Читать онлайн Любовь и Люсия, автора - Картленд Барбара, Раздел - Глава вторая в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Любовь и Люсия - Картленд Барбара бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 3.67 (Голосов: 9)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Любовь и Люсия - Картленд Барбара - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Любовь и Люсия - Картленд Барбара - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Картленд Барбара

Любовь и Люсия

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава вторая



Маркиз и Люсия прошли по узкой улочке, начинавшейся сразу за площадью, а потом попали в совсем уж крохотный переулок, по сторонам которого высились большие, но грязные и запущенные дома.
Именно этого маркиз и ожидал.
Вдруг он подумал, что, если кто-нибудь задумал устроить ему здесь ловушку, оглушить и ограбить, винить в этом придется только себя самого.
Люсия вошла в высокую двойную дверь старинного дома, построенного не один век назад и некогда принадлежавшего, как догадался маркиз, какому-то дворянину.
За дверью начиналась каменная винтовая лестница с выщербленными истертыми ступенями. Подъем длился бесконечно, и маркиз в очередной раз похвалил себя, ведь он всегда держался в хорошей форме.
Он заметил, что подъем по высокой, крутой лестнице ничуть не утомляет Люсию. Молча, виток за витком, они поднимались и наконец достигли самой верхней площадки. Маркиз выглянул в маленькое окошечко и поразился открывшимся из него великолепным видом на город.
Люсия отворила низкую дверь, и Маркиз понял, что находится на чердаке здания, бывшего когда-то дворцом.
Чуть пригнувшись, он вошел.
Они оказались в большой мансарде, которую художник облюбовал из-за прекрасного дневного освещения.
Глаза маркиза задержались на дальнем конце комнаты, где стояла низкая кровать. На кровати лежал человек.
Чуть вскрикнув, Люсия подбежала к кровати и упала на колени подле отца. Маркиз услышал:
— Папенька! Папенька! Проснитесь! Я привела к вам маркиза Винчкомба!
Ответ последовал не сразу, и маркиз уже забеспокоился, вдруг отец Люсии все-гаки умер.
Подойдя к кровати, маркиз увидел на ней человека некогда весьма привлекательного, но сейчас изнуренного болезнью и голодом. И все же широкий лоб мужчины, откинутые назад седеющие волосы и белая кожа выдавали в нем англичанина, настоящего джентльмена.
Маркиз и Люсия ждали. Бернар Бомон открыл сильно запавшие глаза, под которыми боль и лишения заложили глубокие тени.
Однако бледные губы сложились в слабую улыбку, и он тихо произнес:
— Это… весьма… великодушно… ваша светлость…
— Я сожалею о вашей болезни, — сказал маркиз, — но ваша дочь сказала мне, что у вас есть картины на продажу.
— Надеюсь… там еще… осталось… несколько штук.
Бернар Бомон закрыл глаза, словно разговор уже утомил его. Люсия встала с колен.
— Он очень слаб, — негромко пояснила она маркизу, — но я рада, что он узнал вас.
Она отошла от постели, и маркиз оглядел мансарду.
Она была пуста, если не считать мольберта, простого деревянного стола в центре комнаты и двух стульев, скрепленных бечевкой.
В одном из углов комнаты маркиз заметил ширму и решил, что за ней скрывается кушетка, на которой спит Люсия.
Девушка подошла к ширме и указала на груду сложенных там полотен.
Почувствовав удивление маркиза, она объяснила:
— Полуденное солнце такое яркое… я боюсь, что картины выгорят.
С этими словами она приподняла одно из самых больших полотен, подошла к маркизу, развернула картину лицом к нему и водрузила ее на мольберт.
Маркиз вглядывался в полотно, подсознательно готовясь узнать обычную любительскую мазню, яркую и небрежно наляпанную картинку из венецианской жизни.
Впрочем, возможен еще худший вариант — картина могла оказаться весьма посредственной копией великих полотен Каналетто, Гарди или Пьяццетта, одной из многочисленных и откровенно неудачных репродукций.
Но сейчас маркиз увидел нечто необычное и настолько оригинальное, что поначалу даже растерялся.
Не говоря ни слова, Люсия вытащила еще одну картину и установила ее на полу у мольберта, потом водрузила еще две на стулья, а оставшиеся прислонила к ножкам стола.
Маркиз не мог вымолвить ни слова.
Его взгляд перебегал с одной картины на другую, пока не рассмотрел все принесенные Люсией полотна.
