Читать онлайн Гордая бедная княжна, автора - Картленд Барбара, Раздел - Глава 7 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Гордая бедная княжна - Картленд Барбара бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.05 (Голосов: 19)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Гордая бедная княжна - Картленд Барбара - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Гордая бедная княжна - Картленд Барбара - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Картленд Барбара

Гордая бедная княжна

Читать онлайн


Предыдущая страница

Глава 7

Герцог любовался восходом, облокотившись о поручни, когда дверь на палубу открылась и появилась Милица.
Не поворачивая головы, он видел краем глаза, как она сделала несколько шагов к носу яхты и затем заметила его.
Она стояла не шелохнувшись, и он знал, что она решает, не поспешить ли ей уйти, раз он не обратил на нее внимания.
Видимо, убедив себя, что он вправе потребовать разделить с ним компанию, она направилась к нему.
Он все еще не двигался с места, и лишь когда она встала рядом с ним, спокойно сказал:
— Доброе утро, Милица. Вы так рано встали!
— Папа провел беспокойную ночь, — ответила она. — Он только что заснул после того, как Доукинс дал ему большую дозу его особого лекарства.
Герцог понимал, как она беспокоится, и успокаивающе сказал:
— Мы будем в Монте-Карло через три дня.
Милица тревожно вздохнула. Словно успокоившись от его слов, она облокотилась о поручень, как и он, и стала смотреть на море.
Она встала подальше от него, в то время как любая другая женщина старалась быть к нему поближе, но герцог понимал, что и такая дистанция — уже шаг вперед в их взаимоотношениях.
С тех пор как они покинули Каир, герцог был занят этой увлекательной и захватившей его игрой, пока не почувствовал, что и он, и она продумывают каждый свой шаг, как в шахматной партии.
В первый вечер их совместного ужина, когда она заранее пришла в салон, он почувствовал, как она была нервна и насторожена.
Она выглядела очень красивой в другом новом платье из такой же недорогой ткани и такого же покроя, что и то, какое надела утром.
На бледно-розовом фоне платья были рассыпаны маленькие розы, в этом наряде она казалась герцогу совсем юной и похожей на волшебную фею.
Платье подчеркивало почти прозрачную белизну ее кожи, необычные тени ее волос и таинственную глубину ее выразительных глаз.
— Сегодня мы в первый раз ужинаем вместе, — сказал герцог, когда она подходила к нему через салон, — и нам следует выпить шампанского. Я уже налил вам.
Герцог протянул ей бокал, думая, а пробовала ли она когда-либо шампанское в юные годы, когда оно текло рекой в роскошных дворцах Санкт-Петербурга.
Милица отпила глоток шампанского, и герцог сказал:
— Вы, наверное, удивляетесь, что я не предлагал шампанское вашему отцу, но, по-моему, кларет намного полезнее для организма.
— Он очень любит кларет, — ответила Милица, — и я подумала, что именно поэтому вы и посылаете ему такие старые и превосходные марки этого вина.
— Я был уверен, что оно понравится ему, — сказал герцог.
Они вошли в столовую. Герцог уже знал, что Милице понравились превосходные блюда его повара. Но она все еще поглядывала на него с испугом в глазах.
Герцог старался беседовать с ней о том, что больше всего могло заинтересовать ее, а к концу ужина они еще и оживленно поспорили.
Он словно разговаривал с Гарри или с кем-либо другим из своих близких друзей и не мог припомнить ужина в обществе дамы, за которым он бы с таким удовольствием беседовал на темы, не касавшиеся их лично.
Однажды во время беседы Милица развела руками и сказала:
— Вы так много знаете, что мне становится стыдно за свое невежество. Пожалуйста, скажите, какие книги я должна прочитать, чтобы быть более эрудированной.
— А вам хочется спорить?
Обычно большинство женщин предпочитали соглашаться с ним, тем самым завоевывая его расположение.
— Папа всегда говорил, — ответила Милица, — что споры помогают яснее выразить мысли, анализировать их, потому что порою мы ленимся это делать, если не высказываемся вслух.
— Сейчас вы как раз заставляете меня заниматься этим, — сказал герцог.
— Но ведь вам представляется столько возможностей выражать свою точку зрения.
Герцог вопросительно поднял брови, и она объяснила:
— Вы можете выступать в палате лордов, и я уверена, что принимаете многих государственных деятелей и политиков, что делал и папа до революции.
Она вздохнула и сказала:
— Если бы только я была тогда постарше и могла бы слушать, о чем они говорили!
— Вам еще встретится немало мужчин, которые с радостью будут говорить, если вы будете слушать их, — ответил с иронией герцог.
— Может быть, я глупо поступала, не присоединяясь н вам и вашим друзьям, когда вы приглашали меня, — сказала она тихим голосом.
Герцог же подумал, что будь она с его гостями, то разочаровалась бы в их беседах.
Долли всегда заботилась о том, чтобы при ней никогда не заводили политических или интеллектуальных дискуссий. Они старались перещеголять друг друга веселыми байками.
Его разговор с Милицей разительно отличался от всего того, что звучало в салоне в предыдущие вечера.
Они продолжали беседовать и после того, как стюарды убрали со стола, и герцог потягивал бренди, который предпочитал портвейну.
Наконец почти с неохотой они встали из-за стола и покинули салон. Герцог почувствовал, что Милица опять держится неуверенно.
— Наверное, папа… заснул, — сказала она, — может быть, мне тоже… надо идти… спать.
Она нерешительно выговаривала слова, и герцог понимал, что княжна боится того, что может произойти теперь.
— Пожалуй, это хорошая мысль, Милица, — отвечал он. — День был длинный, полный треволнений, вы наверняка устали.
Она смотрела на него вопросительно, и он добавил:
— Надеюсь, что завтра утром вы позавтракаете со мной около половины девятого, если это не слишком рано для вас?
— Я проснусь намного… раньше, — сказала она с легкой дрожью в голосе. — Спокойной ночи… ваша светлость!
— Спокойной ночи, Милица! — серьезно сказал он.


