусство и здешние блюда.
Он обратил внимание Вады на кладовую с огромным кубом золотистого сливочного масла, недавно привезенного с молочной фермы, и прекрасными, выдержанными сырами.
Пьер показал ей карту предлагаемых в ресторанчике вин, их перечень хоть и был недлинным, зато включал превосходные сорта.
— Я думала, что все в этом районе очень бедны, — заметила Вада. — Как же они могут себе это позволить?
— Дело в том, что для французов кухня — одно из важнейших искусств бытия. Француз пойдет хоть на край света в поисках вкусной еды. Гурманы со всего Парижа приезжают в Латинский квартал, чтобы отведать блюда, приготовленные господином Луи.
Через несколько минут сам господин Луи вышел в зал.
Пьер Вальмон пожал ему руку и представил Ваде.
Зная, что так принято, Вада тоже пожала ему руку.
— Мадемуазель американка, — объяснил Пьер, — это ее первый визит во французский ресторан.
— Тогда это для меня большая честь! — ответил господин Луи. — Надеюсь, мадемуазель, вы не разочаруетесь.
— Надеюсь, что нет, — ответила Вада. Хозяин направился в кухню. Пьер поставил локти на стол и положил на руки подбородок.
— А сейчас я жду благодарности за обед, — сказал он, — не сомневаюсь, что он вам понравится.
— В чем она должна заключаться?
— Ну, положим, вы мне расскажете немного о себе. Я очень любопытный.
— По-моему, это несправедливо, — возразила Вада. — Вы же прекрасно знаете, что я не хочу рассказывать ни о себе, ни о мисс Хольц. Мне трудно отказывать вам, потому что я ваша гостья.
Она ненадолго умолкла, затем оживленно продолжила:
— Не сочтите, что это бестактно с моей стороны, но вы в самом деле можете позволить себе пригласить меня сюда пообедать?
— А если я отвечу, что не в состоянии? — спросил Пьер. — Как вы тогда поступите?
— Я предложу вам самой за себя заплатить. Пьер засмеялся:
— Услышать такое от француженки было бы оскорблением, но от самостоятельной американки, думаю, в порядке вещей.
— Вы позволите мне это сделать?
— Я не только рассержусь на ваше предложение, но сразу, как только закончим обедать, отвезу вас домой.
— Это самая страшная угроза из всех, которые я могу от вас услышать, — сказала Вада. — Вы же знаете, с каким нетерпением я ждала этот вечер.
— Сегодня днем вы спросили меня, пишу ли я стихи? Сейчас я хочу задать вам тот же вопрос. Вада опустила глаза.
— Я пыталась, — произнесла она, — но делала это тайком.
— Почему тайком?
— Потому что моя мать и те, кто меня учил, не поняли бы.
— А кто вас учил? Вы посещали школу?
— Нет, конечно.
— Ну, тогда у вас была гувернантка — увядшая старая дева, которая не имела ни малейшего представления о жизни за стенами классной комнаты, и занятия с ней превращались в невыносимую скуку.
Вада рассмеялась:
— Нет! Все было не так уж плохо. Но вы говорите так, будто вас самого учили гувернеры.
— Я знаком с их братией, — признался Пьер. — Они одинаковы во всем мире — в Париже, Англии, Германии и, думаю, в Америке тоже.
Вада молчала, и он продолжил:
— Поэтому я удивлен, что вы так свободно говорите по-французски и так глубоко мыслите. Большинство девушек вашего возраста обходятся обычными стереотипами и как будто вылиты по одному шаблону.
Замявшись, Пьер сказал:
— Возможно, из-за того, что вам самой приходится зарабатывать на жизнь, вы совсем другая, хотя я надеюсь, что работа, которую вы сейчас выполняете, вам нравится.
— Да, мисс Хольц моя подруга, — быстро проговорила Вада.
Девушка сознавала, что обманывает Пьера, притворяясь бедной и потому вынужденной работать.
— Все равно, вы же подчиненная, — заключил он. — Ваша госпожа хоть добра к вам?
— Конечно, да.
— Тем не менее она ваша госпожа и отдает вам распоряжения — сделать то, сделать это. Но, конечно, готова за все платить.
— Неужели деньги так важны? — спросила Вада.