Картины сильно отличались от всего, виденного им прежде, будучи тонким ценителем и знатоком живописи, маркиз сразу определил, что перед ним нечто абсолютно новое. Полотна не походили на традиционные венецианские сюжеты, и маркиз догадался, почему в Венеции — особенно в Венеции! — их так трудно продать.
Медленно переводя взгляд с одной картины на другую, маркиз начинал понимать, что Бомон изображал не увиденный образ, но ощущения, вызванные этим образом. Ему едва ли не лучше, чем Тернеру, удалось передать полупрозрачный свет, какой бывает только в Венеции, и одновременно показать бьющую ключом жизнь, энергию города — а это редко удавалось художникам.
В какое-то мгновение, пораженный диковинностью полотен, маркиз засомневался в собственном праве оценивать их.
Однако чуть позже, обходя картины и останавливаясь перед каждой, он решил, что Бомон настоящий гений.
Да, гений, потому что ему удалось обогнать свое время. Уловить скрытый смысл сюжета его картин было очень сложно, едва возможно даже для тех, кто поистине считался знатоком искусств.
Маркиз подумал, что он почувствовал эти картины лишь потому, что его собственные ощущения были созвучны запечатленным на полотнах, созвучны тому, что выражал ими Бомон. Да, картины были прекрасны.
Интуиция подсказывала маркизу, что однажды этот мастер завоюет всеобщее признание. Однако холодный расчет подсказывал, что сейчас над Бомоном только посмеются или презрительно фыркнут, а то и вовсе не обратят на его работы внимания.
Маркиз так углубился в размышления, до того был восхищен работой художника, что совсем забыл о присутствии Люсии. Вдруг ему показалось, что картины говорят с ним, слышат исходящий из его души ответ — и он почувствовал, что Люсия переживает то же самое. Взглянув на нее, он будто увидел напряженность девушки, ее жажду услышать похвалу картинам. Маркизу даже показалось, что она молится, застыв на месте и сжав до боли пальцы рук.
Ее серые глаза, искрящиеся на солнце золотыми капельками, с безмолвной мольбой всматривались в него. В этот момент она не думала о деньгах. Она жаждала одного — чтобы знаменитый коллекционер и ценитель искусства понял картины ее отца.
Маркиз еще раз внимательно посмотрел на девушку и спросил:
— Это все картины вашего отца?
Она посмотрела в сторону, и маркиз заметил проступивший на бледной коже легкий румянец.
— Нет, были… были еще…
— Что же с ними случилось? Вы их продали?
Она колебалась, но все же проговорила:
— Одну взял торговец картинами… но он сомневался, что сумеет продать ее. И еще две я… обменяла на еду, одну у мясника, а вторую в маленьком кафе… там мне отдают оставшийся после закрытия черствый хлеб.
Маркиз молчал, и девушка спросила:
— А вам они нравятся?
Вопрос был прост и бесхитростен, но маркиз догадался, она ждет ответа, внутренне сжавшись, как перед ударом.
— Я думаю, вам хочется знать, — негромко заметил он, — куплю ли я их у вас.
— А вы… купите?
Маркиз подумал, что тревога в глазах бедной девушки теперь столь мучительна, столь сильна, что уже не может скрываться за смущением.
Маркиз произнес:
— Я куплю у вас и эти картины, и другие, если вы вернете их.
Поначалу ему показалось, что Люсия не поняла услышанного. Потом боль в ее глазах сменилась сиянием, похожим на запечатленный на картинах свет. Сливаясь с солнечными лучами, это сияние билось и плясало в ее глазах, словно на воде, освещая всю убогую бедную мансарду.
— Так вы.;, их купите?!
Она повторила это еще раз, словно не веря себе.
— Ваш отец настоящий гений, — твердо сказал маркиз, — но я думаю, что люди поймут это только через много лет. Он обогнал свое время.
Люсия глубоко вздохнула и еле дыша произнесла:
— Как вы поняли это?.. О, как… как вы добры!
Маркиз заметил выступившие на ее глазах слезы, из-за которых глаза казались теперь еще больше и еще ярче, чем прежде.
Легко и бесшумно словно птичка, девушка повернулась и подбежала к постели отца, бросившись подле нее на колени.
— Папенька! — заговорила она. — Послушайте, папенька! Маркиз… купит ваши картины! Они ему понравились… он говорит, что вы… гений!
Бернар Бомон медленно открыл глаза.
— Ты… продала… картины? — шепотом спросил он.
— Да, папенька, все! Все, которые у нас есть!
— Ты… умница… Люсия, — произнес ее отец и вновь закрыл глаза.
