Читать онлайн Невероятный медовый месяц, автора - Картленд Барбара, Раздел - Глава 6 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Невероятный медовый месяц - Картленд Барбара бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.67 (Голосов: 30)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Невероятный медовый месяц - Картленд Барбара - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Невероятный медовый месяц - Картленд Барбара - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Картленд Барбара

Невероятный медовый месяц

Читать онлайн


Предыдущая страница

Глава 6

Как вы себя чувствуете? — спросила Антония. — Достаточно хорошо, чтобы поехать домой, — ответил герцог.
Он сидел в кресле у окна, и, взглянув на него, Антония подумала, что он и в самом деле выглядит гораздо лучше, чем еще несколько дней назад.
В то же время и она, и Тур вовсе не заблуждались насчет его самочувствия — Атол был еще слишком слаб, и о полном выздоровлении пока не могло быть и речи. Тем более нечего было думать о долгом и изнурительном путешествии.
Благодаря стараниям Генри Лабушера, который однажды привел к герцогу весьма опытного массажиста-китайца, последствия длительного пребывания в постели быстро отступали, мышцы укреплялись, и вскоре Атол мог самостоятельно пройтись по своей спальне. Однако ему ни в коем случае не следовало переоценивать свои силы, состояние здоровья хоть и улучшалось, но очень медленно.
Кроме здоровья супруга, Антонию беспокоили и другие проблемы, связанные прежде всего с общей ситуацией в Париже, о чем она не осмеливалась даже заикнуться герцогу, который все еще нуждался в полном покое.
Чтобы понапрасну не волновать мужа, она не говорила ему и о том, что немцы с каждым днем все ближе подходят к Парижу.
— Мы — англичане, — уверенным тоном; заявлял герцог, когда речь заходила о военных действиях, — так что нет причин сомневаться в том, что мы сможем выехать отсюда в любой момент, когда только пожелаем.
Но Антония все же сомневалась и, правду говоря, с каждым днем все больше. Сам герцог нечаянно указал ей причину для сомнений, и однажды она высказала ее вслух:
— Англичане как нация чрезвычайно непопулярны.
— Почему? — удивился герцог.
— Судя по тому, что говорит мистер Лабушер, французское общественное мнение взбудоражено недружественной позицией, занятой английской прессой.
Герцог сердито хмыкнул, что, как уже знала Антония, означало пренебрежительное отношение к предмету разговора — на этот раз он давал понять, что полностью игнорирует мнение всякой там прессы, в том числе и английской.
— Широко распространилось мнение, — говорила Антония, не обращая внимания на замечание супруга, — что Англия зря не встала на сторону Франции, чтобы отстоять Париж — колыбель современной цивилизации.
Она на миг прервалась, но вскоре взволнованно продолжила:
— Теперь ненависть парижан к нам настолько сильна, что «Ле Нувель» даже предлагала незамедлительно расстрелять всех британцев, находящихся в Париже.
— О Боже, да что вы говорите! — в недоумении воскликнул герцог.
— Когда после падения империи стали менять названия парижских улиц, — рассказывала Антония, — французская пресса требовала переименовать и Лондонскую улицу на основании того, что слово «Лондон» стало для парижан еще более ненавистным, чем «Берлин».
— Я не могу поверить, что за этим стоит еще что-то, кроме грязной журналистской клеветы, — резко сказал герцог. — Завтра же я лично обращусь за разъяснениями в британское посольство!
Антония ничего не ответила, но спустя пару минут, сменив тему разговора, она предложила:
— Мне кажется, у тебя болит голова. Позволь я помассирую лоб. Это тебе всегда помогает.
Она старалась говорить спокойным тоном, надеясь, что Атол не догадается, как ей хочется, чтобы он согласился. Антония прилагала немалые усилия, чтобы скрыть свои истинные чувства, опасаясь обнаружить свою любовь к нему. Поэтому прикасаться к нему для нее было настоящим наслаждением.
— Возможно, это немного поможет, — неохотой согласился он.
Она поднялась и стала позади его кресла, положив обе руки ему на лоб, и Атол вдруг ощутил, как напряжение спадает, покой разливается по всему телу, и он вспомнил, какое.удовольствие испытывал, когда Антония ухаживала за ним во время болезни.
— Где ты этому научилась? — мягко спросил он.
— В свое время Ив обнаружил, что подобные массажные движения помогают лошадям при растяжении связок, — тихо ответила Антония, деликатно массируя ему виски.
Ее ответ рассмешил герцога.
— Как это я не догадался, что и здесь обязательно должны присутствовать лошади!
— Мне никогда в голову не приходило, что буду практиковаться на человеке, — улыбнулась Антония.
— В любом случае я благодарен судьбе за то, что, оказавшись первым твоим пациентом, я испытал облегчение и на собственном примере доказал, что все, что годится для лошади, применимо и к человеку.
Он говорил насмешливым тоном, и Антония догадалась почему Атол ведет себя таким образом.
С некоторых пор он, как ей казалось, относился с негодованием к тем знакам внимания, которые она ему оказывала. Возможно, определение «негодование» здесь не вполне точно и уместно, ибо герцог довольно демонстративно отвергал ее заботу. Причин такого поведения Антония понять не могла.
— Нам нужно поскорее уехать, — внезапно заявил он. — Мы должны вернуться в Англию, вернуться к нормальной жизни. И я уверен, что тебе хочется этого так же, как и мне.
Антония с трудом удержалась, чтобы громко не возразить, что именно этого она хочет меньше всего, а он тем временем продолжал:
— Но вполне возможно, что вы предпочтете остаться здесь и принимать знаки внимания вашего поклонника-журналиста.
— Мистер Лабушер был всегда очень любезен с нами и весьма нам полезен, — ответила Антония, не обращая внимания на язвительные слова Донкастера, — и как только вы поправитесь настолько, что мы сможем уехать, я уверена, он поможет нам и в этом.
— Вряд ли мне понадобится его помощь, — высокомерно отозвался Атол. — Как я вам уже сказал, завтра я намерен побывать в британском посольстве и обсудить с послом, лордом Лайоном, наши планы относительно мер безопасности по пути в Гавр, где ждет яхта.
— Вы должны окрепнуть, прежде чем мы отправимся в это путешествие, — настаивала Антония.
— Сегодня после обеда я собираюсь погулять в саду, — тоном, не терпящим возражений, заявил герцог. — Массажист заверил меня, что я в полном порядке: Главное — не допустить, чтобы открылась рана в груди.
Он ни словом не упомянул о том, что каждый раз, поднимаясь с постели, испытывает тошнотворное головокружение. Отвергая любое проявление слабости, Атол боролся с собственным недугом решительно и стойко. Это и было одной из причин его столь быстрого выздоровления.
Но Антония, зная, что, вернувшись в Англию, она сразу же потеряет его, хотела, пусть на немного, продлить их пребывание в Париже, даже ценой возможных бед и унижений.
Герцог отдыхал после сытного обеда, не имея ни малейшего представления о том, сколь трудно обеспечить ему необходимое питание, когда слуга объявил, что мистер Лабушер ждет герцогиню в гостиной.
Антония вышла к гостю. Тот, как всегда, поцеловал ей руку и посмотрел на нее так, что от его взгляда она почувствовала себя неловко.
— Вы кажетесь мне немного утомленной, леди Антония, — заметил Генри с беспокойством. — Вы по-прежнему ухаживаете по ночам за вашим беспокойным пациентом?
— Нет, конечно же, нет, — смущенно отведя взгляд, ответила она. — Я сплю, а у моего мужа имеется колокольчик на тот случай, если ему что-то нужно. Он не будил меня уже несколько ночей кряду.
— Меня вам не обмануть, вы спите плохо, подсознательно прислушиваясь, не позовет ли он вас, — с пониманием кивая головой, сказал Лэбби.
Антония улыбнулась.
— Вы не должны тревожиться обо мне. Мой муж решил поскорее вернуться на родину.
— Вчера он говорил мне об этом, — сказал Генри. — Но сделать это будет непросто.
— Он хочет завтра пойти в британское посольство, чтобы обсудить с лордом Лайоном все проблемы, связанные с нашим отъездом.
— Этого он сделать не сможет, — ответил Лэбби, — поскольку посол вместе со всеми сотрудниками дипломатического корпуса покинул сегодня Париж.
— Нет, этого быть не может! — воскликнула ошеломленная новостью Антония.
— Может, поскольку уже произошло, — взволнованно заметил Лэбби. — Как только мне сказали об этом, я, думая о вас, заскочил в посольство по пути сюда. Слухи подтвердились, посол выехал в Лондон.
Антония слушала затаив дыхание. Меж тем Лэбби продолжал:
— Ни одного официального лица не осталось в британском посольстве. Мне об этом сообщил консьерж, чьи обязанности, как я понял, состоят в том, чтобы пожимать плечами и на все расспросы отвечать, подобно попугаю: «Я не могу давать никакой информации».
— Я не слышала, чтобы когда-либо случалось нечто подобное! — в негодовании воскликнула Антония. — Я всегда думала, что британский посол должен оставаться на месте, пока хоть одному англичанину угрожает опасность.
— Англичан в Париже около четырех тысяч, — сказал журналист, приводя Антонию в полное недоумение.
— Разве такое возможно, разве возможно?… — в испуге повторяла она и вдруг решительно заявила:
— Если уехал посол, то и нам нужно поскорее уезжать отсюда. Поезда еще ходят? — спросила она, нервно теребя подол платья.
— Скорее всего вам не удастся воспользоваться поездом, даже если они еще ходят, — с грустью глядя на Антонию, ответил Лабушер.
Он опустил глаза, и Антония поняла, что Генри не все ей сказал.
— Скажите правду, — потребовала она, — ничего от меня не скрывайте.
— Я только что узнал, что поезд, отошедший от Северного вокзала, был захвачен прусскими кавалеристами в Сенлисе, а это, как вы знаете, всего двадцать семь миль к северу от Парижа.
Антония от изумления открыла рот, но не произнесла ни слова, а Лабушер добавил:
— Думаю, что именно это событие заставило лорда Лайона и английского консула уехать сегодня утром.
