Читать онлайн Валет червей, автора - Карр Филиппа, Раздел - ПРОЩАЙ, ФРАНЦИЯ! в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Валет червей - Карр Филиппа бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7.57 (Голосов: 7)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Валет червей - Карр Филиппа - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Валет червей - Карр Филиппа - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Карр Филиппа

Валет червей

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

ПРОЩАЙ, ФРАНЦИЯ!

Все-таки я надеялась, что Дикон успеет вернуться домой. Я знала, что он попытается убедить меня не уезжать, но если я проявлю настойчивость, то, скорее всего, решит меня сопровождать.
Мне очень хотелось, чтобы он поступил именно так. Я боялась того, с чем могла встретиться по возвращении во Францию, и упрекала себя за то, что оставила отца, хотя именно он хотел, чтобы я уехала.
Эверсли находился недалеко от Дувра, и путешествие было недолгим. Ла-Манш мы тоже пересекли без приключений, поскольку стояла прекрасная погода. Только ступив на землю по ту сторону пролива, я ощутила, как изменилась обстановка.
Июльское солнце палило немилосердно, воздух был неподвижен, словно сама природа затаила дыхание в ожидании решительных событий. Что-то неуловимое носилось и в атмосфере городов, через которые мы проезжали. На улицах собирались кучки людей. Они украдкой поглядывали на нас, когда мы проезжали мимо. Некоторые городки выглядели опустевшими, но мне чудилось, что из-за закрытых окон домов за нами наблюдают.
— Такое впечатление, что все как-то странно изменилось, — обратилась я к слуге. Он ответил, что ничего не замечает.
Мы прибыли в Эвре, и я вспомнила, как в свой первый приезд во Францию мы с отцом останавливались здесь. Теперь все выглядело иначе. В городке царил дух молчаливой враждебности, тот самый, который я уже почувствовала в городах и деревнях, через которые мы проезжали.
Я вздохнула с облегчением, когда, наконец, показался замок. Пришпорив коня, я въехала во двор. Один из слуг принял его, а я поспешила в замок. Лизетта, которая, должно быть, следила за дорогой из окна, тут же сбежала в холл.
— Лизетта! — воскликнула я.
— Итак, ты приехала, Лотти.
— Я хочу сейчас же повидать отца. Пристально взглянув на меня, она покачала головой.
— Что ты хочешь сказать? — быстро спросила я.
— Его похоронили неделю назад. Он умер на следующий день после того, как я послала тебе письмо.
— Умер! Отец! Это невозможно.
— Да, — ответила она, — он был тяжело болен. Врачи сказали ему об этом.
— Когда? — воскликнула я. — Когда врачи сообщили ему об этом?
— Давно. До вашего отъезда.
— Тогда почему же?..
— Должно быть, он хотел, чтобы вы уехали. Я села за большой дубовый стол и уставилась невидящим взглядом в высокое узкое окно. Теперь я все поняла. Он давно знал, что серьезно болен, и именно поэтому настоял на нашей поездке в Англию. Отец вообще не собирался ехать со мной, но все время говорил, что поедет, только для того, чтобы заставить меня завершить подготовку к отъезду, и лишь в самый последний момент признался, что не может сопровождать нас.
— Мне не следовало уезжать, — произнесла я. Лизетта пожала плечами и слегка склонилась над столом, поглядывая на меня. Если бы я не была настолько ошеломлена, я наверняка заметила бы изменения в ее отношении ко мне. Но я была слишком поражена происшедшим, слишком подавлена обрушившимся на меня горем.
Я пошла в спальню отца. Лизетта последовала за мной. Полог был отдернут, открывая пустую кровать. Я встала возле нее на колени и закрыла лицо руками.
Лизетта стояла рядом.
— Это бесполезно, — сказала она. — Его больше нет. Я прошлась по комнатам. Пусто. Затем направилась в церковь и примыкающий к ней мавзолей. Там стояло его надгробие. «Жерар, граф д'Обинье. 1727 — 1789».
— Это произошло слишком быстро, — пробормотала я и увидела, что Лизетта стоит сзади.