Маркиз вернулся к созерцанию картин. Невероятно, что никто еще не обращался к подобной технике, изображая Венецию. Между тем очевидно, что это единственный способ запечатлеть на полотнах всю ее ускользающую прелесть и сказочность. Вода в каналах на картинах казалась настоящей — такого эффекта не удавалось добиться прежде. В этих картинах, в великолепных палаццо, освещенных солнцем, была сама жизнь, которая ощущалась даже в темных проемах окон и дверей.
Маркизу подумалось, что все изображенное Бернаром Бомоном не просто сияло, а дышало, картины навевали мысли не столько о прошлом и настоящем, сколько о будущем.
Заметив, что Люсия вновь встала неподалеку от него, маркиз произнес:
— Вначале нужно вылечить вашего отца, а потом мы увезем его в Англию. Я хочу, чтобы он расписал мою загородную виллу.
Лицо девушки озарилось восторгом, и маркиз понял, что она не может найти слов благодарности.
Он добавил:
— Но в первую очередь вам обоим нужна еда. Если я сейчас дам вам денег, вы сможете послать кого-нибудь за провизией?
— Я сама схожу, — быстро ответила Люсия.
— Одна?
Девушка бросила взгляд в окно — день был в разгаре.
— Когда папенька болен, — ответила она, — я обычно выхожу а город очень рано утром. Так я и вас… встретила.
Маркиз прекрасно понял ее: днем к такой молодой и красивой девушке, как Люсия, наверняка начинают привставать всякие повесы. Он признал, что девушка нашла весьма умный выход из положения, выходя из дома только тогда, когда на улицах еще пустынно.
— Оставайтесь тут, — приказал он. — Я пришлю все, что понадобится вам сегодня. А завтра, если вашему отцу станет лучше, мы перевезем его в более удобное место.
Увидев в серых глазах страх, маркиз понял, что Люсия смертельно боится искать какое-нибудь другое жилье, и делая это самостоятельно, она неизбежно вызовет подозрение.
Признав свою ошибку, маркиз быстро добавил;
— Предоставьте это мне. Я все устрою. Вот, возьмите немного денег на всякий случай, а плату за картины, я думаю, лучше будет положить в банк.
С этими словами маркиз вытащил из кармана все свои наличные деньги и положил их на стол. Их было немного, но наверняка Люсии они покажутся целым состоянием. — .
Девушка смотрела на ассигнации так, словно не могла поверить в происходящее и боялась, что все вот-вот исчезнет, как в сказках.
— Как только я вернусь в свое палаццо, — продолжал маркиз, — я пошлю вам еды и отправлю специального человека за картинами. И еще я найду врача для вашего отца.
Помолчав, Люсия ответила:
— В Венеции не слишком хорошие доктора… Если бы они были… лучше… они, наверное, сумели бы спасти маменьку. Я уверена, что… папеньке нужна только еда… и надежда… тогда он сам справится с болезнью.
Маркиз улыбнулся:
— Что ж, может быть, вы правы. Забудем о докторе, пока вы сами не решите, что его присутствие необходимо. А пока что будьте осторожнее и не ходите одна по улицам.
— Я… я останусь с папенькой, — ответила Люсия, — и буду благодарить Бога за вашу… доброту. Я не могу… не могу иначе выразить вам всю свою благодарность…
Маркиз улыбнулся девушке, чувствуя, что тронут ее признанием. Радостные глаза Люсии сияли таким светом, какого он никогда прежде не видел ни в чьих глазах.
Словно для того, чтобы удостовериться в реальности происходящего, маркиз еще раз взглянул на картины и увидел в них то же свечение. Это было поистине великолепно, и казалось, что не художник, а само солнце вложило в картины свою магию.
Маркиз открыл дверь и, пригнувшись, вышел на лестницу.
Некогда величественные ступени ныне были выщерблены и выпачканы грязью. Глядя на них, маркиз подумал, что никогда бы не нашел на чердаке старинного дома художника, творившего для будущего. Спускаясь по каменным ступеням, перешагивая обколотые края и осторожно ступая там, где были трещины, маркиз чувствовал, что Люсия не сводит с него глаз.
Только достигнув первого этажа и оказавшись у двери, выходившей в переулок, он взглянул вверх.
Люсия была далеко-далеко, словно парила в небе.
Маркизу пришло в голову, что это не человек, а ангел или богиня, изображенная на потолке старого дворца. Девушка помахала ему на прощание, словно на миг ожила и сошла с полотен своего отца.


Сидя в гондоле, которая везла его по Большому каналу к палаццо, маркиз думал, что все произошедшее с ним сон или игра его воображения.
Мог ли он, покидая спящую Франческу, ожидать столь странного приключения, которое, если рассуждать здраво, едва ли возможно?