— Безусловно, — в том случае, если вы мисс Хольц, — ответил Пьер Вальмон. — Попробуйте только себе представить, каково это — сознавать, что за миллион американских долларов вы можете себе позволить купить любого человека, который вам понравится, и сделать его своим мужем. Французского маркиза, немецкого принца, английского герцога, наконец!
Вада играла вилкой, лежавшей на столе.
— Вы думаете, что в ее положении… у мисс Хольц или любой другой женщины есть большой выбор? — спросила она, запинаясь.
— Вы имеете в виду, что такие браки обычно устраивают родители? — уточнил Пьер. — Послушайте, что ожидает в этом случае бедняжек-француженок. Будущий муж пересчитает каждое су приданого, чтобы убедиться, стоит ли отдавать свой августейший титул какой-нибудь едва оперившейся птичке, только что выпорхнувшей из классной комнаты. Одновременно он должен быть полностью уверен, что его прелестная, но дорогая любовница сделает его предметом зависти окружающих.
Вада сидела неподвижно.
— И что, это обязательно для всех французских браков? — спросила она.
— Ну конечно, — ответил Пьер. — Как правило, у француза есть любовница, так же как у него есть лошадь, экипаж, своя холостяцкая квартира. Это часть его жизни.
— А… у англичанина? — Вада с трудом выговорила свой вопрос.
Пьер Вальмон заметил, как напряглись ее пальцы, державшие вилку.
— Вы беспокоитесь о «мисс Богачке»? — спросил он. — Смею вас заверить, что англичане обычно более осторожны и осмотрительны. Более того, совсем немногие английские мужчины могут позволить себе иметь и жену и любовницу одновременно.
Вада испытала внезапное облегчение.
— Мне только интересно было это узнать, — произнесла она.
— Вы заставляете меня поверить слухам о том, что мисс Хольц добивается английского титула. Видимо, в них есть доля истины.
— Но почему вы так думаете?
— Потому что в ее положении совершенно естественно внимательно изучить рынок английских браков и купить наилучший вариант.
— В ваших устах это звучит чудовищно, — раздраженно сказала Вада. Пьер пожал плечами:
— Я подхожу к этому вопросу с практической точки зрения.
— Вы во всем видите коммерческий расчет.
— Но это так и есть на самом деле, — настаивал Пьер. — Между прочим, можете сказать своей подруге, что в Европе только два титулованных дворянства заслуживают внимания — немецкое и английское.
— Почему? — Вада вспомнила, что подобный разговор состоялся у нее с матерью.
— Потому что во Франции представители настоящих древних фамилий редко вступают в браки, заключенные вне кровных уз. И здесь, и в Италии все сыновья принца — принцы, или герцога — герцоги, — так что теперь их слишком много, и титулы мало что значат.
— А в Германии и Англии иначе?
— Да, там только старший сын или ближайший родственник по крови наследуют титул. Поэтому ваша подруга мисс Хольц будет искать себе мужа в этих странах, среди самых могущественных и достойных дворян.
— Мне кажется, говоря так, вы слишком много себе позволяете, — резко заметила Вада.
Затем, будто внезапно сообразив, с кем имеет дело, взволнованно сказала:
— Обещайте мне, поклянитесь, что не продадите репортерам ничего из того, о чем мы с вами только что говорили.
Пьер увидел страх в ее глазах и положил свою руку на руку девушки.
— Послушайте, мисс Спарлинг, я обещаю вам следующее, если это доставит вам удовольствие. Я клянусь, что все, о чем мы с вами сегодня беседуем, никогда не появится в печати. Я здесь не при исполнении служебных обязанностей, — я свободен.
Он улыбнулся, и Вада неожиданно для себя обнаружила, что тоже улыбается ему в ответ.
— Благодарю вас, — сказала девушка. Его теплые сильные пальцы все еще касались ее руки и действовали успокаивающе.
— И вот что еще, — он убрал свою руку. — Обещаю никогда ничем не смущать вас, не вовлекать ни в какие истории, за что вы могли бы получить нагоняи от вашей госпожи. Следуя моему кодексу поведения, это было бы непростительно.
— Благодарю вас еще раз, — повторила Вада.
— А теперь давайте развлекаться, — сказал Пьер Вальмон. — Поскольку мы с вами собираемся посетить совсем неофициальную вечеринку, предлагаю отбросить все формальности. «Мадемуазель»— звучит натянуто и напыщенно, «мисс Спарлинг» по-английски значит, как говорила моя няня, «глоток».