— Ты отсутствовала довольно долго, — напомнила она мне.
— Мне следовало сообщить обо всем.
— Он не позволял. Только тогда, когда он уже был не в состоянии приказывать, не мог запретить послать за тобой, я решила поступить так, как считала нужным.
Я отправилась в свою комнату. Она последовала за мной. И тогда я заметила, что она изменилась. Все изменилось. Я не могла понять Лизетту. Она не выглядела несчастной. В ней появилась какая-то скрытность. Мне трудно выразить этого словами. Как будто она втайне чему-то радовалась.
«Мне все это кажется, — подумала я. — Я еще не оправилась от потрясения».
— Лизетта, — сказала я, — я хочу побыть одна. Она заколебалась, и на секунду мне показалось, что она откажется оставить меня. Затем она повернулась и вышла.
Я лежала в постели и не могла уснуть. Ночь была жаркой… душной. Я думала об отце — мысли о нем не оставляли меня с того момента, как я узнала, что он болен и нуждается во мне.
Ну зачем я уехала! Почему не догадалась? Ведь я же видела, что он как-то внезапно постарел. Я объясняла это переживаниями по поводу смерти моей матери. В общем-то, я чувствовала, что, потеряв ее, отец потерял желание жить. И все это время он прекрасно знал, как серьезно болен, и все же стремился отправить меня в Англию… выдать замуж за Дикона. Он был встревожен событиями в стране и хотел, чтобы я нашла безопасное убежище за ее пределами.
Я вспоминала как была счастлива в Эверсли — прогулки верхом, пешие прогулки, словесные стычки с Диконом… как я всем этим наслаждалась: и все это время отец был здесь… умирал в одиночестве.
Дверь неожиданно открылась, и я, подскочив от испуга в кровати, увидела скользнувшую в комнату Лизетту. Чувствовалось, что она с трудом подавляет возбуждение.
— Я не слышала стука, — сказала я.
— Я не стучалась, — ответила она. — Это произошло. Наконец это случилось.
— Что ты имеешь в виду?
— Я только что получила известие. Ты не слышала шум во дворе?
— Нет. Кто…
— Новости, — взволнованно произнесла Лизетта. — Новости из Парижа. Толпы народа вышли на улицы, и лавочники баррикадируются в своих лавках.
— Опять беспорядки! — воскликнула я. Ее глаза сверкали.
— В садах Пале-Рояля выступают великие люди. Демулен, Дантон. И другие.
— Кто они? — спросила я.
Она, не отвечая, продолжала:
— Они носят цвета герцога Орлеанского… красный, белый и синий… Но послушай, Лотти, самую главную новость. Народ взял Бастилию. Они убили коменданта де Лони и ворвались в тюрьму с его головой, насаженной на пику. Они освободили заключенных…
— Ах, Лизетта, что это значит? Эти беспорядки… И вновь многозначительная улыбка.
— Я думаю, — медленно произнесла она, — это значит, что началась революция.


Время до наступления утра тянулось невыносимо долго. Я сидела возле окна, ожидая сама не знаю чего. Вид из окна был такой же, как всегда, — тихий и мирный. На рассвете замок проснулся. Я слышала, как возбужденно переговаривались слуги. Они кричали, смеялись, и я понимала, что они обсуждают события в Париже.
В течение всего дня мы ждали новых сообщений. Люди стали вести себя по-иному. Похоже, они тайком наблюдали за нами и, казалось, втайне чему-то радовались.
Я не видела ничего забавного в страшных беспорядках, когда народ безумеет от ярости и гибнут невинные люди. Дикон предупреждал, что это грядет. Неужели это уже произошло?
За нелегким днем последовала нелегкая ночь. Мне было одиноко без детей, но в то же время как хорошо, что их не было здесь!
Что-то должно было произойти. Я размышляла над тем, что мне следует предпринять. Следует ли мне вернуться в Англию? Теперь, когда мой отец умер, меня здесь ничего не удерживало.
«Беспорядки улягутся, — убеждала я себя. — Военные подавят их. Но Бастилия… штурмовать тюрьму! Это действительно очень серьезные беспорядки… разительно отличающиеся от тех погромов лавок, которые в течение последних лет постоянно происходили в небольших городах по всей стране».