Он не мог поверить, что в Венеции, где живут и творят сотни художников, ему посчастливилось встретить англичанина, пишущего в необычайной манере. Маркиз даже начал сомневаться в справедливости собственных суждений относительно Бернара Бомона.
«Невероятно! — повторял маркиз про себя. — И все же этот человек — гениальный художник, хотя оценить его по достоинству способны немногие».
Маркиз прекрасно понимал, что купленные им полотна смутят не одного зрителя, а самому ему не раз придется защищаться от нападок, прежде чем пройдет время и люди оценят гениальные творения. Но он знал, что наступит этот день.
В начале столетия принц Уэльский приобрел коллекцию давно вышедших из моды картин голландских мастеров и стал всеобщим посмешищем. Но прошли годы, владельцы музеев и галерей буквально дрались за голландские полотна, а король торжествовал победу над недавними критиками.
«Со мной будет так же», — говорил себе маркиз.
Он понимал, что пройдет не один год, прежде чем Бомона признают и у него появятся подражатели.
«Вот тогда-то я и посмотрю на тех, кто сейчас заявит, будто я бросаю деньги на ветер», — с удовлетворением подумал маркиз.
Когда гондола, в которой он сидел, подплыла к палаццо маркиза, слуга поспешил помочь его светлости ступить на землю.
Маркиз выпрыгнул из гондолы необычайно живо, предвкушая новый день, полный новых забот.
Он поспешно взбежал по длинной лестнице и оказался на этаже, где располагались парадные покои палаццо и его собственная спальня.
Скорее всего Франческа уже встала и вернулась к себе, но рисковать маркиз не хотел. Он отправился прямиком в столовую, где его ожидал завтрак.
Прежде чем сесть за стол, маркиз послал за своим секретарем, мистером Джонсоном и, когда тот явился, подробно проинструктировал его.
— Надеюсь, вы все поняли, — закончил свою речь маркиз. — Еда должна быть доставлена со всей наивозможной скоростью. Ждать, пока повар что-нибудь приготовит, времени нет. Постараться ему придется позже. А пока скажите, чтобы разогрел суп и поставил его в корзину с соломой. Когда управится, пусть придет ко мне, я дам ему дальнейшие указания.
— Слушаюсь, милорд.
— Пошли Августино с едой и скажи, чтобы он купил все, что мисс Бомон пожелает, — продолжал маркиз. — А потом подыщите им квартиру со студией в районе получше.
Маркиз заметил удивленный взгляд секретаря, но тот был слишком хорошо вышколен и не привык выражать свои чувства. Маркиз добавил:
— Мистер Бомон болен, поэтому нужен человек, чтобы заботиться о нем. Подыщите слугу, которому можно доверять и который справится с работой.
— Слушаюсь, милорд.
Про себя секретарь подумал, что за годы службы ему доводилось принимать от своего строгого хозяина весьма странные указания, но они ни в какое сравнение не шли с нынешними.
— Когда картины прибудут, — продолжал маркиз, — развесьте их в библиотеке.
— В таком случае придется снять уже висящие там картины, милорд.
— Я понимаю, — резко ответил маркиз. — Уберите их куда-нибудь, только осторожно, не повредите. Я хочу, чтобы купленные мною картины висели над камином — там они будут смотреться лучше всего.
Мистер Джонсон записал все в блокнот и, решив, что больше указаний не будет, направился к двери, но маркиз остановил его:
— Вели Августино сказать мисс Бомон, что я навещу ее после полудня. Да, и пусть он узнает у нее адреса, где находятся остальные картины ее отца, надо и их выкупить.
— Сколько можно заплатить за них, милорд?
— Сколько ни попросят. Не швыряйтесь деньгами, но приобретите их за любую цену.
Мистер Джонсон вновь удивился.
За все время службы у маркиза он ни разу не видел, чтобы тот, не жалеющий деньги на себя, позволял кому-либо пользоваться своей щедростью.
Торговцы картинами, маклеры, виноторговцы — да любой, кто пытался нажиться на его деньгах, полагая, что тот немного потеряет, — очень скоро разочаровывались».
Маркиз платил честно, но никогда не переплачивал, мистер Джонсон впервые получил от него карт-бланш на покупку этих картин.
Приказов больше не последовало. Маркиз приступил к завтраку, и мистер Джонсон оставил его.
Маркиз закончил завтрак гораздо позже обычного. Поэтому он не удивился, услышав по дороге в библиотеку, легкие шаги за спиной.
Он повернулся к Франческе.
Девушка была уже одета и выглядела весьма изящно.