Вада рассмеялась. Она вспомнила, что это выражение употребляла и Чэрити.
— Кажется, не очень принято переходить на такие отношения после столь недолгого знакомства, — произнесла она, немного замявшись.
— На свете есть люди, которых, кажется, знаешь очень давно, хотя только что с ними встретился, — возразил Пьер Вальмон.
— Вы тоже это почувствовали? — спросила Вада. — Со мной так и произошло, но я решила, что это мое воображение.
— Конечно, это не воображение, поскольку мы снова встретились.
— Снова встретились?
— Должно быть, это случилось много столетий назад. Поскольку вам нравится Париж, возможно, вы бывали здесь во времена Короля-Солнце. Могу себе представить, как своим изяществом вы украшаете Версаль, танцуете в замке Тюильри и со свитой охотитесь в лесах на дикого кабана.
— Как вы догадались, что я люблю ездить верхом?
— Я многое могу предугадать из того, что касается вас, — сказал Пьер, — и убежден, хотя у меня нет тому логического объяснения, что это еще не все, что я о вас знаю.
Вада испытывала странное волнение, когда Пьер говорил ей об этом.
Она ничего не могла себе объяснить, знала только, что такое восторженное состояние души — за пределами ее понимания. Было прекрасно — вот так разговаривать с Пьером, отвечать ему и знать, что он тебя слушает!
Ваде показалось, хотя она и не была полностью уверена, что видит в его глазах восхищение.
Они заговорили о художниках.
— Если вы придете ко мне в студию, я покажу вам некоторые полотна символистов, — предложил Пьер.
— Мне бы очень хотелось их увидеть. Вы живете неподалеку?
— Да, совсем рядом.
— А можно мне зайти сегодня вечером? — с нетерпением спросила Вада.
Пьер умолк, не скрывая удивления, потом ответил:
— Конечно, сочту за честь.
Покончив с обедом, Пьер и Вада поблагодарили господина и госпожу Луи за восхитительную еду — такую легкую и необыкновенно вкусную, отличавшуюся от всего, что Вада до сих пор пробовала. Затем молодой человек и девушка вышли на узкую улочку.
— «Солей д'Ор» не очень далеко отсюда, — сказал Пьер, — если вы дадите мне руку, я буду вас защищать и следить, чтобы на вас не наехали экипажи, — по этим узким улочкам они порой ездят слишком быстро.
Вада не заставила себя ждать, тотчас подав ему руку, и подумала о том, как была бы шокирована ее мать, если бы увидела сейчас свою дочь.
Но самое невероятное — она позволила Пьеру Вальмону называть себя по имени!
— Дома меня не называют Нэнси, — проговорила она, слегка запинаясь. — Все зовут меня Вадой. Это имя я сама придумала, когда была маленькой.
— Оно мне нравится больше, — заметил Пьер. — Оно вам идет и звучит отважно, доблестно, пожалуй, даже проницательно, — все это свойственно вашей натуре.
— Я вовсе не смелая, — ответила Вада, думая о том, как легко она уступила матери, словно у нее совсем не было воли.
— Видимо, все относительно. Иногда мы думаем, что трусливы, а потом обнаруживаем в себе внутренние силы и решимость, которые позволяют нам мужественно держаться в непредвиденных обстоятельствах.
«Именно такой я сейчас себя и ощущаю, — подумала про себя Вада. — Смелой!»
Настолько смелой, чтобы воспользоваться возможностью, которая ей сейчас представляется; смелой, — позволяя человеку, о котором она ничего не знает, показать ей Париж; смелой — просто довериться ему.
И все же Ваде казалось, что никакой особой храбрости здесь нет: она была твердо уверена, что Пьер надежен и заслуживает доверия.
Чтобы попасть в подвальчик «Солей д'Ор», они прошли все кафе и через почти пустынный первый этаж, где несколько местных жителей играли в карты.
Миновав стойку бара, Пьер и Вада спустились на один пролет узкой лестницы, ведущей вниз.
Пьер уже говорил Ваде, что в «Солей д'Ор», обычно открытом каждую ночь, журнал «Плюм» раз в месяц, по вторым субботам, устраивает вечера, начало которым торжественно положил Леон Дешан, основатель журнала.
По пути Пьер и Вада задержались за чашечкой кофе, и Пьер объяснил девушке, что большинство других журналов, как правило, представляют какую-то одну школу или течение.