— Почему французское правительство не настояло на том, чтобы сначала уехали все англичане? — спросила Антония с отчаянием в голосе.
— Правительство и комитет национальной обороны заявили, что при виде больших групп отъезжающих из города иностранцев могут произойти вол… В общем, это может деморализовать армию и горожан…
— Но все мы здесь — лишние рты, — недоумевала Антония.
— Вы не первая, кто об этом подумал, многие англичане того же мнения и не скрывают его, — ответил журналист, — к сожалению, французское правительство не внемлет голосу рассудка, а мне кажется, что этому правительству вообще все безразлично.
В голосе Лабушера звучала ярость, но он сумел взять себя в руки и более спокойно заявил:
— Я найду способ, чтобы вывезти вас из города, обещаю вам это. Но вы должны понимать, что я поступаю против собственных желаний — я предпочел бы удержать вас здесь.
Антония вопросительно посмотрела на Генри, не понимая, что он хотел сказать, но, встретив его взгляд, быстро опустила глаза.
— Я люблю вас, Антония, — произнес он громко и внятно. — И вы знаете это.
— Вы не должны… говорить… мне об этом… — запинаясь, ответила она.
— Разве это имеет значение? — спросил он. — Ведь мне известны ваши чувства ко мне. Он глубоко вздохнул и добавил:
— Я отдаю себе отчет в том, что слишком стар для вас. Если бы я был лет на десять моложе, клянусь, я сделал бы все, чтобы соблазнить вас. Однако при нынешних обстоятельствах я оставляю вас такой, какой встретил, — безупречной и незапятнанной. Несмотря на то, что в длинном списке моих сердечных побед вы, возможно, моя единственная любовь.
И было в голосе Генри что-то такое, отчего на глаза Антонии навернулись слезы.
Ей не требовалось лишних слов, она все прекрасно понимала и переживала из-за того, что невольно стала причиной страданий человека, который всегда был добр к ней.
Словно догадываясь, о чем она думает, Лэбби сказал:
— Быть может, когда-нибудь, когда станете старше, вы поймете, как трудно было мне вести себя сдержанно, оставаясь с вами наедине…
— Для меня так много… значила… ваша дружба… — смущенно произнесла Антония. — Я буду дорожить воспоминаниями о ней.
— Это вовсе не была дружба, Антония, — возразил Лэбби, — это была любовь! Любовь, которая очень сильно отличалась от чувств, которые я знал и переживал раньше. Порой мне казалось, что я вижу чудесный сон и вы существуете только в моем воображении.
— Вы не должны говорить со мной… подобным образом… — сказала Антония, но, произнося эти слова, она вдруг подумала, что, возможно, зря отказывается от любви Генри Лабушера. Герцог вряд ли станет препятствовать этому увлечению — в конце концов, он сам давно влюблен в маркизу, — и когда они вернутся в Англию, Антония в его жизни не будет значить ничего. Донкастеру станет все равно, любит она кого-нибудь или в нее влюбился кто-то.
Думая о своей дальнейшей судьбе, Антония отвернулась, чтобы лицо не выдало ее смятения, но Лэбби, продолжая говорить, положил руки ей на плечи и заглянул в глаза.
— Что же есть в вас такого, что отличает от других женщин? — спросил он в недоумении. — Вы вовсе не красавица, и все же я не в силах освободиться от ваших чар.
В его глазах она увидела боль и отчаяние.
— Ваш голос постоянно звучит у меня в ушах, — с грустью продолжал Лабушер, — по сравнению с вами другие женщины кажутся мне нескладными и неловкими. Я могу думать только о вас, о вас одной, Антония.
В его голосе чувствовалась такая страсть, что Антония внезапно смутилась, горячий румянец вспыхнул на ее щеках, ей стало неловко и даже немного страшно.
Лэбби убрал руки с ее плеч и, пройдя через всю гостиную, остановился у окна.
— Когда вы уедете, — сказал он, — у меня останутся лишь несбывшиеся мечты, и уже сейчас я. предвижу, что преследовать они будут меня до конца моих дней.
Антония сделала еле заметный жест, в котором выразилась вся ее беспомощность.
— Что я могу… сказать? — спросила она тихо. — Вы же знаете, я не хотела… причинить вам боль.
— Говорят, что лучше любить и потерять любовь, чем не любить вовсе, — но это так банально, — ответил Лэбби тоном человека, который насмехается над самим собой. — Так мне казалось прежде, однако в данном случае оказалось абсолютной правдой. Вы заставили меня пережить нечто совершенно чудесное, моя милая герцогиня.
— Что же именно? — недоуменно спросила Антония.
— Вы вернули мне веру в женщин. Я наблюдал, как они позорили и продавали Вторую империю. Я видел их жадность, лицемерие, коварство. Но вы вдруг открыли мне, что женщина может оставаться чистой и верной, искренней и неиспорченной.
Он одарил ее одной из своих циничных улыбочек, которая на сей раз показалась Антонии просто грустной, и произнес:
— Я всегда считал, что каждая женщина, которую ты любил, оставляет в твоей душе неизгладимый след, будто надпись на могильной плите. Вы начертали в моей душе: «Я возвращаю вам веру…»
— Благодарю вас, Лэбби, — мягко сказала Антония.
И, не дожидаясь, когда он попрощается с ней, вышла из гостиной, оставив его одного.
— Я вам не верю! — гневно воскликнул герцог.
— К сожалению, это правда, — спокойно ответил Генри Лабушер, смотря Донкастеру в глаза. — Вчера, двадцатого сентября, уланы из двух прусских армий обменялись рукопожатиями возле Версаля, который был сдан без единого выстрела.
Оба собеседника замолчали. Первым заговорил герцог:
— Значит, Париж отрезан от остальной части Франции. Я с трудом могу в это поверить!
— А что происходит на улицах? Что об этом думают парижане? — взволнованно спросила Антония.
— Люди устали и отчаялись ждать. Они говорят: «Ну пусть пруссаки подойдут, пусть наконец заговорят пушки! Слишком все это затянулось!»— ответил Лабушер и добавил: Законом предусмотрены жестокие кары за дезертирство.
— Это правильно, за дезертирство надо наказывать самым суровым образом, — заметил герцог жестко.
— Я не могу не испытывать жалости к солдатам, — сказал Лабушер. — Им больше всего досталось в этой войне, которая, кстати, им-то меньше всего и была нужна. Это их оставили без оружия, армиями командовали безобразно, и это не могло не сказаться на моральном и боевом состоянии войск. Молодые зуавы*[Зуавы — части легкой пехоты во французских колониальных войсках, комплектовавшиеся командованием главным образом из жителей Северной Африки и добровольцев-французов.] в панике бежали, когда впервые попали под огонь прусской полевой артиллерии.
— И что с ними стало? — Антония тоже пожалела солдат.
— Их согнали на Монмартр, где разъяренная толпа плевала им в лица, угрожая немедленной расправой. Оттуда под конвоем национальных гвардейцев, подгоняемые ударами прикладов в спины, они были доставлены в центр города.
— А что еще происходит? — поинтересовался герцог.
— До Парижа с трудом доходят любые новости, мы фактически отрезаны от внешнего мира, — ответил журналист. — Из Парижа тоже все труднее переслать весточку за пределы города. Возможно, для этой цели будут использованы воздушные шары.
— Шары?! — воскликнул герцог изумленно.
— Уже удалось собрать немалое их количество, — сообщил Лабушер. — К сожалению, многие сильно повреждены. Однако, надо признать, это неплохая идея, хотя речь не идет о том, чтобы вывозить из города людей.
— Никогда бы не подумал, что из Парижа буду улетать на воздушном шаре, — иронично заметил герцог. — Я думал о том, что, возможно, следует обратиться к французским властям с просьбой провести переговоры с неприятелем по вопросу об открытии безопасного прохода для иностранных граждан, желающих покинуть осажденную столицу.
— И я думал об этом, — кивнул Лабушер. — Герцогиня уже обращалась ко мне с просьбой найти способ покинуть город.
— А это возможно? — удивился герцог. — Сегодня утром, — спокойно сообщил журналист, — я провожал в дорогу четверых британцев, моих давних знакомых. Они весело садились в карету, нагруженную корзинами с продовольствием и личным багажом, с английским флагом, реющим на ветру.
— И что произошло? — взволнованно спросил герцог.
— Они добрались лишь до моста в Нейи, где их схватили и привезли обратно. Один из генералов вежливо приветствовал их: «Не понимаю вас, англичан. Если вы хотите, чтобы вас расстреляли, мы сделаем это сами, избавив вас от ненужных хлопот!» Лабушер на миг прервался, а затем продолжил:
— Мои друзья клянутся, что завтра попытаются снова уехать из Парижа, но мне кажется маловероятным, что им удастся осуществить эту затею.
— Что же тогда делать нам? — Донкастер с тревогой взглянул на журналиста.
— Дайте мне немного времени, — попросил Лабушер. — Пруссаки еще только устанавливают свои тяжелые орудия. Обстрелы пока еще не начались.
Антония не на шутку испугалась.
— Вы думаете, они будут обстреливать город? — Она бессильно опустилась в кресло у окна.
— Разумеется, — ровным голосом подтвердил Лэбби ее опасения. — Только так должны поступить прусские генералы, если хотят добиться быстрой капитуляции Парижа.
Этой ночью Антония не могла заснуть. Она прислушивалась к звукам ночного города, в любую минуту ожидая артиллерийского залпа прусских пушек и грохота взрывающихся снарядов на улицах Парижа. Однако все было спокойно, и она подумала, что, возможно, Лабушер преувеличил опасность.
И все же она вынуждена была признать, что герцог отнесся к сообщению журналиста крайне серьезно. Об этом свидетельствовало его беспокойство, все возрастающее по мере того, как проходили дни.
Антонии с трудом удавалось удержать его дома — он порывался выйти на улицу, дабы самому проверить, что же происходит в городе.
Чтобы помешать ему, Антонии пришлось прибегнуть к чисто женской уловке: она разрыдалась, умоляя не оставлять ее одну в огромном доме.