Темные волосы, уложенные парикмахером, скрывались под модной шапочкой с изумрудно-зелеными страусовыми перьями.
В ушах венецианки красовались изумрудные сережки, и маркиз вспомнил, что обещал подарить ей к ним изумрудное ожерелье. Он был почти уверен, что Франческа уже пригласила ювелира и тот вскоре явится.
Темные глаза под накрашенными ресницами поблескивали, а алый ротик, всегда готовый к поцелуям, соблазнительно улыбался.
— Как ты мог оставить меня одну! — произнесла актриса тоном, в котором одновременно звучали и упрек, и намек на флирт.
— Ты так крепко спала, — ответил маркиз.
— Я по тебе соскучилась, — заявила Франческа, — но сейчас не могу остаться с тобой, мне надо торопиться на репетицию. Ты осчастливил меня этой ночью, вечером я буду петь прекрасно как никогда.
— Это вовсе не от меня зависит, — чуть насмешливо заметил маркиз.
Франческа провела рукой по его щеке.
— Я сделаю тебе подарок и буду петь только для тебя, — пообещала она. — А еще один подарок ты получишь позже.
Намек был прозрачен как слеза, и, когда маркиз поднес к губам ее руку, в его глазах проскользнула похотливая искорка. Он был весьма искушен в женских уловках и понимал, что она намерена получить что-то взамен. Маркиз помнил про изумрудное ожерелье, а Франческа тем более не могла о нем забыть.
— До вечера, — мягко произнесла она.
Актриса повернулась и пошла прочь, уверенная, что маркиз будет смотреть ей вслед, пока она пройдет по длинной галерее до центра палаццо, откуда начиналась лестница.
Маркиз проводил любовницу взглядом. Колышущийся подол ее модного и очень дорогого платья внезапно навеял воспоминания о бедно одетой Люсии. Когда она шла впереди, показывая дорогу, ее ноги словно вовсе не касались земли. А когда маркиз с девушкой поднимались на чердак, та взмыла по лестнице, как на крыльях. Да, конечно, она беспокоилась и одновременно радовалась тому, что он согласился пойти с ней — в этом была главная причина.
Но маркиз подумал, что девушка несколько дней голодала — ему вдруг представилось, что Люсия ступила на розовый лепесток, и тот совсем не шелохнулся.
Наконец Франческа исчезла из виду, и маркиз послал за своим шеф-поваром, чтобы решить, чем следует кормить долго голодавшего человека, чтоб тот выздоровел и набрался сил.
«Как он дошел до этого?» — спрашивал себя маркиз.
Он сгорал от любопытства и все пытался понять, как все-таки художник достиг подобного совершенства письма.
Все оставшееся утро маркиз не мог думать ни о чем, кроме его новых знакомых.
Перед ленчем ему доложили, что Августино вернулся с картинами, и маркиз, против обыкновения, сам спустился к дверям палаццо, чтобы проследить, пока полотна будут выгружать из гондолы. Когда картины, которые предусмотрительный мистер Джонсон велел завернуть в полотно, были доставлены в библиотеку, слуги начали разворачивать их, а маркиз вдруг сильно испугался возможной ошибке.
Что, если плохое освещение и даже сама Люсия повлияли на его суждение и ввели в заблуждение? Что, если теперь картины окажутся нелепой мазней?
Что, если они являются не более чем бездарной пачкотней человека, который не сумел изобразить потрясающую архитектуру Венеции и принялся за диковинное свечение, предпочтя его реальным предметам?
Но тут мистер Джонсон извлек из полотна первую картину, и маркиз убедился, что вкус не подвел его.
Картины были великолепны! Невозможно подобрать других слов, маркиз понимал, что немногие согласятся с ним в оценке, но все же испытал прилив счастья, ведь он открыл новую звезду в мире искусства.
Когда наконец маркиз отдал все приказания, как вешать картины и какие из старых следует убрать, мистер Джонсон напомнил ему, что он приглашен на ленч.
— Ваша светлость, вас ожидает граф, — произнес секретарь. — Он будет весьма разочарован, если вы не придете.
— Я и позабыл, — спохватился маркиз. Взглянув на часы, он со вздохом добавил:
— Наверное, идти придется сразу. Пусть картины висят там, где я сказал, Джонсон, а когда я вернусь, мы обсудим, сколько они стоят и куда следует поместить чти деньги.
Не дожидаясь ответа Джонсона, маркиз отправился к себе в спальню, чтобы сменить камзол на другой, более роскошный, сшитый портным его королевского величества.
— Сегодня утром ваша светлость одевались без моей помощи, — укоризненно заметил камердинер. Эванс служил у маркиза уже много лет и, как известно было его хозяину, смертельно обижался, когда тот обходился без его услуг.