Только «Плюм» был открыт для всех. Спустя несколько месяцев после основания журнала, Дешану пришла идея иногда собирать вместе его авторов и художников.
— Сначала мы встречались в другом кафе, — сказал Пьер. — Позже, когда желающих становилось все больше, я присоединился к его предприятию, и вместе мы сняли у «Солей д'Ор» подвал.
— Посетители платят, чтобы сюда попасть? — спросила Вада.
Пьер отрицательно покачал головой.
— Для этого не требуется даже быть подписчиком, единственное условие: на наших вечерах не должно быть политики. Сейчас вся интеллектуальная парижская молодежь приходит на эти встречи.
Спустившись по ступенькам вниз, Вада оказалась в большом, заполненном дымом помещении с низким потолком.
Стены украшали наброски и этюды, многие из которых принадлежали кисти Гогена, которого, как объяснил Пьер, современники считали символистом.
Тут же висели портреты авторов журнала «Плюм», листки бумаги, исписанные неразборчивым почерком, с чьими-то подписями и очень симпатичные, выполненные маслом картины, — их Вада с удовольствием бы приобрела.
В конце зала возвышалась самодельная сцена; когда они вошли, кто-то играл на пианино. Вокруг сидели поэты, художники и студенты — именно их Вада пришла увидеть и послушать.
Помещение еще не было забито до отказа, но посетители все время подходили.
Те, что уже сидели, оборачивались к ним, приветствуя Пьера, дружески помахивая ему рукой, или, как поняла Вада, просто из любопытства, поглазеть на его спутницу.
Многие из сидевших за столиками были в накидках и широкополых фетровых шляпах, — Вада знала, что это очень модно в Латинском квартале. На столиках перед сидящими стояли большие кружки пива или совсем маленькие стаканчики с вином.
Через некоторое время Вада увидела, что собралось уж довольно много народа. Пьер объяснил ей, что одновременно здесь могут разместиться около двухсот человек.
— Вот увидите, — сказал он еще перед тем, как они вышли из ресторанчика, — сегодня будут представлены все группы и литературные кружки — парнасцы, бруталисты, декаденты, инструменталисты, кабалисты, даже анархисты.
— Анархисты? — с ужасом переспросила Вада.
— Обещаю вам, вас не взорвут, — засмеялся Пьер. — Это лишь одно из направлений парижской общественной жизни, и они участвуют в наших вечерах как представители определенного политического течения.
Вада представила, что символисты и их последователи будут дружески общаться только между собой, но вскоре поняла одно из преимуществ этого подвальчика: все, кто сюда приходил, сразу начинали чувствовать себя как дома.
Здесь господствовали дружелюбие и дух товарищества, — Вада ощущала это очень остро, но не могла передать словами.
В зале царило оживленное возбуждение, в воздухе витали какой-то юношеский задор и кипучая энергия, разительно отличавшие этот вечер от тех семейных встреч и дружеских компаний, в которых Вада бывала в Америке.
Не успели они сесть за столик вблизи небольшой сцены, как кто-то уже вышел читать стихи.
Вада подумала, что они не очень удачны, но, несмотря на это, все внимательно слушали; потом раздались аплодисменты, не смолкавшие, пока поэт, радостно воодушевленный собственным выступлением, не сел на место.
После этого кто-то играл на гитаре, затем один из сочинителей решил прочитать довольно скучный отрывок из своей прозы, посвященный какому-то художнику, о котором Вада никогда не слышала.
Становилось все более оживленно. Посетители — и мужчины и женщины — постоянно ходили между столиками, за которыми все места были заняты. Новым гостям уже негде было сесть.
Стало очень жарко и душно; табачный серый дым обволакивал присутствующих.
Всякий раз, когда никто ничего не исполнял, гул голосов в зале то нарастал, то затихал, подобно морскому прибою; все одновременно спорили, обсуждали теорию стихосложения, критиковали друг друга или восхваляли до небес.
Ваде казалось, что она физически, через атмосферу, ощущала остроту их ума.
Тем временем на мраморных столиках росли груды маленьких блюдечек, вместе с которыми подавали напитки.
Прошло уже около часа, внезапно в зале послышались радостные возгласы — так сидевшие неподалеку от входной лестницы приветствовали вошедшего человека.
— Это Поль Верлен, — сказал Пьер. — Я ждал, что он придет сюда сегодня вечером.