— Но я не могу все время сидеть взаперти, как зверь в клетке! — раздраженно возражал герцог.
— А я боюсь оставаться здесь одна. Представьте только, что будет… что будет, если вас убьют… или арестуют… — плакала Антония, вытирая глаза огромным платком. — Что тогда будет со мной?!
Это был железный аргумент в пользу Антонии. Кроме того, герцог все же решил прислушаться к совету Лабушера, который весьма убедительно заявил, что французские власти могут повести себя непредсказуемо, если вдруг узнают, что герцог все еще находится в Париже.
Кое— кто, считая английского лорда очень важной персоной, попытается любым способом задержать его в городе -объяснял положение дел Лабушер, — чтобы он не дай Бог не угодил в лапы пруссаков. Это вопрос французского престижа, который, несомненно, пострадает, если власти окажутся не в состоянии оградить высокопоставленных иностранных граждан от любых опасностей.
— Другие же, — вслух рассуждал журналист, — будут не прочь арестовать вас и держать в качестве заложника, пытаясь вынудить британское правительство повнимательнее отнестись к осаде Парижа.
Герцог вынужден был признать разумность доводов журналиста и больше не стремился обращаться с какой-либо просьбой к французским властям, однако он не оставил мысли о том, чтобы поскорее уехать из Парижа, пока никто не узнал, что они здесь задержались.
За последнюю неделю, несмотря на душевные треволнения, здоровье герцога явно улучшилось. Он окреп, и вынужденное бездействие тяготило его все больше. Однажды, с грустью глядя на Антонию, он сказал:
— Ты ведь знаешь, что я никогда намеренно не подверг бы тебя опасности, но ты должна понимать, что осада может быть хуже любых неприятностей в пути. К тому же нельзя предвидеть, сколько она продлится, прежде чем Париж капитулирует.
— Вы и правда считаете, что капитуляция возможна? — забеспокоилась Антония, с тревогой поглядывая на супруга.
— Помощи ждать неоткуда, — сказал герцог, и Антония понимала, что он совершенно прав.
— Однако если Париж станет сопротивляться без поддержки извне, то осада скоро закончится… — тихо произнесла Антония.
— Осада будет продолжаться до тех пор, пока в городе будет продовольствие, — уверенным тоном заявил герцог.
— Но ведь еды хватит не надолго при таком скоплении народа! — в отчаянии проговорила Антония.
Она, конечно, помнила о живых запасах продовольствия в Булонском лесу, но ни на минуту не забывала о нескончаемых потоках беженцев, стремившихся укрыться за стенами Парижа от бесчинств прусских солдат.
— Тур сказал мне, — проговорил герцог, — что на улицах обсуждают возможность использования в пищу мяса животных из зоопарка в случае, если дела пойдут совсем плохо. А жизнь собак и кошек окажется в опасности еще раньше — как только цена на мясо превысит возможности бедняков.
Антония с отчаянием глядела на мужа.
— Я не в состоянии спокойно думать об этом! — воскликнула она.
— Я тоже, особенно когда подумаю, что это может коснуться и тебя, — сказал герцог. — Поэтому я сейчас собираюсь принять решение, стоит ли нам рисковать жизнью, покидая Париж, за стенами которого нас ждут пули прусских солдат, или же оставаться здесь и медленно умирать от голода, что, несомненно, ждет парижан.
Антония решительно встала со стула и подошла к мужу, который, как всегда, расположился в кресле у окна.
— Я знаю, что вы предпочтете, — решительным тоном заявила она, — и я готова пойти на любой риск и никогда не подведу вас, Атол.
— Спасибо, Антония, — ответил герцог. — Я знаю, что отваги тебе не занимать и что я могу во всем положиться на тебя.
Он улыбнулся ей самой неотразимой из своих улыбок и добавил:
— Возможно, все пройдет более гладко, чем нам кажется, и будет не более опасно, чем прыжки на необъезженной лошади через высокие барьеры и рвы с водой.
Солдаты, охранявшие ворота Сен-Клу, с любопытством наблюдали за деревянной телегой, катившейся прямо на них. Телегу тащил резвый молодой мул.
Неуклюжей повозкой правила молодая женщина, укутанная, несмотря на жару, в какие-то несуразные балахоны и грязный хлопчатобумажный платок, закрывавший ей пол-лица. Когда телега приблизилась к воротам, женщина принялась громко кричать:
— Чума! Внимание! Зараза!
Капрал, стоявший на страже у ворот, поднял руку, и женщине не без труда удалось заставить мула остановиться.
— Что все это значит?! — грозно крикнул капрал.
— Чума, — ответила она, резким движением руки указывая на телегу позади нее, где на охапке соломы лежал больной мужчина.
— Чума! — громче и настойчивее повторила женщина.
И капрал, пока неосознанно, сделал шаг назад.
— У меня есть нужные бумаги. Там написано, что это — чума. Можете взглянуть, если хотите, — сказала женщина с явным южным акцентом. — Но я не знаю, не опасно ли брать их в руки.
Она протянула бумаги солдату, который даже не шелохнулся.
— Куда вы едете, мадам? — испугался капрал.
— Нас гонят отовсюду, — ответила она. — Не нашлось ни одного человека в этом городе, который согласился бы приютить нас. Здесь живут жалкие трусы! Все боятся чумы, но вскоре многие заболеют…
Не сходя с места, капрал заглянул через борт телеги. Он смог увидеть лицо человека, лежащего на соломе, — оно было покрыто ярко-красными чумными пятнами, и капрала передернуло от отвращения и страха.
— Проезжай! Прочь отсюда! — грубо рявкнул он. — Поскорее убирайся!
Ворота открылись, женщина хлестнула мула кнутом, и телега выкатилась за стены Парижа. Она беспрепятственно проследовала до прусского поста на самой окраине городка Сен-Клу.
Здесь женщину задержали и подвергли такому же допросу, как у ворот Парижа, но с тем исключением, что бумаги, подписанные врачом, были тщательно изучены. Появление молодого офицера задержало готовую было тронуться в путь повозку.
— Человек, которого вы везете, мадам, — сказал он по-французски с гортанным немецким произношением, — возможно, болеет чумой, но это еще не причина, чтобы и вы вместе с ним покидали город.
Вместо ответа она слегка отвернула рваную манжету, прикрывавшую ее запястье. Офицер увидел на ее коже два ярко-красных чумных пятна! Он поспешно вернул ей бумаги.
— Уезжайте подальше от Парижа! — приказал он.
— Мы направляемся в Мант, месье офицер, — сказала женщина. — Конечно, если мы успеем добраться туда перед смертью.
Но офицер уже не слушал ее — он торопился вымыть руки. Солдаты с явным облегчением смотрели, как отъезжает телега, и на их неулыбчивых лицах читались отвращение и испуг. Брезгливо морща нос, один из них заметил:
— По мне, так лучше помереть от пули, чем от этой заразы.
— На такую мерзость жалко тратить патроны, — ответил другой.
Выпрямившись на козлах телеги, Антония уезжала прочь от прусского поста, с трудом сдерживая желание оглянуться.
Она хлестала мула кнутом, заставляя его бежать быстрее.
Когда прусский пост остался наконец далеко позади, герцог, приподнявшись, сел на соломе на дне деревянного возка и произнес:
— Меня совершенно растрясло на этих ухабах.
— Идите сюда, — позвала Антония, оборачиваясь через плечо, — и помогите мне править телегой.
Она попридержала прыткого мула, но повозку совсем не остановила.
— Уж лучше это, чем лежать на твердых досках, — заявил герцог, карабкаясь на высокий передок телеги и беря у нее вожжи. — Кажется, опасность миновала, и уже можно стереть с лица эту красную гадость, — заключил он. — Давайте подождем еще немного, — попросила Антония. — Лэбби предупреждал, что в этих краях полно пруссаков. Мне бы не хотелось попасть в плен теперь, когда самое страшное уже позади.
— Знаю-знаю, — нетерпеливо отозвался герцог, — но, по некоторым сведениям, они еще не дошли до Амьена, и нам не о чем беспокоиться.
— Это всего лишь слухи, а слухам верить не стоит, — назидательно проговорила Антония.
— Тур, наверное, уже добрался до Гавра, — заметил герцог.
Старый слуга выехал на два дня раньше своих хозяев с группой американцев, которым улыбнулась невероятная удача — они сумели получить разрешение на проезд как у французов, так и у пруссаков.
Однако они не имели возможности взять с собой еще кого-то, даже если бы пожелали сделать это, поскольку пропуск был выписан только на них и их слуг.
Но Туру — за астрономическую, по мнению Антонии, сумму — удалось уговорить француза, слугу одного из американцев, остаться в городе, уступая свое место камердинеру герцога.
Как только Генри Лабушер и герцог разработали план побега из Парижа, они проинструктировали Тура, как вести себя ему.
Лошади для герцога и герцогини должны были ждать их в ближайшей деревне, которую к тому времени еще не заняли прусские части, в чем Лэбби был абсолютно уверен.
— Наймите самый быстрый экипаж, который только удастся найти, — приказывал герцог Туру, — и купите лучших лошадей, не считаясь с деньгами, потом немедленно отправляйтесь в Гавр, где стоит моя яхта.
— Пруссаки не посмеют тронуть британское судно, — заверил герцога Лабушер.
— Судно — нет, но нам могут помешать подняться на борт, — ответил Донкастер. — Если Гавр занят прусскими войсками, Туру придется найти возможность встретиться с моим капитаном и передать ему приказ отвести яхту в Шербур.
— Но туда очень далеко, значительно дальше, чем до Гавра, — забеспокоилась Антония.
— Знаю, — кивнул герцог, — но риск меньше. На западном побережье Франции прусских войск нет, не то что на северном. Если есть хоть малейшая возможность избежать опасности, я готов ехать через всю страну.
— Согласно последним сообщениям, — вмешался в разговор Лабушер, — которым, к сожалению, полностью доверять нельзя, прусская армия не продвинулась дальше Сен-Квентина, по крайней мере ее основные силы.