— Я хотел побыстрее выйти на улицу, — пояснил маркиз.
— Чего вам тут не хватает, ваша светлость, так это, езды верхом, — проворчал Эванс, словно нянька, опекающая непослушного ребенка. — Без лошадей вам и свет не мил.
— Ты прав, — согласился маркиз, — Если б его светлость спросил меня, я бы сразу сказал: чем скорее мы вернемся в Англию, тем лучше, — продолжал Эванс. — Слыхано ли, пропускать скачки, когда у его светлости в конюшнях по меньшей мере три победителя!
Эванс, безусловно, напоминал маркизу об этом из своих соображений. И все же маркиз признал, что камердинер прав: ему действительно не хватает скачек и верховой езды. В Англии он привык посвящать этому уйму времени.
Эванс умолк, но маркизу в его молчании слышалась немая мольба. Он подумал, — что такой уж выпал день — все о чем-то просят. Вначале Люсия, потом Франческа, теперь еще и Эванс.
«Хоть бы они оставили меня в покое!» — в надежде сказал себе маркиз.
Однако маркиз знал, исполнись его желание, жизнь стала бы еще невыносимее. Чтобы приободрить камердинера, он произнес:
— Ты, конечно, прав, Эванс. Мне совсем не хочется растолстеть и облениться, поэтому чем скорее мы вернемся домой, тем лучше.
— Вот это новости, милорд, вот хорошо-то! — обрадовался Эванс. — Я уж и то подумываю, что здесь все какое-то ненастоящее, и вместо улиц вода, и ни лошади, ни собаки…
Он замолк, но потом тихонько продолжил, словно говорил сам с собой:
— И приличным мужчинам ничего не остается, кроме как путаться со всякими вертихвостками. А те и рады — глаза таращат, зазывают…
Маркиз с трудом удержался от смеха, узнав в этом описании Франческу. Эванс возненавидел ее с того момента, как она перешагнула порог палаццо.
У маркиза с камердинером всегда были доверительные отношения — камердинер в отличие от других слуг не боготворил хозяина — Эванс никогда не скрывал от маркиза своих пристрастий далее насчет женщин. Одна прелестница, которую маркиз взял на содержание и поселил в своем доме в Челси, вызывала у старого камердинера такую неприязнь, что всякий раз, собираясь с визитом к ней, маркиз буквально чувствовал исходящие от Эванса волны ненависти.
Их связь просуществовала недолго. Потом маркиз с улыбкой вспоминал, что от тягостного общества девицы его освободил Эванс, который с помощью какой-то магии ускорил их расставание.
— Вы с этими венецианками поосторожнее, ваше сиятельство, — бормотал между тем Эванс.
— В каком смысле? — переспросил маркиз.
Он уже снял галстук и теперь завязывал новый, стараясь завязать узел замысловатее и изысканнее, чем обычно по утрам.
— Я слыхал, что итальянцы — настоящие черти по части всех этих вендетт и убийств из ревности, — ответил Эванс, — а венецианцы, те еще хитрее, милорд. Им больше по вкусу яд.
— Не верю, — высокомерно обронил маркиз. — Не стоит обращать внимания на слухи.
— Я вас просто предупредил, ваша светлость.
— Я понял, — нахмурился маркиз, — но уверяю тебя, Эванс, в этом нет необходимости.
С этими словами он вышел из гардеробной, не обращая больше внимания на Эванса. Но маркизу была приятна столь трепетная забота слуги о нем, Эванс был уверен, что самому господину от неприятностей не уберечься.
Маркиз ступил в гондолу, которая тотчас же понесла его по каналу к находившемуся недалеко палаццо графа.
Оно было одним из самых известных в Венеции и до сих» пор принадлежало семье, для которой было выстроено.
А пока гондола плыла вперед, маркиз думал лишь о том, что, когда долгий обед наконец будет закончен, он вновь навестит Люсию и проверит, понравилась ли ей посланная еда.


В этот миг Люсия, не подозревавшая, что маркиз думает о ней, кормила отца супом, присланным в корзине с соломой. Когда суп принесли, он был еще горячим, и, после того, как отец съел немного, девушка снова укутала ее, чтобы сохранить тепло. Дочь художника была достаточно умна и понимала, что человеку, который долгое время не ел, нельзя есть слишком много и слишком быстро.
Люсия покосилась на огромную корзину с едой, которую принес слуга-итальянец, и к своему удивлению совершенно не ощутила голода.
Только после того, как слуга, получив описание купивших картины людей, отправился на их поиски, девушка заставила себя поесть.