На следующий вечер, когда они сели ужинать, герцог понял, что княжне не терпится начать разговор о его поездке в Индию. Он был уверен, что днем она обдумывала, в какой области на сей раз ей предстоит «заимствовать у него знания».
Не на все ее вопросы у него были ответы, но герцогу вновь доставляло удовольствие общение с нею.
Ему было лестно, что к нему относятся как к кладези всякой премудрости, а комплименты, которые он слышал от Милицы, еще не делали ни Долли, ни кто-либо еще из его обожательниц.
Наконец, когда надо было пожелать друг другу доброй ночи, герцог не сомневался, что Милица гадает, как он сейчас поступит, и уверяет себя, что в любом случае обязана будет повиноваться ему.
Он проводил княжну по коридору до ее каюты, но вновь только попрощался с нею, не пытаясь прикоснуться к ней, и дал понять, что не увидит ее до следующего дня.
И вот она стояла рядом с ним, облокотившись о поручни, и напоминала герцогу дикого зверька, который начинает доверяться ему, но все еще держится настороженно.
— Как все прекрасно! — сказала Милица, словно разговаривала сама с собою.
Она любовалась солнечными лучами, рассеивающими утренний туман над гладью моря.
— Я всегда считал, что русские острее воспринимают красоту и во всем остальном тоже гораздо чувствительнее, чем другие люди, — заметил герцог.
— Может быть, это и правда, — сказала Милица, — но когда мы жили в страхе и были так голодны, нам было очень трудно пренебрегать бренной жизнью и стремиться к духовному.
Тихая улыбка тронула губы герцога, и он подумал, что мало кто смог бы так просто выразиться о пережитом.
Он знал по своему опыту, что в минуты опасности или страдания от жажды в пустыне было почти немыслимо думать о чем-либо, кроме насущных потребностей.
— Зато теперь все кажется настолько… ярким, таким… поразительным, как никогда раньше, — говорила Милица.
— Я хочу, чтобы вы всегда так чувствовали, — ответил герцог. — Красоту можно по-настоящему оценить, когда вокруг не так многолюдно и никто тебя не отвлекает.
Герцог вспомнил Долли, которая видела красоту лишь в драгоценностях, и ее присутствие зачастую мешало воспринять должным образом и оценить по достоинству многое, что его привлекало.
Ему вдруг захотелось вместе с князем Иваном отыскивать сейчас древние сокровища в Долине Царей близ Луксора, и он решил, что как только устроит на лечение Великого князя, то возвратится в Египет, и на сей раз, конечно, без Долли.
Милица будто прочитала его мысли и сказала:
— Если бы мы не причинили вам столько… неудобств, то вы нашли бы… и красоту, и… сокровища в Египте.
— Князь Иван поможет мне в этом.
— Но ведь совсем другое дело, когда обнаруживаешь их сам.
— У меня еще будет для этого достаточно времени, — ответил герцог. — А пока я должен позаботиться о вашем отце и о вас, а это важнее, чем отголоски минувших дней.
— Очень неловко чувствовать себя… обузой, а мы вас… слишком обременяем, — сказала Милица.
— Вы чересчур щепетильно относитесь к вашему присутствию в моей жизни, — ответил герцог. — Пожалуй, мне стоило бы предупредить вас, что я очень эгоистичный человек, и если я действительно хотел бы отправиться с князем на поиски сокровищ, то организовал бы ваш отъезд с отцом в Монте-Карло без меня.
Она с удивлением повернулась к нему, и он увидел, что наверняка это ей и в голову не приходило.
— Почему же вы не сделали этого?
— Потому что я хотел быть уверен, что вашего отца успешно прооперируют. Кроме того, готов заявить со всей искренностью, что испытываю наслаждение от самого путешествия и особенно от наших бесед.
— Вы действительно… говорите правду?
— Я всегда говорю правду.
— Знаете, я тоже получаю удовольствие от общения с вами, потому что от вас я столько всего узнаю.
— Значит, нам не стоит расшаркиваться друг перед другом. Мы оба делаем то, что хотим.
— Да… это так.
Она словно хотела скрыть смущение и вновь повернулась к морю.
Туман над морем уже растаял в теплых лучах солнца, что показалось герцогу добрым предзнаменованием.
После завтрака он вместе с Милицей провел некоторое время с Великим князем, и у него сложилось впечатление, что старик очень слаб.
Доукинс сказал, что приступы боли участились и усилились.
Герцог считал, что Милице лучше об этом не знать, поэтому он старался забавлять ее своими рассказами о различных землях, о политической ситуации в Европе и о послевоенном кризисе в Англии, когда она стала переживать период несколько сомнительного процветания.
— Есть еще очень много безработных, — сказал он и по выражению лица Милицы понял, что она подумала о будущих трудностях поиска работы.
Рано или поздно ему придется объяснить ей, что он готовит для нее совершенно иную жизнь, в которой не будет борьбы за существование в обществе, которым все еще заправляют мужчины.
Однако, по мнению герцога, время для этого еще не приспело, поэтому он заговорил на отвлеченную тему, не касавшуюся ее лично.
В тот вечер Милица довольно поздно рассталась с ним и отправилась к себе. После ее ухода он долго просидел в своей каюте, погруженный в раздумья.