— Тогда на север от Версаля и в окрестностях Эвре их пока нет, и мы успеем проскочить, — заметил герцог, — к тому же я не собираюсь заезжать в какие-либо города. Мы поедем пыльными проселочными дорогами, останавливаясь в маленьких деревушках, если в этом будет необходимость, и покупая у крестьян продовольствие.
— Зная о настроениях людей в Париже, — сказал Тур, — я бы не стал полагаться на доброту здешних крестьян. Если даже у них и будет пища, то боюсь, что французы, страшась голода, не продадут ничего съестного приезжим.
— Вы, возможно, правы, Тур, — согласно кивнул Лабушер. — Сотни отставших от своих полков солдат, беженцев и мародеров пугают местных жителей. Крестьяне настроены агрессивно и собираются защищать свое имущество. Мне рассказывали о том, как крестьяне закрываются в домах и заявляют голодным солдатам, что будут в них стрелять.
— Придется взять с собой побольше продовольствия, — тихо сказала Антония. — В крайнем случае нам придется голодать день-другой, пока не доберемся до яхты.
Думая об этом, она тревожилась не за себя, а за герцога.
Он быстро поправлялся, ему было гораздо лучше, чем еще неделю назад, но Антония знала, что труды путешествия ему пока противопоказаны. Слишком тяжелое физическое испытание может навредить еще не окрепшему организму, и Антония даже думать боялась о том, что она будет делать, если у него откроется едва зажившая рана, когда они, возможно, окажутся в глухой деревне среди враждебно настроенных крестьян, где к тому же нет врача.
Но, когда они наконец отправлялись в путь, герцог чувствовал себя хорошо и был в прекрасном настроении — у него появилась возможность проявить активность.
Атол смеялся над одеждой, которую Лабушер купил для них, чтобы использовать для задуманного маскарада, а увидев деревянную телегу и мула, которые должны были изображать самый быстрый экипаж, увозящий их из Парижа, он сказал Антонии:
— Я уверен, ваша светлость, что вы находите это средство передвижения столь же впечатляющим, хотя, возможно, не столь удобным, как тот фаэтон, в котором мы уезжали в наше свадебное путешествие.
— Мне бы очень хотелось, чтобы Руфус вез нас обратно… — мечтательно проговорила она.
— Мне тоже, — согласился с ней супруг, и нотки грусти прозвучали в его голосе.
На сердце у Антонии вдруг стало тепло от сознания того, что есть у них одна общая страсть — любовь к лошадям, которая объединяет их, и это их общий секрет, о котором не знает никто. Антония тихонько вздохнула и улыбнулась мужу.
Но, когда они отъезжали от дома и Лэбби остался стоять на пороге с выражением отчаяния на лице, Антонию вдруг охватило беспокойство.
Плохо, если французы разгадают их планы, но будет значительно хуже, если это сделают пруссаки. Антония почувствовала, как страх леденит душу.
Она задрожала при мысли о том, что может ждать их впереди, понимая, как трудно будет в случае провала объяснить, кто они такие и почему покинули Париж вопреки запрету властей.
Потом Антония взбодрилась, подумав, что она путешествует вместе с мужем, и отвага вновь вернулась к ней.
Особняк на Елисейских полях, этот воображаемый остров, на котором они существовали в странном и нереальном мире, теперь оставался позади. Они пускались в опасное плавание по неведомым и враждебным волнам.
Но тут Антония с грустью подумала о том, что герцог найдет в Англии безопасность и покой, она же вернется к своему одиночеству, к которому так и не привыкла за всю свою жизнь.
Он утешится в объятиях маркизы, а она, Антония, как всегда, никому не будет нужна, разве что иногда он, возможно, захочет, чтобы она помассировала ему лоб и избавила от головной боли, или побеседует о том, что они пережили вместе во время своего странного медового месяца, и это будет тема, на которую он не сможет говорить с другими женщинами.
Сравнивая себя с маркизой, Антония находила, что даже в платье от Уорта ей никогда не стать похожей на фею из рождественской сказки, какой казалась ей женщина, явившаяся непрошеной к ним в дом в их первую брачную ночь.
— Все безнадежно! — сказала себе Антония, тяжело вздыхая.
Но тут же вспомнила, что впереди ее ждут два, а может быть, и три дня, которые она проведет наедине с герцогом!
Сидя рядом с ним на высоком передке громыхающей по камням телеги, сознавая при этом, как нелепо они выглядят в своих рваных и грязных одеждах, Антония ощутила безумную радость от того, что они вместе и никого нет вокруг, и ей не мешали ни грохот, ни пыль, ни чумные пятна, которыми Лабушер разукрасил лицо герцога.
Деревня, в которой Тур должен был оставить для них лошадей, находилась в десяти милях от Парижа и немного в стороне от тракта, разбитого колесами тяжелых пушек.
И вот они свернули на пыльную и извилистую узкую дорогу.
Антония с облегчением вздохнула, заметив, что они оказались в малонаселенной части Франции, где было множество густых лесов и лишь изредка попадались маленькие деревушки.
Лэбби предложил им выехать из города через ворота Сен-Клу потому, что на этом направлении линии прусских войск находились ближе всего к французской столице.
— Чем скорее вы выедете из Парижа и выберетесь за пределы его пригородов, тем лучше. Никто не знает, где можно наткнуться на патруль, который заставит вас вернуться в город, поэтому лучше избрать самый короткий путь и в любом случае двигаться на север, иначе вы очутитесь в Версале, где полно улан.
— Мы не сбились с пути, как вы думаете, Атол? — решилась спросить Антония у герцога.
— Кажется, все в порядке. Я неплохо ориентируюсь на местности, — ответил Донкастер, — а перед отъездом тщательно изучил карту. Как только мы сядем на лошадей, без труда доберемся до Гавра.
Он говорил мягко и уверенно, затем спросил:
— Ты не боишься, Антония?
— Нет… Нет, — ответила она. — Совсем нет… Когда я с вами.
Он посмотрел на нее, всю завернутую в грязные тряпки, и с улыбкой сказал:
— Разве я не говорил, что у нас будет самый невероятный медовый месяц, какой когда-либо выпал на долю новобрачных? — Будет о чем рассказывать нашим внукам, — заметила Антония шутливым тоном.
Отвечая ему, она вдруг спохватилась, что фраза о внуках бессмысленна, если не предполагать, что вначале у них появятся дети.
И Антония смутилась.
Герцог ничего не сказал, только легонько коснулся кнутом спины мула, заставляя животное двигаться быстрее. Он правил повозкой с такой же легкостью, как и своим прекрасным фаэтоном с четверкой великолепных каштанок.
Неожиданно за поворотом возникла деревня, и герцог остановил мула.
— Это… не опасно? — спросила Антония, пытаясь унять дрожь в голосе.
— Ну что ж, надо проверить, все ли здесь спокойно и нет ли поблизости прусских солдат. Если что-то покажется нам подозрительным, я снова притворюсь больным. Лучше заранее предусмотреть неприятности, Антония, чем попасться из-за собственной беспечности.
— Да, конечно, — согласилась она, — вы подумали обо всем.
— Прежде всего о тебе, — произнес он неожиданно резко.
Но она усомнилась в искренности его заверения, считая, что за этой резкостью скрывается недовольство тем, что ему приходится заботиться о женщине, вместо того чтобы во весь опор скакать в Англию.
Она отлично знала, что, не будь ее, он вы ехал бы из Парижа несколькими днями раньше. Он прислушивался к ее мольбам поберечь себя и разумным доводам, которые приводил Лэбби, вовсе не потому, что сомневался в своих силах, а исключительно из-за того, что присутствие Антонии требовало самой тщательной подготовки их побега.
Издали деревня казалась тихой и спокойной в первых лучах восходящего солнца.
Герцог подъехал к небольшой харчевне, над входом в которую красовалась надпись «Золотой петух».
Соскочив с телеги, он взял мула под уздцы, ввел во двор и передал вожжи Антонии, приказав ей оставаться на месте.
Озираясь по сторонам и убедившись, что во дворе никого нет, он направился к колодцу и вымыл лицо и руки.
«Возможно, мы немного рискуем, — рассуждала про себя Антония, — но было бы совсем неразумно перепугать крестьян, которые держат для нас лошадей».
Бумаги, которые открыли им проезд через военные посты, она засунула под корсаж и принялась ждать.
Когда герцог скрылся за дверью харчевни, Антония не выдержала и спустилась на землю, подошла к мулу, погладила его по холке и заговорила с ним тоном, который понимают все лошади, независимо от страны, где они родились.
Вскоре на пороге дома появился герцог. Он вышел во двор вместе с полноватым пожилым человеком, который, как догадалась Антония, был хозяином этого заведения.
Она увидела, что Донкастер уже снял рваную одежду, которая скрывала костюм для верховой езды. Лишь на ногах у него по-прежнему оставались старые стоптанные башмаки.
Антония порылась в соломе и извлекла со дна повозки мужские сапоги для верховой езды.
Услышав, что мужчины уже разговаривают в конюшне, она не спеша скинула с себя грязные тряпки и длинную рваную юбку. Под ними Антония, как и герцог, была одета в костюм для верховой езды.
Костюм был очень элегантный и мало чем напоминал тот, который она купила, но так и оставила в Лондоне, решив, что уж слишком он строгий для конных прогулок в Булонском лесу. Новый костюм Антонии был сшит из тонкой ткани пике, которая стала модной благодаря французской императрице. Именно в пике Уорт одевал и богатых куртизанок, и дам из высшего общества — словом, всех прекрасных женщин в Париже.
Настоящим украшением великолепного костюма была маленькая изящная шапочка, которую Антония оставила в доме на Елисейских полях, справедливо считая, что более практичным будет длинный шарф того же цвета, что и костюм. Под этим шарфом она собиралась скрыть волосы, которые, по ее мнению, будут выглядеть ужасно, если не уложить их в высокую прическу. До недавних пор Антония и не думала, что прическа может столь сильно изменить внешность женщины, преобразить ее в роскошную красавицу, в которую с первого взгляда влюбится Генри Лабушер.