Она осторожно попробовала холодного лососевого мусса, присланного поваром в небольшом горшочке. Было так вкусно, что Люсия не заметила, как съела добрую половину горшочка.
В корзине лежала бутыль легкого кларета, предназначавшаяся отцу Люсии. Девушка попоила его с ложечки, ведь алкоголь в больших количествах может только повредить больному.
Бернар Бомон съел еще несколько ложек супа, и Люсия уговорила его попробовать лосося. Еще через некоторое время он попробовал — и одобрил хрустящего цыпленка с вкуснейшими спагетти.
— Хватит… не хочу, — выговорил наконец художник.
Он откинулся на подушки, и Люсия заметила, что лицо его приобрело легкий румянец, а губы стали уже не столь бледны и бескровны, как раньше.
— С такой едой, папенька, — произнесла она, — вы поправитесь совсем скоро и сможете написать маркизу еще много картин. Он так хочет этого!
Отец не ответил, и Люсия с опаской взглянула на него.
Он был неподвижен, и девушка поняла: сытный обед сморил его, теперь он спокойно может вздремнуть.
Впрочем, она тут же велела себе не волноваться попусту. Маркиз, словно добрый ангел, озарил их жизнь, и теперь все будет хорошо.
«Может быть, мы даже сможем остаться в Венеции, — подумала Люсия. — Папеньке все-таки легче рисовать здесь, чем в Англии!»
При мысли о том, что без него она не сможет чувствовать себя в безопасности, девушка вздрогнула. Когда отец ее заболел, ей пришлось выходить на улицу одной, и она поняла, что у каждого порога, на каждом мосту, в каждом переулке ее поджидает опасность. Мужчины, словно дикие звери, бросались на нее отовсюду. Прежде, находясь под защитой отца, Люсия не замечала их, но теперь вся дрожала, как только мужчины оказывались рядом.
Один наглец даже погнался за ней, и девушке едва удалось спастись. Удирая, она бросила все свертки с едой — она замешкалась, покупая провизию, и задержалась на улице дольше обычного. Она кинулась к ближайшему от их дома мосту, миновав его, скользнула в открытую дверь и взбежала по лестнице. Преследователь не успел и оглянуться, как она исчезла. Только оказавшись у двери родного чердака, Люсия остановилась, чтобы прислушаться, отстал ли мужчина. Вокруг стояла тишина, и девушка от радости была готова лишиться чувств. Она минут пять приходила в себя, и только, окончательно успокоившись и восстановив дыхание, она смогла войти в комнату и как-то объяснить отсутствие еды, за которой ходила.
Позже ей тоже нельзя было показываться на улице, она не могла продавать картины отца или просить милостыню, как уже приходилось делать пару раз, чтобы заплатить за квартиру.
А теперь, видя лежащие на столе деньги, которые оставил маркиз, Люсия едва могла поверить, что наконец расплатится со всеми долгами, и еще останется недели на две безбедной жизни для них с отцом. Потом она вспомнила, что маркиз обещал заплатить за картины. Как бы отцу ни хотелось остаться в Венеции, им придется вернуться в Англию.
«Я не хочу расстраивать его, но все-таки объясню, что здесь я не могу одна ходить по улице», — сказала себе Люсия.
Для отца она оставалась все еще ребенком, и Люсия, стараясь не огорчать его, скрывала от него то, что дочь на венецианских улицах постоянно подстерегают многочисленные опасности. Иногда, боясь выйти на улицу, Люсия смотрела на себя в старое треснутое зеркало, стоявшее в углу чердака, и гадала, как сделать себя старой и некрасивой. Для этого пришлось бы изменить не только лицо, но и фигуру, походку и, конечно, скрыть матовость, белизну кожи, столь необычные и привлекательные для венецианцев Внезапно с небывалой решительностью Люсия произнесла.
— Мы вернемся домой, в деревеньку, где жили раньше. Там на нас никто не обращал внимания.
Сейчас маленькие черно-белые домишки под соломенными крышами, зеленые поля и деревья казались Люсие прекраснее всей Венеции, Потом, вспомнив, какие хвалебные речи городу она слышала от отца и от многих других людей, девушка посмеялась над своими мечтами, Интуиция подсказывала ей: важно не то, что видят глаза, а то, что чувствует сердце.
Мать ее была счастлива в Венеции, потому что отдала свое сердце ее отцу. А для отца город всегда был заветной мечтой и любимым сюжетом для картин. Но сама Люсия, не задумываясь, отдала бы Сан-Марко, великолепные палаццо, Большой канал и даже море и небо за утопающую в зелени маленькую деревушку Литтл-Морден. Живописный пруд и уютный небольшой домик с цветущими в саду примулами были для нее прекраснее Дворца дожей.