Он хотел почитать и даже взял с полок несколько книг, чтобы освежить в памяти даты некоторых событий, которые собирался обсудить на следующий день.
Но мысли о княжне не давали ему сосредоточиться, и в час ночи герцог решил отправиться в постель.
Он шел к своей спальной каюте, когда открылась дверь и из каюты Великого князя вышла Милица, страшно перепуганная и озирающаяся в поисках помощи.
Герцог поспешил к ней.
Она протянула к нему руку.
— Папа! — воскликнула она. — Мне кажется, у него какой-то… приступ, и я не… знаю, что… делать.
Герцог быстро прошел в каюту.
Достаточно было беглого взгляда на Великого князя, чтобы понять: больной боролся с удушьем.
Герцог приподнял его повыше на подушках и резко сказал:
— Бренди и ложку!
Милица выполнила его просьбу, и он дал Великому князю несколько капель бренди. Через минуту-другую на лице больного появился румянец, и он задышал более равномерно.
Герцог устроил его поудобнее, присел рядом и нащупал его пульс.
Рука Великого князя похолодела, а пульс был очень слаб.
Милица следила за ним, встав с противоположной стороны кровати.
— Ему нужен доктор, — прошептала она.
Герцог чувствовал, что никакой даже самый опытный доктор ничего не сможет сделать для Великого князя.
Наконец он открыл глаза, но ему, видимо, трудно было сосредоточить взгляд на чем-либо, и Милица приблизилась к нему и спросила:
— Что с тобой, папа?
Через несколько секунд у старика прояснился ум, и он узнал дочь.
— Милица!
— Я здесь, папа, и герцог рядом. Мы испугались за тебя.
Не без усилия Великий князь посмотрел на герцога, слушавшего его пульс, и медленно и слабо произнес:
— Позаботьтесь о Милице.
И этими последними словами он закрыл глаза, голова его упала набок, и пульс больше не прощупывался.
Герцог все понял, но Милица с отчаянием глядела на отца, затем подошла к кровати с бутылкой бренди.
— Дайте ему еще бренди — быстро! — вскричала она.
Герцог поднялся, мягко положил руки Великого князя ему на грудь и повернувшись к ней, сказал:
— Мы ничего больше не сможем сделать.
До Милицы не сразу дошел смысл его слов. Что-то прошептав, она машинально двинулась к герцогу и уткнулась лицом ему в плечо.
Он обнял ее за плечи и ощутил, что она была в одной тонкой ночной рубашке, оставленной ей Нэнси. Ее распущенные волосы доходили до талии. Но на все это он не обратил внимания, когда только вошел в каюту, потому что был поглощен состоянием Великого князя.
Держа теперь Милицу в своих руках, он хотел защитить ее и позаботиться о ней — такого наплыва чувств он раньше не испытывал ни к одной другой женщине.
Она дрожала у него в объятиях, но не плакала и лишь пыталась как-то справиться с собой, словно ощущала себя под обломками в одночасье рухнувшего на нее мира.
— Сейчас трудно о чем-либо думать, — очень нежно сказал герцог, — но ваш отец избежал многих страданий.
Вряд ли бы операция могла пройти успешно.
— Я не могу… поверить, что он… покинул меня… — еле слышно проговорила Милица, и голос ее оборвался на полуслове.
— Он обрел покой, — сказал герцог.
Он отвел Малицу в ее каюту и послал за Доукинсом.
— Я боялся, что это произойдет, ваша светлость, — сказал Доукинс. — Организм его высочества с каждым днем становился слабее и слабее.
— Я тоже этого опасался, — согласился герцог.
— Не намерены ли вы похоронить его в море, ваша светлость?
— Это хорошая идея, Доукинс.
Он вошел в каюту Милицы.
Она лежала на кровати так же, как он оставил ее, и, как он и ожидал, не спала, уставившись широко раскрытыми глазами в какую-то в невидимую точку.
Когда он вошел к ней, она не смутилась и не удивилась, видимо, не оправилась еще от шока и не в состоянии была ни о чем думать, кроме отца.
Герцог сел рядом с кроватью и взял княжну за руку.
— Я хочу, чтобы вы выслушали меня, Милица, — сказал он, — это очень важно.
Ее пальцы сжали ему ладонь, но он знал, что она инстинктивно просто хочет ухватиться за что-то надежное и прочное, как за соломинку, и сам он тут ни при чем.
— Я подумал, — сказал он, — что нежелательно было бы, чтобы большевики узнали о смерти вашего отца, которой они так жаждали. Пускай они пребывают в неведении, жив он или нет. Так и для вас будет лучше, и не придется никому говорить о вашем побеге из России, — Кажется, я… понимаю, — сказала Милица после короткого колебания, — у меня нет желания… говорить… о папе с чужими людьми.
— Конечно, — согласился герцог. — Вот почему я хочу спросить вас, не возражаете ли вы против захоронения его в море. В таком случае никто ни о чем не будет расспрашивать, яе будет никакого мрачного богослужения и никакой огласки.
— Мне не хотелось бы всего этого, — ответила Милица.
— Тогда, с вашего позволения, — продолжал герцог, — я похороню его императорское высочество завтра на рассвете.
Она не в силах была больше говорить, и герцог поднялся.
Все еще держа Милицу за руку, он поднес ее к губам.
— Вы очень мужественная, — сказал он тихо и вышел из каюты.