Думая о том, как платье меняет человека, Антония решила зайти в харчевню, чтобы помыться и причесаться с дороги.
Бросив последний взгляд на мула, который тем временем уже нашел среди сорняков во дворе какую-то съедобную траву, герцогиня Донкастер вошла в дом.
В полутемном зале Антонию встретила улыбающаяся женщина, видимо жена хозяина харчевни, и проводила герцогиню наверх, в скромно обставленную спальню, где, однако, можно было помыться и привести себя в порядок.
Антония спешила, уверенная в том, что герцог сразу захочет уехать, как только договорится с хозяином подворья. Спустя несколько минут она уже выглядела как элегантная светская дама. Прозрачный шарф хранил от пыли и грязи прекрасные локоны, зачесанные вверх. Окинув взором свое отражение в зеркале, Антония улыбнулась и поспешно спустилась вниз по крутым деревянным ступенькам.
Герцог с нетерпением ждал жену во дворе. Он и в самом деле решил ехать немедленно. Лошади были оседланы, и Антония с благодарностью вспомнила Тура, который, наверное, приложил немало усилий, чтобы раздобыть для нее женское седло.
Лошади показались ей несколько тяжеловатыми и на первый взгляд не производили слишком хорошего впечатления, однако Антония быстро поняла, что они сильные и выносливые и, несомненно, выдержат длительное путешествие лучше, чем породистые быстроногие скакуны.
Герцог держал в руке стакан с вином, другой стакан хозяин протянул Антонии.
Она хотела было отказаться, но подумала, что герцог распорядился принести для нее вино, поскольку, возможно, пройдет много времени, прежде чем они смогут подкрепиться, и, с благодарностью взглянув на мужа, пригубила вино.
Однако все ее опасения рассеялись, когда хозяин сказал:
— Я упаковал продовольствие, которое ваш слуга заказал для вас, месье, в седельную сумку. А в сумке мадам вы найдете две бутылки отменного красного вина — оно бодрит и придает сил.
— Еще раз благодарю вас, — сказал герцог. — Я крайне вам признателен.
Как она могла не почувствовать, что он касается ее? Раздевает?!
Наверное, Атол принес ее в каюту, но она так устала, что сразу уснула — глубоко, без сновидений.
Еще в первый день их путешествия, когда они уехали из деревни, где Тур оставил для них лошадей, Антония почувствовала утомленность: во-первых, она уже два месяца не ездила верхом, а во-вторых, сказывалась усталость, накопившаяся за время болезни герцога.
Они неслись вскачь и почти совсем не разговаривали. Наблюдая за мужем, ибо она все еще сильно беспокоилась о его здоровье, совершенно не думая о себе, Антония замечала, как напрягалась его спина всякий раз, когда вдали появлялись люди или возникало селение.
Донкастер избегал больших дорог, не без основания опасаясь встречи как с прусскими, так и французскими солдатами, отставшими от своих частей и мародерствующими в деревнях и городках.
«Они могут нас ограбить, — с тревогой думала Антония, — и отнять у нас лошадей». Она прекрасно понимала, почему герцог объезжает даже крохотные деревушки и предпочитает ехать среди полей.
За весь день пути они сделали лишь один краткий привал, чтобы подкрепиться. Из се дельной сумки Атол достал хрустящий французский хлеб, крестьянский пирог с луком, сыр и фрукты.
Еда была очень вкусной, и они вскоре почувствовали прилив сил и, отдохнувшие, двинулись в путь, но, когда пришло время обеда, они уже были слишком утомлены, чтобы ощущать голод, и смогли выпить лишь пару глотков вина.
Уже почти совсем стемнело, когда герцог остановил лошадь и сказал:
— Нам надо поискать место для ночлега, Антония, но боюсь, что сегодня придется расположиться в лесу.
— Мне кажется, что сейчас я засну на голом камне, — попыталась пошутить Антония — Ты устала? — спросил герцог, внимательно глядя на нее.
— Очень, — честно призналась она, — не меньше, чем вы.
На самом деле она очень беспокоилась о нем, зная, что дорога слишком утомительна для еще не вполне здорового человека.
Но она также знала, что раз он задумал уехать и вернуться домой, никто не в состоянии остановить Атола, а он ни за что не признается, что чувствует слабость или что едва зажившая рана причиняет ему боль.
Они остановились в небольшой роще среди полей, откуда видно было далеко вокруг, и герцог мог не беспокоиться, что солдаты подойдут незаметно и застанут их врасплох.
Расседлав коней и убедившись, что животные не смогут уйти далеко, Донкастер расстелил толстую попону на мягком слое мха и присел рядом с Антонией.
Она заметила темные круги у него под глазами и выражение озабоченности на лице.
— Если ты положишь голову мне на колени, — осмелилась предложить она, когда они закончили ужинать, — я помассирую тебе лоб.
— Ты ничем больше не будешь заниматься сегодня, Антония, — ответил герцог. — Ты ляжешь рядом со мной и будешь спать. На рассвете мы снова тронемся в путь.
Решив, что спорить бесполезно, Антония подчинилась.
Она лежала не шелохнувшись и наблюдала, как он беспокойно двигался, не находя удобной позы, но в конце концов усталость взяла верх и Атол уснул.
Она осторожно приподняла его, подложила руку ему под голову и прижала к своей груди. Легкими движениями касаясь его, Антония принялась массировать его лоб и виски, как она это делала во время его болезни.
«Возможно, это в последний раз, — думала она, — и больше я никогда не смогу прикоснуться к нему».
Она чувствовала, как напряженность покидает Атола, его тело расслабляется, и знала, что сон его становится глубоким и целебным и в такой момент он не может проснуться внезапно.
Поэтому она могла не торопясь целовать его волосы и губы и шептать ему о том, как Сильно любит его:
— Я люблю тебя, дорогой мой… Я люблю тебя!
Она все еще продолжала обнимать Атола, отяжелевшая голова которого покоилась на ее груди, когда вдруг подумала, что никогда до сих пор не была так счастлива, как сегодня.
— Мне надо отодвинуться от него, — сказала она себе, — прежде чем я засну…
Больше Антония ничего не помнила. Утром он разбудил ее, и она увидела, что лошади уже оседланы и ждут своих седоков.
Она торопливо достала из сумки еду и вино, чтобы они смогли перекусить перед дорогой.
Хлеб за ночь зачерствел и уже не был вкусным, но, возможно, им и не очень хотелось есть, однако благоразумие победило, и они съели по куску хлеба с сыром, запив еду глотком вина.
Второй день путешествия был очень похожим на первый, а к вечеру Антония окончательно убедилась в том, что Тур не ошибся, выбирая лошадей не слишком быстрых, зато выносливых.
Животные, как и всадники, явно устали, но продолжали идти ровной рысью, и расстояние до Гавра уменьшалось с каждым часом.
— Вы знаете, где мы сейчас находимся? — спросила Антония мужа.
— Да, — ответил он кратко.
Он не желал разговаривать, и Антония замолчала, понимая, что он поглощен наблюдением за окрестностями, дабы вовремя заметить внезапную опасность.
Вечером второго дня пути они остановились несколько раньше, чем накануне, чтобы дать отдых лошадям, сами они тоже с трудом держались в седле.
Дневной зной спал, небо затянули сплошные облака, и прохладный ветер стал гулять в открытом поле.
Впервые Антония пожалела, что не взяла с собой в дорогу какой-нибудь теплой накидки, и даже вспомнила о тех толстых тряпках, которые укрывали ее от любопытных взглядов солдат на постах у стен Парижа.
Она, конечно, не жаловалась, но герцог, должно быть, заметил, что она дрожит от холода, и, проехав еще милю, сказал, указывая рукой вперед:
— Ты видишь этот сарай, Антония? Кажется, поблизости нет жилых домов. Думаю, мы на ночь остановимся там.
Сарай в самом деле стоял в чистом поле, довольно далеко от других построек. Они находились в четверти мили от него, и герцог счел сарай подходящим местом для ночлега.
Сарай был наполовину заполнен сеном — душистым и мягким — прекрасным кормом для лошадей и чудесной постелью для уставших путников. Вряд ли где-нибудь еще они нашли бы более удобное место для отдыха.
Поужинав черствым хлебом и пирогом, который, как ни странно, все еще оставался приятным на вкус, Антония упала на мягкое сено, с облегчением вздохнув.
— Я ни за что на свете не променяла бы сейчас это ложе, — сказала она, — на самую удобную постель в Донкастер-Парке!
Герцог схватил охапку сена и накрыл им Антонию.
— Теперь тебе будет тепло, как под шерстяным одеялом, — улыбнулся он. — Я должен был подумать о том, что погода может измениться, и ты станешь мерзнуть.
— — Я сама должна была подумать об этом и взять теплый плащ. — возразила Антония. — Но в Париже стояла такая жара!
— А сейчас, кажется, пойдет дождь, — заметил Донкастер, устраиваясь рядом на сене.
Они уснули мгновенно и не слышали, как ночью вовсю лил дождь.
Но утром, когда они вышли из сарая, их встретила бодрящая прохлада и свежесть, которой дышала земля. Лошади, казалось, тоже воспряли, вдохнув прохладный воздух.
Герцог остановил коней у первого же ручья, чтобы напоить животных, а затем они поскакали дальше.
Антония надеялась и молила Бога о том, чтобы они достигли Гавра до наступления ночи. Она ни за что не призналась бы герцогу в том, насколько она устала — все ее тело онемело, и она с трудом держалась в седле, которое с каждым часом казалось ей все более неудобным.
День тянулся бесконечно долго, но вскоре она узнала, что их путь близится к концу. Об этом сказал ей герцог, когда они остановились на короткий отдых. Антония не смогла заставить себя съесть даже крошки черствого хлеба, и Атол уговорил ее выпить последние капли вина.
— Осталось всего несколько часов пути, — ободряюще сказал он, передавая ей бутылку с остатками вина. — Как ты себя чувствуешь?
— Вы не слишком устали, Атол? — озабоченно спросила Антония.