Я пыталась вести себя как обычно, но и сам замок не был прежним. Да и как здесь могло быть как прежде, если моего отца больше не было на свете?
Встав на следующее утро, я, как обычно, позвонила, чтобы мне принесли горячей воды. Я ждала… уедала, но никто не приходил. Я снова позвонила.
Потом, устав ждать, надела халат и спустилась вниз на кухню. Там было пусто.
— Есть здесь кто-нибудь? — крикнула я. Наконец откуда-то появилась тетя Берта. Она сказала:
— Почти все слуги уже ушли, а те, кто еще не ушел, собираются уйти.
— Ушли! Почему? И куда? Она пожала плечами.
— Некоторые говорят, что больше никогда и никому не собираются прислуживать. Другие считают, что их могут обвинить в том, что они служили аристократам и с ними случится то же самое, что и с их хозяевами.
— Что же происходит?
— Мне самой бы хотелось это знать, мадам. Эти беспорядки… везде. Кружат слухи, что они собираются двинуться на замки и перебить всех, живущих в них.
— Это чепуха.
— Вы же знаете, каковы эти слуги… без образования… готовы поверить в любые бредни.
— Но вы же не уйдете, тетя Берта?
— В течение многих лет здесь был мой дом. Граф был очень добр ко мне и моей девочке. Я думаю, он ждал бы от меня, что я останусь. Я остаюсь — и будь, что будет.
— А где Лизетта?
И снова она пожала плечами.
— Я почти не видела ее с тех пор, как приехала. Могу поклясться, она знает, что делает. А зачем вы спустились сюда?
— Мне нужна горячая вода.
— Я принесу вам.
— А кто остался в замке? — спросила я.
— Эти двое в башне.
— Значит, Жанна осталась?
— Неужели вы думаете, что она могла бы покинуть мадемуазель Софи?
— Нет, не думаю, что она на это способна. Жанна — верный человек, и Софи играет важнейшую роль в ее жизни. А кто еще?..
— Если кто-то из слуг и остался здесь, то вскоре, как я сказала, они уйдут. Некоторые поговаривают о том, чтобы отправиться в Париж и присоединиться к тому, что они называют «забавой». Не думаю, что для этого надо отправляться в Париж. Они смогут позабавиться гораздо ближе.
— Неужели дела обстоят настолько плохо?
— Это назревало уже давно. Я благодарю Господа за то, что Он прибрал графа раньше, чем все началось.
— Ах, тетя Берта! — воскликнула я. — Что же теперь будет с нами?
— Подождем, посмотрим, — спокойно ответила она.
Она пошла за горячей водой, а я стояла, ожидая, и Тишина замка начала подавлять меня.
Это случилось вечером следующего дня. Тетя Берта оказалась права. Нас покинули все слуги, кроме нее и Жанны. Нам было страшно одиноко в огромном пустом замке, где над нами нависало ощущение грядущей опасности. Я не удивилась бы ничему.
Днем я несколько раз поднималась на дозорную башню и осматривала окрестности. Ничего — лишь мирные поля. Трудно было поверить в то, что где-то невдалеке происходят эти ужасные события. Я должна ехать в Англию, к детям, к Дикону. Мне следует взять с собой Лизетту… и тетю Берту; и Софи с Жанной, если они согласятся. Нельзя медлить. В этом я была уверена. Я должна поговорить с Лизеттой. Мы должны составить план.
Тишина была нарушена шумом во дворе. К нам прибыли посетители. Я сбегала вниз с чувством облегчения, хотя и не знала, чего следует ожидать. Возможно, явились как раз те, кто собирался причинить нам зло, но это, по крайней мере, прерывало невыносимое ожидание. Что-то наконец стало происходить.
Вновь откуда-то появилась Лизетта.
Приезжими оказались двое мужчин. Они были очень грязными, нечесаными. Один из них поддерживал другого, поскольку тому явно было трудно стоять на ногах. Оба были в ужасном состоянии.
— Кто?.. — начала я.
Тут один из них заговорил.