На следующий день с восходом солнца Великий князь был погребен в пучине моря.
По мнению герцога, церемония была очень трогательной, капитан прочел погребальную речь, и тело Великого князя было плавно опущено в море.
Милица удивила герцога, присоединившись к нему за обедом, и, хотя была очень бледна, ему показалось, что она не плакала. Он снова вспомнил строки, так часто приходившие ему на ум, когда он думал о княжне:
Но жгучая гордость,
Презренье к врагам
Не дали упасть
Подступившим слезам.
Может быть, гордость — самое верное средство удержать слезы, подумал он, которые любую другую женщину довели бы до истерики.
Он восхищался княжной, когда во время обеда она рассказывала о своем отце, о том, как много он для нее значил в детстве, как даже в худшие годы их скитаний она была счастлива, потому что он был рядом с нею.
Несколько раз голос княжны задрожал, а ее мужество и гордость в глазах герцога придавали ей особую прелесть.
Когда они пообедали и княжна должна была его покинуть, как она обычно делала, возвращаясь к своему отцу, она сникла и приуныла.
Чуткий герцог понял, что, спустившись к себе, она будет остро ощущать пустоту соседней каюты.
— Я иду на мостик, — сказал он. — Почему бы вам не пойти со мной? Я бы показал вам, как мы управляем «Сиреной».
— Я пойду с вами, — ответила Милица.
— Возьмите с собой пальто, — сказал герцог. — Кажется, что сейчас тепло, но средиземноморский ветер в это время года бывает довольно коварным.
Она растерянно замешкалась, и он послал стюарда в ее каюту принести пальто.
Он перекинул его через руку, и они направились к мостику.
Какая она изящная и хрупкая, думал он. Жизнь наносит ей удар за ударом, и большинство женщин наверняка оплакивали бы свою судьбу в подобной ситуации, пытаясь вызвать сочувствие к себе, а она держится так, как он и сам, возможно, не смог бы.
Как он и предвидел, она очень заинтересовалась управлением судном, и после этого он повел ее вниз показать двигатели.
Когда они расставались, он подумал, что она, возможно, не сумеет поужинать с ним, но княжна ничего не сказала.
В каюте его стало клонить ко сну после почти бессонной ночи, и герцог проспал до самого ужина.
Он ждал Милицу в салоне, когда появился Доукинс и сказал:
— Ее светлость крепко спит, и мне кажется, не стоило бы будить ее, ваша светлость.
— Да, конечно, — согласился герцог. — Пусть она поспит. Сон для нее сейчас лучшее лекарство.
На следующий день Милица сильно извинялась.
— Мне так жаль, что я не смогла составить вам компанию, — сказала она, — ведь вы говорили, что, не любите ужинать в одиночестве.
— Это совершенно понятно в вашем положении, — ответил герцог. — Вы же так устали.
— Я проспала до самого утра, пока Доукинс не пришел-с чаем и не разбудил меня утром.
Герцог рассказал ей, как тоже заснул у себя в каюте до самого ужина. Она тихо рассмеялась.
— Почему вы смеетесь? — спросил он.
— Просто невероятно вдруг обнаружить, что и у вас есть человеческие слабости. Вы всегда казались мне таким сильным, почти всемогущим, и я не могла себе представить, что вы способны простудиться или же уколоть палец, из которого пошла бы кровь.
Герцог рассмеялся и подумал, что Милица впервые говорит с ним в шутливом тоне.
Когда она закончила завтракать, он сказал:
— Хочу кое о чем спросить вас.
— О чем? — поинтересовалась она.
— Ничего особенного. Я лишь хотел узнать, не возражаете ли вы, если мы направимся в Монте-Карло, как и собирались.
— А вы хотите туда?
— Я распорядился, чтобы там открыли мою виллу, но если хотите, мы можем изменить наши планы и остаться на яхте.
Милица внимательно на него посмотрела.
— А чего вы хотите? — спросила она.
— Честно говоря, я бы хотел побывать в Монте-Карло хотя бы день-другой.
— Тогда, конечно, я согласна.
— Очень хорошо. Мы должны быть там завтра утром, и спасибо за вашу сговорчивость.
— Я всегда была сговорчивой.
— Но вы — женщина, — сказал герцог, — а все женщины непредсказуемы.
Милица слегка улыбнулась.
— Вы забываете, что последние шесть лет я провела в обществе троих мужчин, с которыми научилась по крайней мере не создавать никому проблем.
— Это приятно слышать.
В тот вечер после ужина, когда они прошли в салон, герцог сказал:
— Это наш последний вечер на яхте, и мне будет не хватать наших спокойных вечеров, проведенных вместе. Я был рад, что рядом не было гостей и мы оставались одни.
— Я тоже была… рада.
Видимо, она решила, что следовало бы сдержаннее выразить эмоции, и слегка покраснела.
Немного выждав она сказала:
— Вы хотите поговорить со мной… о будущем?
— Я не вижу в этом необходимости. Вы вольны отменить ваш долг, поскольку мне не придется уже платить за операцию для вашего отца.
— Я все равно… в долгу перед вами за то, что вы сделали для него и для меня… до настоящего времени, — сказала Милица тихим голосом, — и если я вам… не нужна… я боюсь, что должна буду… занять немного денег у вас для того, чтобы жить, пока я… не смогу… найти работу.
— Тогда наше соглашение остается в силе.
Они посмотрели друг другу в глаза.