Вада слышала о Верлене — поэте, ставшем живой легендой Парижа восьмидесятых годов.
В одном из американских журналов, резко осуждавшем поэта, Вада прочитала о его не очень-то счастливой жизни. Он уже побывал в тюремной больнице, постоянно болел и не просыхал от запоев.
Жена от него ушла, и силы часто покидали поэта от беспрерывных поисков нескольких франков, которые он пытался раздобыть у редакторов и издателей, чтобы как-то существовать.
И все же то, что Вада слышала о Верлене, увлекало ее, как и всех молодых людей, собравшихся в подвальчике; они приветствовали его как мастера и своего учителя.
Сын армейского офицера и уважаемой, хорошо обеспеченной матери он всю жизнь как бы раздваивался — между буржуа и богемой.
Его жена сказала о нем еще определеннее, назвав одновременно «принцем Обаяние и Зверем».
В восемнадцать лет у него уже появились признаки алкогольной патологии, унаследованной от родителя. Порой он впадал в неистовство, одержимый желанием все крушить и уничтожать.
Тем не менее Пьер сказал Ваде:
— Верлен приблизил французскую поэзию к музыке — насколько это возможно.
Поэт прошел вперед, и Пьер, встав, протянул ему руку.
— Я рад, Поль, что ты смог сегодня прийти, — сказал он и представил ему Ваду.
Верлен пробурчал что-то в ответ и сел за столик; четверо молодых людей, оказавшихся рядом, сразу окружили его вниманием.
Лицо поэта было усталым и измученным. Длинное пальто придавало ему вид бедного бродячего певца, голову прикрывала выношенная фетровая шляпа; когда он ее снял, Вада увидела лысину.
Только желтый шелковый шарф нарушал серую монотонность его печального и неряшливого облика. Его полузакрытые глаза и тонкие трясущиеся руки создали у Валы представление, что поэт витает в своих мечтах и не слышит, что происходит вокруг.
— Я надеюсь, он нам что-нибудь почитает, — сказал Пьер.
В то самое время, пока Пьер говорил, Поль Верлен поднялся из-за стола и из разорванного кармана своего длинного пальто достал клочок скомканной бумаги. Видимо, соседи по столику уговорили его почитать стихи, они же помогли ему подняться на небольшой подиум сцены.
Кто-то взял аккорд на фортепиано, чтобы привлечь внимание публики, но в этом уже не было необходимости.
Зал вдруг замер. Наступила выжидающая тишина, на которую мог рассчитывать только великий мастер.
Стихи, которые читал Верлен, были хоть и просты, но написаны изящно и совершенны по композиции.
Главным в них были не слова, а те чувства, которые они вызывали у присутствовавших, жадно внимавших поэту.
Стихи оказались длинными, и голос Верлена звучал гипнотически. Когда он закончил, одна строка, кажется, навсегда осталась в памяти Вады, возникая снова и снова.
«Любовь всегда стремится ввысь, подобно пламени»— перевела она с французского и задумалась, так ли это на самом деле.
Она так мало знала о жизни и все же смутно догадывалась, что именно это чувство одухотворяет стремления людей, собравшихся в этом подвале.
Любовь к жизни, любовь к Богу, любовь к себе, любовь, которая вдохновляет и оживляет все земное.
Любовь как знаменатель сущего!
Под оживленные аплодисменты поэт сел, и Вада с интересом подумала, отважится ли кто-нибудь читать вслед за ним.
Никакое сочинение не могло бы соперничать с поэмой, которая заставила сердца слушавших трепетать от удивительного, охватившего всех волнения.
Пьер встал, чтобы пойти поговорить с людьми, сидевшими за столиком в противоположном углу зала.
Через несколько минут, выслушав его, они вышли на сцену, и, когда доставали инструменты, Вада подумала, что только музыка может следовать за словами, разбередившими душу, — словами стихов Верлена.
Один из музыкантов сел к пианино, другой взял виолончель, третий — аккордеон, а четвертый, как ни странно, свирель.
Весьма необычный оркестр, но когда они начали играть, Вада поняла, почему Пьер попросил их это сделать.
Звучала музыка самого знаменитого композитора-символиста — Вагнера.
До этого Вада слышала его музыку всего два-три раза, хотя ее мать вообще не считала его произведения подходящими для молоденьких девушек.
Сейчас, с самых первых тактов, в этом накуренном помещении Ваде показалось, что она погружается в какое-то безбрежное пространство.