— Я беспокоюсь не о себе, а о тебе, — ответил герцог.
— Забавно! — возразила она. — Ведь это вы у нас больной.
Она тут же поняла, что опять сказала что-то не так, услышав его резкий ответ.
— Я вовсе не больной, Антония, — заметил он; — А это путешествие крайне утомительно для любой женщины, даже для такой амазонки, как ты.
Он дразнил ее, и она была счастлива, потому что он был в хорошем настроении и, видимо, чувствовал себя неплохо.
Но время тянулось невыносимо медленно, и Антония уставала все больше и больше.
Лошади шли ровным шагом, но девушка едва не падала от усталости и хваталась за луку седла все чаще и чаще, когда думала, что герцог не смотрит в ее сторону.
«Я не могу подвести его в самый последний момент, — твердила она про себя. — Мы проскакали столько миль, и я не должна сдаться теперь, в самом конце пути. Это было бы ужасно!»
Но самый последний момент долгого путешествия все никак не наступал, а когда подковы коней наконец зацокали по булыжной мостовой Гавра, Антония подумала, что, даже если целый полк прусских солдат поджидает их впереди, она уже не в силах будет даже попытаться спастись.
Теперь она уже не скрывала того, что с трудом держится в седле, и обеими руками вцепилась в луку, чтобы не упасть. Она даже не заметила, когда герцог взял у нее из рук поводья и как они добрались до набережной.
Она только слышала, как он давал распоряжения, и почувствовала, как снял ее с лошади и помог усадить в шлюпку. Что было дальше — она не помнила.
— На самом деле не я, а он должен был первым лишиться сил, — прошептала Антония, и ей стало невыносимо стыдно из-за того, что она оказалась слишком слабой, да и стойкости духа ей тоже не хватило.
Она не знала, сколько времени спала и который теперь час, но не успела подняться, когда дверь тихо отворилась и кто-то осторожно заглянул в каюту.
— Я… уже не сплю, — сказала она, и голос у нее прозвучал неожиданно хрипло.
— Я так и подумал, ваша светлость. Тур вошел в каюту и раздвинул занавески на иллюминаторе.
— Мы спасены! — воскликнула Антония, наконец осознав истинное положение дел. — Боже, мы ведь на яхте!
— Конечно, ваша светлость. Какая же может быть опасность в саутгемптонском порту? — заявил Тур.
— Саутгемптон?! — удивилась Антония. — Но когда мы успели доплыть сюда? Тур улыбнулся.
— Вы проспали весь вчерашний день, ваша светлость. Вы спали две ночи и целый день. К тому же сейчас уже почти полдень!
— — Неужели?! — воскликнула Антония и тут же спросила:
— А как его светлость?
Она с тревогой ожидала, что Тур скажет, что Атол заболел, но камердинер успокоил се:
— Его светлость также проспал все плавание. Он немного поел вчера вечером и опять уснул.
— Но как он себя чувствует? — волновалась Антония.
— Хорошо, ваша светлость, — ответил Тур. — Вам не о чем беспокоиться.
— И путешествие не повредило ране? — допытывалась Антония.
— Мне кажется, что его светлость выглядит не хуже, чем в тот день, когда мы с ним расставались в Париже.
— Слава Богу! — воскликнула Антония.
— Поблагодарим Господа за то, что вы с его светлостью благополучно вернулись домой, — торжественно произнес Тур.
— А как вы? — вдруг спохватилась Антония. — Путешествие было очень опасным?
— Было несколько неприятных моментов, — сказал старый слуга, — но об этом я расскажу вашей светлости как-нибудь позже.
Он наклонился и поднял с пола ее пыльный, весь в пятнах, костюм для верховой езды.
— Наверное, ваша светлость желает принять ванну, — сказал он. — Но у меня есть еще несколько хороших новостей для вас.
— Каких? Говорите! — с любопытством поторопила его Антония.
— Еще во Франции, поднимаясь на борт судна, я узнал, что шесть недель тому назад месье Уорт проезжал через Гавр и, увидев в гавани яхту, поинтересовался, кому она принадлежит.
Тур сделал небольшую паузу, дабы сделать свое сообщение еще более эффектным.
— Когда он узнал, что это яхта его светлости, он прислал на борт сундуки, в которых перевозил в Англию сделанные для вас по заказу наряды.
— О Тур! Неужели это правда? Так трудно в это поверить! — обрадовалась Антония. — И как это чудесно! Приготовьте мне ванну. А потом я займусь собой, чтобы выглядеть хоть чуточку привлекательней! Герцог еще отдыхает?
— Его светлость недавно сошел на берег, так что можете не торопиться, — ответил Тур. — Ну а пока я принесу вашей светлости что-нибудь поесть.
Антония улыбнулась.
— Когда вы упомянули о еде, — сказала она, — во мне проснулся волчий аппетит.
Вскоре она уже поглощала яичницу с беконом — типично английское блюдо, — и ей казалось, что она никогда не утолит чувство голода. Тем временем Тур наполнил ванну горячей водой и принес в каюту один из сундуков, Которые для нее оставил месье Уорт.
В сундуке Антония нашла удивительно подобранные и все необходимые предметы одежды с учетом того, что в Англии будет прохладнее, чем в Париже. Антония выбрала платье из толстого сатина, с благодарностью вспоминая великого портного. К платью прилагался короткий жакет, застегивавшийся в талии на две маленькие пуговицы, с меховым воротником и такими же манжетами.
Антония помыла голову, обнаружив с удивлением, сколько веток, листиков и сена застряло в ее волосах, несмотря на шарф, который должен был защитить ее от пыли и грязи.
Потратив немало времени и приложив массу усилий, чтобы уложить только что высохшие непослушные волосы в приличную прическу, Антония надела на голову одну из шикарных маленьких шапочек от У орта, и ей действительно удалось преобразиться в очень привлекательную светскую даму совершенно не английского вида.
Выйдя на палубу, она вдруг заметила, что и капитан, и члены экипажа смотрят на нее с нескрываемым восхищением, и Антония внезапно подумала, что отдала бы все на свете за один такой взгляд герцога.
И тут она увидела его.
Донкастер стоял у сходней, тщательно и элегантно одетый и, как всегда, спокойный. Глядя на его все еще бледное лицо, нельзя было и предположить, что совсем недавно он был на грани смерти, — сейчас Атол выглядел так, словно только что вернулся с верховой прогулки в парке, а вовсе не проскакал пол-Франции за три дня.
Антония стояла на палубе, не смея посмотреть ему в глаза.
Теперь они в Англии, а когда вернутся к обычной жизни и больше не будет опасности и срочных дел, они отдалятся друг от друга.
Антония почти физически ощущала, что теряет его, и ей захотелось прильнуть к нему и просить не покидать ее.
«Я люблю тебя! Я люблю тебя!»— хотела крикнуть она, однако вместо этого с похвальным самообладанием произнесла:
— Доброе утро, ваша светлость! Как хорошо оказаться на родине.
— Ты готова прокатиться в экипаже? — спросил он.
— В экипаже? — переспросила она. — Я полагала, что мы поедем в Лондон на поезде.
— Пока мы не едем в Лондон, — ответил он. — По крайней мере до тех пор, пока ты сама этого не захочешь.
Она молчала, ожидая, что он объяснится, поэтому он продолжил:
— У меня есть двоюродный брат, граф Манфред, который живет поблизости от Саутгемптопа. Я ездил к нему и узнал, что он с женой гостит у родственников в Шотландии. Вот я и договорился с управляющим, что мы несколько дней поживем в доме Манфреда. Тебе не кажется, Антония, что путешествия настолько утомительны, что было бы неплохо провести несколько дней в уединенном тихом месте?
Говоря это, он улыбался Антонии, и она вдруг почувствовала, как сердце сладко заныло в груди.
Она не сразу потеряет его! Они еще побудут вместе! Он явно не торопится опять увидеть маркизу.
Ничего более чудесного она не могла представить себе.
Дом графа находился всего в нескольких милях от Саутгемптона, и герцог отвез туда Антонию в модном фаэтоне, тоже принадлежащем графу Манфреду, как Донкастер объяснил жене. Фаэтон был запряжен парой прекрасных лошадей, и она любовалась ими всю дорогу.
Увидев лошадей, Антония едва удержалась от бурных проявлений восторга, но потом, немного успокоившись, сказала:
— Возможно, они только кажутся такими породистыми после тех лошадей, на которых мы прискакали в Гавр?
Но тут же поспешно пояснила:
— Не подумайте только, что я отношусь к тем коням с пренебрежением. Ведь они, можно сказать, спасли нам жизнь, ну уж по крайней мере помогли выбраться из трудного положения. Мне бы очень хотелось как-нибудь отблагодарить их за это.
— Я передал их владельцу местной платной конюшни, — сообщил герцог, — и оплатил их содержание весьма щедро с условием, что он даст им отдохнуть по меньшей мере неделю. Наверное, таким образом мы в достаточной мере выразили им нашу благодарность.
— Ох, вы так великодушны, — сказала Антония, с улыбкой глядя на Донкастера.
— Я не думаю, что мы когда-нибудь забудем эту скачку и коней, на которых проделали столь длинный путь, — тихо сказал он.
«Я не забуду этого никогда, — с грустью подумала Антония. — Мы тогда были одни. Ты был со мной и днем, и ночью… Возможно, в последний раз…»
Дом графа, построенный в стиле эпохи короля Георга, был окружен старинным садом.
В особняке имелся целый штат прекрасно вышколенных слуг. Сразу после приезда Антонию провели в большую, элегантно обставленную спальню, которая показалась герцогине уютнее и красивее любой из комнат в Донкастер-Парке.
Там стояли канапе и великолепное ложе с розовым пологом, цвет которого, как подумала Антония, должен подчеркивать нежность кожи спящей женщины. Но так как ей предстояло спать здесь одной, то этот факт для нее не имел никакого значения.
Предыдущие ночи она спала рядом с герцогом, прикасалась к нему, а в первую из этих ночей даже держала его в объятиях.
— Этого не будет больше никогда, — печально сказала она себе.