Смущаясь, она пересилила себя и отвернулась, будто старалась избежать возникшей между ними некой таинственной тяги.
— Я… думаю, мне пора… пора спать.
— Хорошая мысль, — согласился герцог, — и не утомляйте себя полночным чтением.
— Откуда вы об этом знаете?
— Просто я заметил, сколько книг было взято с полок и с какой феноменальной быстротой возвращено на место.
— Мне так хочется знать, о чем спрашивать вас, и выслушивать ваши разъяснения обо всем, иначе как мне учиться?
— Ну что ж, — сказал с улыбкой герцог, — вы поступаете правильно, но сегодня не надо этого делать, Милица. Завтра у нас дел невпроворот, поэтому это — приказ!
Он знал, что пробудил в ней любопытство, хотя она не стала ни о чем спрашивать.
Она грациозно удалилась, но так, что вновь напомнила ему маленького дикого зверька, который никак не может свыкнуться с условиями неволи.
Они причалили в гавани Монте-Карло задолго до того, как просыпаются любители развлечений, и, может быть, даже раньше, чем последние игроки покидают казино.
Герцога ждал автомобиль, чтобы отвезти из города в горы, где находилась его вилла.
Внушительных размеров и просторная, она была построена отцом герцога в последние годы его жизни, когда врачи рекомендовали ему более теплый климат.
Покойный герцог затратил много времени и средств на то, чтобы разбить великолепный сад, который стал бы достопримечательностью княжества. Когда Милица вышла из автомобиля, она не смогла сдержать восторженного возгласа.
Красочные цветы и стройные кипарисы причудливо гармонировали, за ними простирался широкий захватывающий дух морской окоем.
— Как здесь прекрасно! — воскликнула она. — Почему вы не сказали мне? Я и вообразить не могла, что вы владелец такого волшебного уголка земли.
— В ваших словах слышится скрытое оскорбление, — сухо ответил герцог.
Она с некоторой робостью взглянула на него, решив, что он обиделся. Но поскольку он улыбался, она сказала:
— Просто я думала, что у вас более… обычные… вкусы.
— Вы хотите сказать, — ответил герцог, — что я — англичанин, а следовательно, лишен воображения и не способен ценить красоту так, как вы?
— Ничего подобного! — запротестовала она.
Несмотря на вежливое отнекивание, герцог знал, что княжна сказала то, что на самом деле думала.
Стены виллы украшала ценная коллекция картин, а полированные полы были устланы изысканно вытканными коврами — все выглядело так же очаровательно, как сад.
Милица восторгалась, рассматривая картины, и герцог понимал, что она испытывает истинное наслаждение, по которому так изголодалась.
— Рубенс! — воскликнула она. — Папа рассказывал о его картинах. Он старался, чтобы я запомнила их, но со временем мне трудно было сохранить в памяти все, что хранилось в нашем дворце в Санкт-Петербурге.
— На вилле есть и другие комнаты, и вам еще будет чем полюбоваться и там, — сказал герцог. — Но после завтрака вам надо будет заняться другими делами.
— Чем же… именно?
— Я отправил телеграмму, чтобы к вашему прибытию успели сшить много нарядов. Но когда портные принесут платья, думаю, что вам захочется кое-что в них переделать.
Милица была изумлена, поскольку меньше всего ожидала услышать это. На долю секунды герцог подумал, что она сейчас откажется принять одежду.
Но он с легкостью читал ее мысли и понял, что она вспомнила о своем положении любовницы, которая должна принимать подарки мужчины, которому она принадлежит.
Герцог подозревал, что от Нэнси она знала, какую страсть к драгоценностям питала Долли и что в Константинополе они искали именно украшения для нее.
Как женщина смышленая Милица понимала: она теперь, как выразилась бы Нэнси, «очень близкий друг» герцога, а посему он заплатит за любые драгоценности для нее, пока они будут вместе.
Он почти визуально воспринимал ход ее мыслей. Видимо, стараясь быть покорной, она сказала:
— Благодарю… вас.
— Вы сможете поблагодарить меня, когда будете выглядеть такой прекрасной, какой я хочу вас видеть, — сказал герцог.
Он увидел, что она поражена, и добавил:
—  — Я ценю красоту так же, как и вы, и как картине требуется подходящая рама, так и красивой женщине необходимо одеваться должным образом.
Милица задумалась, и в это время к герцогу подошел слуга и сказал по-французски:
— Прибыла мадам Бертин, ваша светлость. Она говорит, что вы назначили ей прием.
— Да, — сказал герцог. — Проводите мадам Бертин наверх, в спальню ее светлости.
Слуга поклонился, и, когда он вышел из комнаты, Милица спросила:
— Сколько… платьев я могу… купить?
— Все уже устроено, — ответил герцог. — Я дал нужные указания мадам Бертин, но если вам что-либо не понравится, вы должны сказать ей об этом. Когда вы закончите примерку нарядов, пошлите мадам ко мне.
Милица была в нерешительности, и, заметив ее смущение, он сказал:
— Поспешите! А то наряды, которые ожидают вас, окажутся просто плодом вашего воображения и улетучатся! Тогда в самое изысканное модное общество вы попадете в вашем нынешнем платье!
Он знал, что любую женщину испугает подобная перспектива, и Милица, притворно восклицая от ужаса и смеясь, исчезла из комнаты. Герцог, улыбаясь, вышел в сад, наводненный цветами.