Постепенно, по мере того как композитор развивал тему, Вада впадала в состояние экстаза, восхищаясь ее трактовкой и одновременно испытывая божественное чувство космоса.
Выразить словами эти ощущения было почти невозможно, но все же она догадывалась, что Вагнер вытащил ее маленькую, довольно запуганную душу из укрытия и заставил признать чудо огромных, невообразимых, почти беспредельных горизонтов.
Музыка, последовавшая за стихами Верлена, всколыхнула все внутри, и, не отдавая себе отчета в том, что делает, девушка нежно завела свою руку за руку Пьера.
Девушка не сознавала, ожидала ли его рука ее руки, или она сама ее искала.
Вада только знала, что ей очень нужна чья-то поддержка, она не хотела чувствовать себя одинокой и надеялась, что Пьер испытывает то же самое в этот знаменательный момент раскрепощения личности.
Спустя некоторое время темп стал бурным, затем все кончилось, и каждый почувствовал, будто ушло что-то трепетное, живое. Вада посмотрела в глаза Пьера и, не задавая вопросов, заметила: он понял все, что с ней происходит.
Пьер поднялся с места, и Вада догадалась: он не станет ее просить остаться, чтобы не рассеялось то воодушевление и чудо, которое она только что пережила.
Пока они протискивались к выходу, Пьера приветствовали со всех сторон, к нему тянулись, чтобы пожать руку, кто-то вставал с места, стараясь похлопать его по плечу.
Ночной воздух показался свежим и благоухающим после спертого, тяжелого воздуха подвального зала.
Пьер шел молча, поддерживая Ваду под локоть; девушка тоже молчала.
«Слова здесь не нужны, — подумала Вада, — он знает, что я чувствую, а я знаю, что ощущает он».
Ее не волновало, куда он ее ведет, до тех пор, пока она не сообразила, что стоит на берегу Сены и любуется течением серебристой реки.
Напротив, вырисовываясь на фоне звездного неба, выдвигались вперед огромные темные очертания Нотр-Дам.
В мерцающей воде отражались огни; вниз по реке медленно плыла баржа, сверкая в темноте красными и зелеными огоньками.
Вада глубоко вздохнула.
— Как красиво! — это были ее первые слова после стихов, прочитанных Верленом.
— Ты тоже прекрасна, моя любимая! — проговорил Пьер.
Его слова и глубина голоса удивили Ваду.
Когда она обернулась, чтобы на него взглянуть, Пьер ее обнял и привлек к себе.
Сначала девушка не поняла его намерений.
Не успела она об этом подумать и вздохнуть, как к ее губам прильнули губы Пьера.
От неожиданности и изумления Вада не могла пошевелиться. Но когда пришла в себя и могла освободиться из его объятий, поняла, что испытывает восторг и упоение, подобные тем, что ощущала, когда слушала музыку Вагнера, — если не более сильные.
Это было чудо, трепетное волнение и экстаз, — ничего подобного Вада еще никогда в своей жизни не испытывала.
Словно вспышка молнии вдруг пронзила ее тело и лишила возможности сопротивляться; теперь Вада могла подчиняться только непередаваемым, идущим от нее токам.
Девушке казалось, что ею завладели не только губы Пьера, но и несказанная прелесть вечера.
Река, Нотр-Дам и звездное небо стали частью мира, который был внутри нее, а значит, и частью Пьера.
Все это слилось с волнующим волшебством его поцелуя и длилось, пока Вада не подумала, что никто, кроме нее, не способен так остро переживать радость и трепет подобного мгновения.
Где-то в глубине сознания, но очень смутно, она понимала, что должна сделать над собой усилие, но была не в состоянии овладеть собой. Вада Хольц перестала существовать. Ее влекло в плен тайных глубин природы. Теперь Вада знала: это и есть жизнь! В ней пробуждалась жажда жизни!
Она ощутила, как в ней поднимается и разгорается пламя, охватывая все тело, все уголки души.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Огонь желаний - Картленд Барбара

Разделы:
От автораГлава 1Глава 2Глава 3Глава 4Глава 5Глава 6Глава 7Глава 8

Ваши комментарии
к роману Огонь желаний - Картленд Барбара



В целом интересно, но предсказуемо: 6/10.
Огонь желаний - Картленд БарбараЯзвочка
14.03.2011, 16.26








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100