И внезапное сознание того, что они вернулись в Англию и должны будут расстаться, чувством безысходности отозвалось в ее сердце. У Антонии не осталось никаких надежд. Теперь она обязательно потеряет его!
Ведь она сама обещала ему, что не будет навязываться ему и не станет посягать на его свободу, если он женится на ней вместо Фелисии. Теперь ей придется сдержать свое обещание.
«Я не представляю себе ничего более унизительного, — стоя у огромного ложа, думала она, — чем то, что вдруг он поймет, что я люблю его, и сообщит мне, что я не интересую его».
Более того, зная ее отношение к нему, он будет чувствовать себя неловко всякий раз, когда им придется встретиться, и, возможно, вообще станет избегать ее — в результате они будут общаться реже, чем в любом другом случае.
— Я должна научиться скрывать свои чувства и эмоции, быть хитрой и смелой, я должна уметь вести себя с ним непринужденно, — говорила она себе, и слезы ручьями текли у нее по щекам.
Вытерев глаза, она ценой огромных усилий заставила себя заняться дорожными сундуками, которые доставил в дом камердинер Тур.
Покидая яхту, Антония решила позаботиться также об одежде герцога.
Она узнала, что Атол всегда держит на судне запасной гардероб на тот случай, если придется отплыть внезапно и некогда будет упаковывать вещи.
Поэтому он всегда выглядел безупречно и элегантно, как в день их свадьбы, когда ждал Антонию у алтаря в деревенской церкви.
Вспоминая об этом, она подошла к огромному французскому окну, которое выходило на террасу с балюстрадой. Солнце уже садилось, и на небе появились темно-малиновые и золотистые полосы, теплое сияние которых отражалось на стенах спальни.
Она провела много времени, раздумывая над тем, что же ей надеть, и раз десять при этом меняла свое решение.
В конце концов она позволила горничной помочь ей надеть платье из ярко-красной материи, из-за чего ее светлая кожа стала казаться почти прозрачной.
И все же это яркое платье вовсе не выглядело тяжелым или вульгарным, как могло бы показаться на первый взгляд из-за насыщенного цвета. Наоборот, украшенное воздушным тюлем, дорогими сатиновыми лентами, оборочками и бахромой, которые были последним изобретением Уорта и сразу же стали очень модными, оно подчеркивало совершенство фигуры Антонии и прибавляло ей пленительной женственности.
Собрав всю свою отвагу, Антония медленно повернулась к герцогу, который только что вошел в спальню, и застыла на месте, нерешительно глядя на него.
— Сегодняшняя обстановка отличается от той, в которой нам пришлось пребывать в последнее время, не так ли, Антония? — сказал он с улыбкой. — Но, хотя я неплохо позавтракал, я все еще голоден. Не пора ли нам перейти в столовую?
Говоря это, он смотрел ей в лицо, и у Антонии создалось впечатление, что он пытается построить мост через реку отчужденности, которая пролегла между ними. Но Антония не понимала, чем была вызвана эта отчужденность, от которой ее сердце замирало в груди.
Потом, когда он подносил ее руку к губам, она отчаянно захотела прижаться к нему, обнять, чтобы удержать его, потому что ей казалось, что он сейчас исчезнет и никогда больше не вернется к ней.
«Теперь, когда мы дома, он непременно оставит меня», — подумала она с отчаянием, но вслух произнесла:
— Тур сказал мне, что вы чувствуете себя хорошо и рана вас больше не беспокоит.
— Я в полном порядке, Антония, тебе не о чем беспокоиться, — заверил он ее. — И я долго, очень долго и терпеливо ждал именно этого момента.
Она вопросительно посмотрела на него, но Атол не успел объяснить ей свои слова, потому что на пороге возник слуга.
— Обед подан, ваша светлость! — сообщил он.
Антония робко положила руку на руку герцога, и муж повел ее в столовую.
Хотя мастерство повара графа даже нельзя было сравнивать с кулинарным искусством лондонского повара герцога, Антонии обед очень понравился.
Она сразу вспомнила, каким черствым и неприятным на вкус был хлеб в последний день их путешествия и как успел ей надоесть крестьянский пирог с луком. Даже сыр перезрел, пока его везли в седельной сумке.
Теперь Антонии казалось, что не может быть ничего вкуснее свежей морской рыбы, нежной молодой говядины и жареных голубей, которые просто таяли во рту.
Герцог настоял на том, чтобы она выпила немного шампанского, и, как всегда, она подчинилась, исполнив его просьбу.
— Это снимет остатки усталости, — убеждал он ее.
Герцог, который уже знал последние новости из Франции, сообщил ей, что Страсбург капитулировал после долгой обороны и артобстрелов, которые разрушили великолепное здание старинной библиотеки и убили многих мирных жителей.
— Война — это всегда такое разорение! — в сердцах воскликнула Антония. — Она убивает не только людей, но и уничтожает их историю.
— Это так, — согласился герцог. — И трудно поверить, что французы решились развязать войну, даже не поинтересовавшись заранее силой противника. Они ввязались в настоящую авантюру, и это им дорого обойдется.
— Полагаю, пруссаки очень довольны своими военными успехами, им есть чем гордиться, — тихо сказала Антония.
— Они ликуют! — ответил герцог. — И я совершенно уверен, что они заставят Францию пройти через все унижения.
— Остается только молиться, чтобы Париж уцелел, — с грустью проговорила Антония, — и надеяться, что Лэбби спасется.
После обеда они с герцогом перешли в гостиную.
Солнце уже зашло, на дворе царил полумрак, и на небе постепенно зажигались звезды.
В гостиной горели свечи, и шторы были задернуты на всех окнах, кроме одного — широко раскрытого, выходящего в сад.
Антония встала у этого окна и посмотрела в сад. Глубоко вздохнув, она повернулась и тихо произнесла:
— Мне нужно… кое-что… сказать вам…
Говоря это, она подошла к герцогу, который стоял у камина.
Крохотное пламя за каминной решеткой ровным блеском освещало его бледное лицо. Антония очень нервничала, ей было не по себе.
Герцог поставил на каминную полку стакан с бренди, который держал в руке, и посмотрел на девушку.
— Что именно? — спросил он, легко улыбаясь.
— Это… нечто такое, что вас… очень рассердит, — ответила она с дрожью в голосе. — Но я… Я должна… сказать вам это…
— В первую ночь после нашей свадьбы я обещал, что постараюсь не сердиться на тебя. Говори, Антония, все, что ты хочешь мне сказать, я готов выслушать тебя.
— Но это… нечто такое, чего я сама… очень стыжусь, — запинаясь, произнесла она.
Антония сжала руки, стараясь унять дрожь, но ее усилия оказались напрасными.
Герцог спокойно наблюдал за ней, а затем ободряющим тоном сказал:
— Тебе ведь не свойственно бояться, Антония.
Он улыбнулся, а она потупила взор.
— Я боюсь… я очень боюсь рассердить вас… — прошептала она.
— Я не буду сердиться, — пообещал Донкастер, не спуская с нее испытующего взгляда.
— Вы… вправе злиться на меня, — сказала она печально.
Наступило молчание. Первым заговорил герцог, напомнив:
— Я весь в ожидании важного признания, Антония.
Его голос вдруг зазвучал неуверенно, словно он боялся услышать нечто неприятное, а Антония, пытаясь побороть робость и страх, вообще не могла произнести ни слова. В конце концов она все-таки взяла себя в руки и тихо проговорила:
— Это моя вина… что вам пришлось… драться… на этой дуэли.
Она сделала над собой невероятное усилие, чтобы наконец высказать вслух свою боль и терзавшее ее чувство вины. В ее глазах Атол увидел неподдельное страдание.
— Я говорила… совсем не думая, — призналась она. — Я не предполагала, что граф был мужем дамы… с которой вы…
В ее голосе вдруг послышалось рыдание.
— Когда он спросил меня, — продолжала она, — где вы, я ответила, что вы в саду с очень обворожительной и соблазнительной дамой, которая… как я подозревала… была вашим… старым другом…
Антония говорила все тише и тише, но внезапно, словно проснувшись, почти закричала:
— Как я могла быть такой… дурой… такой идиоткой… чтобы говорить подобные вещи… не зная, с кем я говорю!
Она винила себя за все, что с ним произошло, но герцог облегченно вздохнул, — видимо, он страшился услышать от нее совсем другое, а что — Антония и не догадывалась.
— Ты ни в чем не виновата, Антония, и ни в чем не должна винить себя, — спокойно сказал он. — Граф рано или поздно все равно нашел бы предлог, чтобы драться со мной, поскольку всегда желал этого.
— Так вы… простите меня? — с надеждой спросила Антония.
— Неужели ты считаешь, Антония, что я могу сердиться на тебя после того, как ты столь самозабвенно ухаживала за мной? — улыбаясь, ответил Донкастер.
— Но вы могли… умереть… — прошептала Антония, с ужасом думая о том, что могло произойти непоправимое. — И это была бы… моя вина… Только моя… Как бы я могла жить дальше… зная, что повинна… в вашей смерти?
Слезы душили ее, и Антония боялась, что вот-вот потеряет контроль над собой и расплачется, как маленькая девочка. Пытаясь скрыть свое волнение, она вернулась к окну.
Антония стояла, глядя в темноту, слегка откинув назад голову, чтобы слезы не потекли по щекам.
— Поскольку мы говорим откровенно, — услышала она его звучный голос прямо у себя за спиной, — и поскольку мы однажды пообещали друг другу, что между нами не будет притворства и тайн, я тоже должен сказать тебе, Антония, нечто очень важное.
Он произнес это торжественным тоном, и Антония, ожидая продолжения, сжала руки так сильно, что ногти вонзились ей в ладони. Она знала, что он собирается сказать ей теперь, когда они вернулись в Англию.
— Я хочу сказать тебе, Антония, — странно мягко, но в то же время очень серьезно проговорил герцог, — что я влюблен.
Это было именно то, что она ожидала услышать, и все же его слова поразили ее в самое сердце, словно смертельный удар кинжала.