Когда через несколько часов мадам Бертин ушла, Милица робко направилась по лужайке к герцогу, который, удобно устроившись в тени, читал газету.
Еще издали он любовался княжной в дорогом светло-голубом шифоновом платье, и было ясно: она остро чувствовала, что не только выглядит по-иному, но и сама уже не та, что прежде.
Милица подошла к герцогу, и он еще ни разу не видел такого выражения у нее в глазах.
— Не знаю, как и… поблагодарить вас за все… удивительные наряды и за все… чулки… туфли… ночные рубашки.
Я понятия не имела, что такие прекрасные вещи существуют.
— Вы скоро привыкнете к ним, — сказал герцог, — и я уверен, что, подобно всем женщинам, будете говорить мне, что вам нечего надеть!
Милица недоверчиво рассмеялась и сказала:
— Мне на годы хватит носить… то, что у меня сейчас есть.
Она взглянула на герцога, будто молча спрашивала, как долго она еще будет с ним и через сколько недель или дней он скажет, что она уже оплатила свой долг и больше ему не нужна.
После обеда он взял ее прокатиться в автомобиле, и пока она наслаждалась потрясающими видами Монте-Карло, герцог восхищался ею — настолько она была прелестна в широкополой шляпке, в белых туфельках и перчатках.
Герцог не сомневался, что она станет объектом зависти женщин, которые в виллах и ресторанах уже обсуждали его приезд.
«Сирена»в гавани возвестила о его прибытии гораздо раньше, чем об этом сообщили газеты.
Однако он велел слугам говорить всем, кто бы ни приходил, что его нет дома. Когда же опустились сумерки и быстро стемнело, герцог сказал:
— Вечером после ужина я хочу кое-куда отвезти вас. По этому случаю я хочу, чтобы вы надели то необычное платье, которое привезла с собой утром мадам Бертин.
— Там было одно такое платье, очень красивое, — ответила Милица. — Она сказала, что оно бальное, но я не знаю, надену ли когда-нибудь его.
— Обещаю, что вам еще не раз придется надевать его.
Не дожидаясь расспросов, он продолжил:
— Ступайте отдохните, а вечером наденьте именно это платье.
Она поднялась к себе, и они встретились только во время ужина.
Княжна вышла в платье, которое выделялось среди других нарядов, принесенных мадам.
Оно было белое, до самых пят, украшенное серебристой, сверкавшей на свету вышивкой.
— Оно казалось Милице волшебным, и она думала, что ее матушка, наверное, наряжалась в такое же платье во время великолепных балов в Зимнем дворце.
Когда Милица надевала платье, то подумала, что герцог, видимо, имел в виду то же самое, заказывая его.
Глаза герцога излучали не только одобрение, но и восхищение, когда он смотрел на нее. Но он только сказал:
— Вы очаровательны! — Ужин готов. Пойдемте?
Повар на вилле оказался таким же мастером своего дела, как и кок на «Сирене».
Вскоре они вновь увлеклись излюбленными спорами, и Милица чувствовала себя фехтовальщицей, которая пыталась парировать выпады герцога.
Будучи более искусным в словесных баталиях, он неизменно выходил из них победителем.
После обеда француженка-горничная, помогавшая Милице одеваться, уже ожидала ее в холле с бархатной накидкой, отделанной белой лисицей, и с кружевным шарфом; чтобы покрыть голову.
Изысканное тонкое кружево шарфа было настолько длинное, что, спадая с плеч, доходило до подола платья.
Вечер был холодный, и она понимала, что герцог, как и на яхте, оберегал ее от ночной прохлады., Автомобиль уже дожидался их, и они поехали вниз к морю.
После оживленной беседы за ужином герцог был довольно молчалив, и Милица не знала, о чем он думает.
«Он так добр… и я хочу… отблагодарить его, несмотря на то, что он не хочет моей благодарности», — думала она.
Автомобиль остановился у подъезда какого-то дома. К удивлению Милицы, свет горел в нескольких окнах.
— Эта вилла принадлежит одному русскому, спасшемуся от революции, — сказал герцог. — Его сейчас нет, но я хочу что-то показать вам.
Он помог княжне выйти из автомобиля, и они вошли в холл, который был пропитан ароматом цветов. Слуга принял от Милицы шаль, оставив на ней кружевную вуаль.
Герцог повел ее вдоль прохода, и когда они достигли его конца, послышались величественно-тихие звуки музыки. Они напоминали ей орган.
Княжна с волнением ожидала, что их будет встречать множество гостей.
Герцог подал ей руку. Она сжала ее пальцами и сказала:
— Я… я не знаю… как… вести себя, Герцог остановился.
— Это не прием, — ответил он. — Здесь частная часовня Русской Православной Церкви, к которой вы принадлежите.
Перехватив ее изумленный взгляд, он сказал:
— Ваш отец велел мне позаботиться о вас, и я намерен сделать это как ваш муж!
Милица замерла.
Она держалась за него обеими руками, будто боясь упасть.
— В-вы… просите меня… в-выйти замуж за вас? — спросила она еле слышным голосом.
Он отрицательно покачал головой.
— Я не прошу тебя — я повелеваю тебе! — сказал он. — Так же, как ты требовала тогда моей помощи. Тебе так же невозможно отказаться, как и мне тогда, Он заглянул ей в глаза, и Милица поняла, что это — правда и ей ничего не остается, Как повиноваться ему.
Он понимал, какие чувства ее обуревают.
Он ввел княжну в открытую дверь и повел к свету свечей, горевших на алтаре ив серебряных светильниках, свисающих со свода церкви.