Тут же Люсия подумала, что ведет себя недостойно, ибо сомневается. Но Господь, ее мать и ангел-хранитель неустанно следят за нею. Это они послали ее утром на площадь как раз вовремя, и она увидела маркиза, одиноко сидящего за столиком в кафе Флориана. Девушка сразу догадалась — словно подсказал глас небесный: ей представился случай поговорить с маркизом.
Люсия хорошо помнила, как увидела его впервые. Это случилось на стипль-чезе, устроенном герцогом Мейдерсфилдским, к владениям которого относилась и деревушка Литтл-Морден, где жила семья художника.
Мать, желая развлечь дочку, предложила погруженному в рисование и безучастному ко всему остальному отцу сходить посмотреть на стипль-чез.
Он нахмурился и отвел взгляд от мольберта.
— Разумно ли это, дорогая? — спросил он.
— Нам вовсе не обязательно показываться у трибуны, где будет сидеть герцог с друзьями, — заметила мать. — Мы можем посмотреть на скачки издалека, например подле беседки.
Отец кивнул, словно соглашался с тем, о чем она говорила.
— Оттуда будет замечательно видно, — продолжала его жена. — Я знаю, что Люсии понравятся скачки — я сама в ее возрасте очень любила подобные развлечения.
И, как всегда, когда маменька говорила о лошадях, Люсия услышала в ее голосе нотку грусти.
Хотя ее мать и отец частенько ездили верхом, а у самой девочки был пони, Люсия понимала, что маменьке хотелось бы держать совсем других лошадей. Мать Люсии никогда не жаловалась, но не раз с упоением рассказывала о том, как ездила верхом в детстве, и в глазах ее сразу появлялся необычный блеск, голос начинал звенеть.
Они отправились на стипль-чез. Когда лошади оказались рядом, готовясь взять высокий барьер как раз перед тем местом, где сидела семья художника, Люсия увидела прекрасного наездника. Он не только несся впереди всех, но и лучше остальных держался в седле, а огромный черный жеребец будто слился с ним в единую мощь.
Он взял барьер с футовым запасом. Потом, когда скакун безупречно приземлился, наездник оглянулся через плечо проверить, как дела у других участников. При этом на его губах появилась торжествующая улыбка, и Люсия поняла, что он с легкостью выиграет скачки.
Девочка не сводила с него глаз. Когда он взял новый барьер, ее мать сказала:
— Это маркиз Винчкомб. Я читала в газете, что за отвагу в битве при Ватерлоо его наградили медалью.
— Он очень хороший наездник, маменька.
— Это у него в крови, — негромко ответила мать.
Когда все наездники проскакали мимо, отец забеспокоился:
— Идем домой. Я хочу закончить свою картину. Мне очень грустно видеть, моя дорогая, как ты мечтаешь о таких же барьерах и таких же скакунах.
— Ты знаешь, — быстро ответила мать, — я ни о чем не жалею.
Не обращая внимания на многочисленных зрителей, мать потянулась к мужу и поцеловала его в щеку.
В его глазах зажегся огонек, грусть исчезла с лица, и он спросил;
— Это правда? Ты не, жалеешь?
— Ну что за глупые вопросы! — улыбнулась мать Люсии. — Идем вернемся в самое лучшее и самое счастливое место в мире, которое я не променяю на тысячу дворцов и на десять тысяч лошадей.
В ее голосе звучала искренность. Отец протянул руки и помог матери встать.
Обнявшись, они пошли прочь по колючей траве, смеясь и шепча что-то друг другу очень тихо, случайный прохожий не разобрал бы ни слова.
Люсия плелась следом, голова ее была занята маркизом. Девочка вспоминала его блестящий скачок через барьер и торжествующую улыбку на губах.
Ей было всего пятнадцать, но она чувствовала, что видела уникального человека.
Тогда-то Люсия и поняла, что маркиз из тех людей, которые получают от жизни все, разрушая на своем пути любые препятствия..




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Любовь и Люсия - Картленд Барбара

Разделы:
От автораГлава 1Глава 2Глава 3Глава 4Глава 5Глава 6Глава 7

Ваши комментарии
к роману Любовь и Люсия - Картленд Барбара



хорошо! один из немногих романов Картленд, от которого не устаёшь. понравились герои, понравился сюжет
Любовь и Люсия - Картленд БарбараЛюбовь
20.08.2015, 15.29








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100