На миг Антония застыла, чувствуя, как почва уходит у нее из-под ног, но тут же вспыхнула боль — такая сильная, такая невыносимая, что ей показалось, будто сердце ее разбивается на мелкие куски, и лишь ценой величайших усилий она сдержала крик и слезы. Каким-то странным — хриплым и чужим голосом она произнесла:
— Я… понимаю… И я уеду… в Донкастер-Парк… как мы и условились…
Думаешь, ты там будешь счастлива? — спросил герцог, и Антонии показалось, что в его голосе звучит ирония.
Ей было страшно трудно сдерживать слезы, но гордость, о существовании которой она пока не догадывалась, заставила Антонию ответить спокойно:
— Надеюсь… По крайней мере постараюсь…
— Одна? — допытывался герцог.
— Я… У меня будут лошади… — вспомнила Антония.
— Но мы договорились делить их… — начал было Донкастер.
Она не поняла и нерешительно произнесла после недолгой паузы:
— Вы… хотите сказать… что отдадите их… маркизе?
— Повернись ко мне, Антония, — попросил герцог.
Она хотела было подчиниться ему, но испугалась, что Атол прочтет по ее глазам, в каком она состоянии, и осталась стоять у открытого окна, пока не услышала приближающиеся сзади его шаги.
— Ты заблуждаешься, Антония, — сказал он тихо. — Я влюблен вовсе не в маркизу.
— Не в маркизу?! — вздрогнув от неожиданности, воскликнула Антония.
Она была так поражена, что повернулась к нему и увидела его лицо совсем рядом. Взглянув на него, она тут же отвела глаза.
— Но я… Я думала… — прошептала она неуверенно.
— Я и сам так думал… когда-то, — подтвердил герцог и пояснил:
— Но я ошибался.
«Значит, он любит другую», — подумала Антония, лихорадочно пытаясь вспомнить имена женщин, о которых говорили в гостиной подруги ее матери, навещая графиню Лемсфорд.
Почему-то Антония не могла поверить, что возлюбленной герцога была графиня, супруг которой вызвал Атола на дуэль.
— Та, в кого влюблен я, — заговорил герцог очень тихо и очень медленно, тщательно подбирая слова, — любит меня так, как она могла бы любить ребенка. Но мне бы хотелось, чтобы она полюбила меня как мужчину, Антонии стало вдруг трудно дышать. Что-то необычное происходило с ней — чувство бурное и чудесное поднималось у нее в груди.
— Вы… Вы… Вы хотите сказать… — попыталась она произнести, но слова замерли у нее на губах.
— Я люблю ту, — сказал герцог очень мягко, — кто, держа меня в объятиях и разговаривая со мной голосом, полным любви, целовал меня, прижимая к груди.
У Антонии вырвался долгий вздох, еще не вполне осознанно она сделала шаг навстречу герцогу и… вдруг очутилась в его объятиях.
Прильнув к нему всем телом, она спрятала лицо у него на груди.
— Сможешь ли ты полюбить меня, любимая моя? — спросил Атол. — Я так боялся, что, выздоровев, я потеряю тебя.
Он чувствовал, как она дрожит в его объятиях, и, осторожно приподняв ее подбородок кончиками пальцев, заглянул ей в глаза.
— Ты целовала меня, дорогая, — напомнил он ей. — Будет справедливо, если теперь и я поцелую тебя.
Его губы коснулись ее губ, и по всему телу Антонии вдруг разлилось пламя. Это не было похоже ни на какое другое ощущение из когда-либо испытанных ею, но в то же время это была как бы часть той любви, которую она уже давала ему.
Это ощущение было таким полным, таким восторженным и таким всеобъемлющим, что Антонии показалось, будто никто не в силах вынести такое и не умереть от счастья.
Он целовал ее так долго, что в конце концов все вокруг перестало для нее существовать. Они снова были одни, как тогда в Париже — на тайном острове на Елисейских полях, скрытые от посторонних взглядов в своем уединении.
Однако на этот раз все было так изумительно, так чудесно, что Антония подумала, что она спит и видит волшебный сон — прекрасный и… нереальный.
Приподняв ее подбородок и заглянув в глубину серо-зеленых лучистых глаз, Донкастер не увидел в них испуга. Глаза Антонии светились радостью и безмерным удивлением. И тогда он осмелился спросить:
— Скажи, ты любишь меня, Антония? В его голосе было столько нежности, что она больше не колебалась:
— О да! Я люблю тебя, Атол, люблю… Всей душой, всем сердцем… И так я полюбила тебя… я это знаю теперь… с самого начала, с нашей первой встречи, когда я пришла к тебе со своим нелепым предложением…
— Я благословляю эту встречу, моя дорогая, моя храбрая, чудесная, безропотная маленькая женушка, — восторженно проговорил он. — Я и предположить не мог, что на свете есть женщина, столь совершенная и в то же время такая сильная духом.
— Я выстояла… только потому, что рядом был ты, — прошептала Антония.
— Я всегда буду рядом с тобой, — пообещал герцог.
И, крепко обнимая ее, прибавил:
— У нас с тобой сейчас столько дел, что нам нельзя возвращаться в Лондон. Там мы будем обязаны показываться в обществе, принимать и отдавать визиты, и даже в собственном доме не будет нам покоя. Здесь, по крайней мере в ближайшее время, нам не будут мешать наши друзья.
Антония знала, что он подумал о маркизе, и прошептала:
— Ты не будешь… скучать в глуши?
— Я никогда и нигде не буду скучать с тобой, — ответил он, глядя Антонии в глаза. — Но мы не должны забывать и про наших лошадей! Мы будем готовить их к соревнованиям и выигрывать призы. Вместе, Антония? Это ведь так приятно! И эта работа, думаю, отнимет у нас все свободное время.
Его губы принялись жадно целовать ее уста, и она не смогла ответить. Но на этот раз его поцелуи были требовательными, настойчивыми и очень страстными.
Атол заставил Антонию почувствовать, как все ее существо трепещет, а где-то в глубине ее тела разгорается огонь, и от этого жара она тает, всецело подчиняясь его странному воздействию.
— Я люблю тебя, — сказал он с дрожью в голосе. — Я люблю в тебе все, Антония, — не только твое прекрасное тело и твои глаза, заглядывать в которые столь заманчиво, как в таинственный хрустальный шар.
И он поцеловал ее глаза, а потом добавил:
— Но я люблю также музыку твоего нежного голоса, мягкость твоих рук, твою свежесть, доброту и способность сострадать.
Его голос звучал все ниже, когда он тихо говорил:
— До сих пор я никак не мог понять, что именно эти качества стремился отыскать в женщинах, но их-то как раз и не находил. Но только теперь я это осознал.
— Я так сильно ревновала… к маркизе, — прошептала Антония.
— Но не так сильно, как я ревновал тебя к этому проклятому журналисту, который за тобой ухаживал, когда я был слишком болен, чтобы помешать ему.
Антония посмотрела на него с изумлением.
— Ты… ревновал?
— Как помешанный! — резко ответил герцог. — И имей в виду, дорогая, что если я когда-нибудь замечу, что мужчины смотрят на тебя так, как смотрел Лабушер, то я буду драться не на одной, а на ста дуэлях!
— О нет! Только не это! Такого я никогда не допущу! — воскликнула Антония. — Я уже не смогу во второй раз пережить все эти тревоги и страдания, думая при этом, что сама во всем виновата, а ты, узнав правду… не простишь меня.
— Я не смогу не простить тебя… — сказал Донкастер.
— Почему? — удивилась Антония.
— Потому что не смогу жить без тебя, — тихо ответил герцог. — Я желаю, чтобы ты наконец стала моей, Антония, потому что мы принадлежим друг другу.
Неистовая страсть в его голосе вынудила ее вновь спрятать лицо на его груди.
— Я думала, — спустя мгновение сказала она, — что, когда мы вернемся в Англию, ты покинешь меня. Ты опять будешь… с маркизой… И тогда я собралась… попросить тебя…
Она замолчала, и герцог поторопил ее:
— Что же ты собиралась попросить у меня?
— Чтобы ты дал мне… ребенка. Потому что он был бы частью тебя… и у меня был бы кто-то, кого я… смогла бы любить, — шепотом сказала она.
Герцог сжал ее в объятиях так крепко, что она едва могла дышать.
— Я дам тебе ребенка, Антония, но при одном условии, ты пообещаешь мне…
— Что? Что я должна обещать? — спросила она, забеспокоившись.
— Что ты не перестанешь любить меня, — ответил он. — Я готов разделить с нашими детьми маленькую часть твоей любви, но только с условием, что ты будешь любить меня так же сильно, как сейчас. Ты будешь держать меня в своих объятиях так же, как держала во время страшной болезни, и я не буду бояться потерять тебя.
Когда Антония посмотрела на него, в ее глазах, казалось, горели все звезды, какие только есть на небе.
А он подумал о том, как это странно, что никогда прежде не замечал, какая она красивая — самая прекрасная и желанная из всех женщин, с которыми он был знаком.
— Ты обещаешь? — спросил он, приближая свои губы к ее губам.
— Я обещаю любить тебя всегда… вечно, — ответила она, — любить больше всего на свете… Я вся твоя… Полностью твоя, любимый мой… Я обожаю тебя!
Он закрыл ей рот страстным поцелуем, и Антония почувствовала, что Атол уводит ее на их тайный далекий остров, где будут только они одни и куда никто посторонний не сможет даже заглянуть.

загрузка...

Предыдущая страница

Читать онлайн любовный роман - Невероятный медовый месяц - Картленд Барбара

Разделы:
Глава 1Глава 2Глава 3Глава 4Глава 5Глава 6

Ваши комментарии
к роману Невероятный медовый месяц - Картленд Барбара



СКУКА!!!!!!!!!!!!!
Невероятный медовый месяц - Картленд БарбараИрина
6.11.2012, 19.33





жаль, что этот козел не был убит на дуэли, героиня вполне могла бы поумнеть и найти приличного мужчину
Невероятный медовый месяц - Картленд Барбарамаргарита
7.11.2015, 15.13








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100