На обратном пути к вилле Милице все еще казалось, что она видит сон и никак не может пробудиться.
Сама служба, молитвы, произносимые перед святыми иконами, зажженные свечи в руках у нее и герцога и венцы, которые держали над их головами, — все это сплелось в замечательную картину, она это никогда не забудет.
Эта церемония запечатлелась в ее сердце.
Твердый голос герцога перед алтарем и ее робкие и смущенные ответы священнику отзывались в ней странной мелодией — это была песня радости, всколыхнувшейся в ее душе.
Княжну точно окрыляла всевозрастающая восторженность, особенно с того момента, когда герцог надел кольцо на ее палец и они опустились на колени для благословения.
И вот она осталась наедине с мужчиной, который стал ее мужем, тот самый человек, которого она ненавидела, а теперь питала к нему совсем иное чувство.
Они подъехали к вилле, и, когда вышли из автомобиля, герцог сказал:
— Наверху, в твоей гостиной, есть шампанское, давай выпьем за наше будущее, Милица уже успела мельком познакомиться со своим будуаром, который был так же великолепен, как и все на вилле.
Когда они с герцогом вошли туда, она увидела, что он убран белыми цветами, а в полумраке в нем витал волшебный дух неземного очарования, от которого все вокруг казалось нереальным, как и весь этот вечер.
Она оглядывалась вокруг, когда герцог снял меховую накидку с ее плеч. Затем — вуаль, прикрывающую голову, и она удивилась себе, что не сразу поняла, что это — подвенечная фата.
Она повернулась к герцогу и увидела, как на его губах играет слабая улыбка, а в глазах какое-то необычное выражение — так он еще не смотрел на нее.
Вопрос, который она хотела задать ему, непроизвольно сорвался у нее с губ:
— Как случилось… что ты захотел… жениться на мне?
— Когда умер твой отец и ты обратилась ко мне за утешением, — ответил герцог, — я понял, что должен заботиться о тебе, но не так, как ты предлагала, а всю жизнь.
— Это… то, что ты… сам хочешь? — спросила Милица.
— Пожалуй, я без слов, более красноречиво скажу тебе, чего я хочу.
Он придвинулся к ней и, когда обнял ее, почувствовал, как она дрожит, уткнувшись лицом в его плечо.
— Так я держал тебя тогда, — тихо сказал он, — и понял, что влюблен.
Милица от удивления подняла на него глаза, и его губы оказались очень близко к ее губам.
Герцог пристально всматривался в нее, и наконец ее губы оказались в плену его губ.
В первую минуту он ощутил, какие у нее мягкие губы, невинные и неуверенные. А когда его поцелуй стал более настойчивым и он теснее прижал ее к себе, поцелуй показался ему совсем не похожим на прежние поцелуи.
Чувствуя дрожь Милицы, он знал, что она сейчас переживает то же самое чудо.
Герцог наконец-то нашел женщину своей мечты, столь иллюзорную и ускользающую от него, а теперь даже предвосхитившую все его ожидания.
Милица сопереживала с ним и не противилась ему.
Она была так молода, невинна и неопытна, что герцог готов был долго добиваться ее любви. Готов был ждать и сдерживать себя, как он делал это в последние дни на яхте.
Он предполагал, Что сначала придется добиться ее доверия, а затем убедить поверить в его чувства. Но он и не подозревал, что каждый день, час и даже минута, проведенные с нею, усиливали его любовь, и ой желал ее так, как ни одну женщину за всю свою жизнь.
За продолжительным поцелуем герцог вдруг почувствовал, что под гордостью Милицы скрывается еще и искорка пылкой страсти. Он не сомневался, что она перерастет в такое же всепоглощающее чувство, которым был охвачен и он сам.
Он хотел быть с ней мягким и нежным, чтобы не задеть одухотворенную красоту ее робких чувств, поэтому, слегка отстранившись от нее, нерешительным голосом произнес:
— Скажи, что ты ко мне чувствуешь?
Щеки княжны загорелись слабым румянцем, губы покраснели от его поцелуя, а в глазах сиял свет.
— Я ненавидела… тебя, — сказала она наконец, — но теперь я… знаю, что с самого… начала, наверное, так выражалась моя любовь.
— С самого начала? — удивился герцог.
— Когда я впервые… увидела тебя в каюте, я… испугалась тебя.
Она подумала, что герцог не понял ее, и поспешила объяснить:
— Не только потому, что я боялась, что ты не согласишься выполнить наше требование, но еще потому, что ты был таким… великолепным, таким внушительным, таким властным!
Я всегда думала, что мужчина должен быть… именно таким.
Однако у тебя было все, а мы по сравнению с тобой выглядели нищими, вот я и уверяла себя, что , ненавижу тебя.
Герцог крепче обнял ее и сказал:
— Продолжай. Что случилось потом?
— Все наши были абсолютно уверены, что ты не захочешь нам помочь, и я так боялась, что ты откажешься, поэтому ненавидела тебя за это. Когда же ты взял нас на яхту, мне была в тягость эта пропасть между твоим богатством и нашей бедностью.
— Я могу понять это, — сказал герцог, — Я видел, какая ненависть сквозила в твоих глазах.
— Я ненавидела тебя за то, что ты вызывал во мне эти чувства, — сказала Милица, — поэтому не хотела ни видеться, ни разговаривать с тобой, вообще подпускать тебя близко.
— Что же ты еще чувствовала? — спросил он.
— Меня охватывали странные чувства, сердцем… будто я тянулась к тебе, от тебя что-то исходило, к чему меня влекло.
— Я ощущал эти флюиды! — воскликнул герцог. — Я чувствовал их с того момента, как ты пришла на яхту, а еще когда мы ехали вместе в задрипанном экипаже к пустому дому.
— А когда мы… были на… яхте, — продолжала Милица, — я будто наполовину была к вам благосклонна, но все-таки я продолжала… бороться с собой, потому что я… ревновала.
Последнее слово она произнесла шепотом и уткнулась лицом ему в грудь.
Он поцеловал ее волосы и сказал:
— Я не представлял, что у тебя были такие чувства. Мне было ясно одно: как только я встретил тебя, у меня пропал интерес к другим женщинам.
Она дрожала, прижавшись к нему, а потом подняла лицо и, словно желая удостовериться в его словах, спросила:
— Ты… правда так чувствовал?
— Чистая правда, — сказал он, — но я, как и ты, боролся с этими странными и непонятными мне чувствами. Однако все оказалось тщетно: для меня теперь существовала в мире только одна женщина — ты!
Милица чуть было не вскрикнула от восторга, но поцелуй герцога вновь запечатлелся на ее губах. Его страстные, требовательные поцелуи будто жаждали ответной пылкости от ее губ.
Он безвозвратно и навсегда отдал ей свое сердце и знал, что она также всецело принадлежала ему. Задыхаясь, герцог сказал ей:
— Ложись в постель, мое сокровище. Я хочу, чтобы ты стала мне еще ближе…
Он вновь поцеловал ее и быстро вышел в другую дверь будуара, которая вела в его спальню. Снимая белый галстук, вечерний фрак и до хруста накрахмаленную рубашку, он думал, что взволнован, счастлив и возбужден сейчас, словно впервые влюбленный юноша.
Он вернулся довольно скоро в голубом шелковом халате, на нагрудном кармане которого красовалась его монограмма, увенчанная короной. На герцога любо было смотреть.
Он открыл дверь в спальню Милицы, которая была напоена ароматами цветов, у большой белой кровати с подальковом горел светильник, словом, в ней витал романтический дух.
Герцог удивился, что Милица была все еще одета и стояла посередине комнаты.
Он почувствовал что-то неладное.
—  — Что такое? Что произошло? — спросил он.
— Я не могу… расстегнуть… платье, — тихо и беспомощно призналась она. — Ты… подумаешь, что я очень… глупая.
Герцог улыбнулся, подходя к ней.
— Моя дорогая, прости меня. Я совсем забыл, что у тебя еще не было таких платьев.
Она виновато глядела на него, боясь, что он сердится. Но сиявшие нежностью глаза герцога заставили ее броситься к нему и расплакаться.
Он крепко прижал ее к себе.
— Моя драгоценная! Моя любимая! Не надо плакать. Ты была такой поразительно храброй. Я не могу видеть тебя несчастной.
— Я вовсе не… несчастлива, — сквозь слезы промолвила она. — Я счастлива… так безумно… счастлива… что не могу поверить этому.
— Это — правда, мое прекрасное сокровище.
— Я была так… напугана, когда папа… умер, — бессвязно бормотала она, — я была совершенно одна… я не хочу зарабатывать… на жизнь… я не хочу быть гордой, но… хочу быть… в безопасности с… тобой.
— И так будет всегда, — ответил герцог, касаясь губами ее волос.
— Ты… уверен… действительно уверен, что любишь… меня?
— Очень, очень уверен, — сказал он. — Но ты не должна плакать, моя любовь.
Он понимал, что в ней теперь рушатся барьеры, которые она возвела между собой и миром и которые защищали ее, как доспехи.
Гордость сменилась любовью, и княжна принадлежала теперь ему.
Держа ее за подбородок, он поднял ее лицо вверх. Со слезами на темных ресницах и на щеках она выглядела такой прелестной, что он смотрел на нее так, будто видел впервые, — Я люблю тебя! Я люблю тебя! — сказал он. — Как могло нам выпасть такое счастье? Как же мне повезло во всем мире найти тебя!
— Я… хочу сказать то же самое, — пролепетала Милица. — Я никогда не думала, что ты… полюбишь меня. Когда я… предложила тебе… себя, я притворилась, что делаю это лишь потому, что должна оплатить долг… благодарности. Если бы я могла быть с тобою хоть… недолго, у меня было бы… что помнить… всю оставшуюся жизнь.
— Всю оставшуюся жизнь ты проведешь со мной, — сказал твердо герцог, — и, мое сокровище, я знаю, что мы будем бесконечно счастливы, даже если мне придется сражаться против такого грозного врага по имени Гордость.
— Я никогда, никогда не буду… гордой, — покорно сказала Милица.
Герцог рассмеялся:
— Уверяю тебя, что этого я не могу ни предотвратить, ни изменить, и я буду чрезвычайно гордиться тобой, моя прекрасная любовь.
— Ты… действительно думаешь, что я… прекрасна?
— Я смогу убедить тебя, что ты чрезвычайно прекрасна, — ответил герцог, — но на это потребуется очень много времени.
— Я согласна, ведь мне так нравится с тобой разговаривать!
— Я тоже счастлив разговаривать с тобой, — ответил герцог, — но теперь, моя восхитительная жена, я должен многому научить тебя в любви.
Он почувствовал, как Милица затаила дыхание и в ее голосе проскользнули неожиданные нотки страсти:
— Научи меня… пожалуйста… научи меня! Я хочу не только любить тебя… но и заставить тебя… любить меня… и я такая… невежественная, что не знаю… как… начать.
— Вот как мы начнем, — произнес герцог, приблизив губы к ее губам.
Он поцеловал ее сначала в губы, затем — в шею, улавливая пробуждающиеся в ней неведомые доселе чувства.
Она была настолько пленительной и соблазнительной, что и в герцоге с новой силой всколыхнулись физические и духовные страсти, тоже еще неизведанные им.
— Я… люблю тебя! — воскликнул он, — Боже, как я люблю тебя, моя прекрасная! Я буду очень нежен. Тебе будет хорошо, не надо бояться.
— Я… не боюсь, — шептала она. — Я очень люблю тебя, и нет… ничего в мире, кроме тебя.
Губы их слились в страстном поцелуе, и когда в разгоряченной пламенем любви княжне сгорали и гордость, и ненависть — все, кроме любви, — она почувствовала, как он расстегивает на спине ее платье…


Предыдущая страница

Читать онлайн любовный роман - Гордая бедная княжна - Картленд Барбара

Разделы:
От автораГлава 1Глава 2Глава 3Глава 4Глава 5Глава 6Глава 7

Ваши комментарии
к роману Гордая бедная княжна - Картленд Барбара



только начала читать.начало впечетляет.книга читается легко
Гордая бедная княжна - Картленд Барбарагаяне из армении
29.07.2012, 15.07





Когда читаешь о россии понимаешь, как безграмотна барбара картленд. Никакой связи с историей
Гордая бедная княжна - Картленд Барбарасофия
7.02.2014, 1.13





ну что ж, можно и пожалеть русскую княжну. хотя почти все романы, где среди действующих лиц есть русские, пропитаны неприязнью к русским. во всех сказках бабушки Барбары страна наша дикая и злая. но всё равно читается легко.
Гордая бедная княжна - Картленд БарбараЛюбовь
2.03.2015, 14.50





Роман так себе: и с точки зрения обыденной логики (мне в первую очередь осталось непонятно, куда испарился цесаревич), и с точки зрения истории. Поэтому и не люблю романы об эпохах, которые я хорошо знаю.
Гордая бедная княжна - Картленд БарбараInga
2.03.2015, 17.07








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100