— Лотти… — произнес он.
Я подошла поближе и внимательно посмотрела на него.
— Лотти, — вновь произнес он. — Я… я вернулся домой.
Я узнавала голос, но не могла узнать человека.
— Арман?! — воскликнула я. Но нет, это грязное существо не могло быть Арманом.
— Мы проделали долгий путь… — пробормотал он.
— Ему нужен отдых… и уход, — сказал его товарищ, — Мы… нам обоим… Лизетта спросила:
— Вы бежали из тюрьмы?
— Нас освободили… Народ. Они штурмовали тюрьму.
— Бастилия! — воскликнула я. — Значит, именно там ты и был!
Я тут же поняла, что сейчас не время для объяснений. Арман и его товарищ нуждались в немедленной помощи. Ноги Армана кровоточили, и это причиняло ему огромную боль, так что он с трудом мог стоять. Впрочем, в любом случае в его состоянии любой стоял бы с трудом.
Мы с Лизеттой принялись помогать им, практичная тетя Берта пришла нам на помощь. Мы вымыли мужчин, раздели и уложили в постель.
— Одежду надо сразу же сжечь, — сказала тетя Берта, решив, что даже в такие времена не следует» пачкать замок.
Мы накормили мужчин, опасаясь при этом давать им пищу в большом количестве, так как было очевидно, что они долго голодали. Несмотря на огромную слабость, Арман желал поговорить с нами.
— В тот день я отправлялся на встречу, — сказал он. — Возле реки меня встретило подразделение королевских гвардейцев. Их капитан вручил мне ордер на арест, и я понял, что это происки герцога Орлеанского. Я работал на благо страны. Я не был изменником. Но они посадили меня в Бастилию. Бастилия! — его начало трясти, и он никак не мог справиться с дрожью.
Я настаивала на том, чтобы он замолчал, перестал говорить. Позже он несколько окрепнет и сможет рассказать нам все подробности. Мы нуждались в помощи. На наших руках были два больных мужчины, а мы могли присматривать за ними лишь втроем. Но в доме было еще два человека, и я решила, что они больше не имеют права уединяться в своей башне. По винтовой лестнице я поднялась к Софи.
Постучав в дверь, я вошла. Софи с Жанной сидели за столом и играли в карты.
— Нам нужна ваша помощь, — выкрикнула я. Софи холодно взглянула на меня.
— Уходи, — сказала она. Я воскликнула:
— Послушай, вернулся Арман. Ему удалось бежать из Бастилии.
— Арман мертв, — возразила Софи. — Арман убит.
— Пойди и убедись, — предложила я. — Арман здесь. Он не был убит. Кто-то предал его, и он получил ордер на арест. Он был заключен в Бастилию.
Софи побледнела, и карты выпали из ее рук.
— Это не правда, — сказала она. — Это не может быть правдой.
— Пойди и убедись сама. Ты обязана нам помочь. Ты не имеешь права сидеть здесь и играть в карты. Неужели ты вообще не понимаешь, что происходит? Нам нужна помощь. Все слуги покинули нас. У нас двое мужчин, которые умрут, если не обеспечить им должный уход. Они пришли сюда пешком из Парижа, они бежали из Бастилии.
Софи сказала:
— Пойдем, Жанна.
Она стояла возле кровати, глядя на своего брата.
— Арман, — прошептала она, — неужели это ты?
— Да, Софи, — ответил он. — Я твой брат Арман. Вот видишь, что может сделать с человеком Бастилия. Она упала на колени рядом с кроватью.
— Но почему? В чем они обвиняли тебя… тебя?..
— Когда есть ордер на арест, нет никакой необходимости в обвинении. Кто-то предал меня. Я вмешалась:
— Сейчас не время для разговоров. Для ухода за ними мне нужна помощь, Софи. Вы с Жанной должны помочь. У нас больше нет слуг. Все они ушли.
— Ушли? Почему?
— Думаю, — сухо ответила я, — они полагают, что грянула революция.
Софи работала не покладая рук, как и Жанна, и с их помощью мы сумели привести наших мужчин в относительный порядок. Из них в худшем состоянии был Арман. Его кожа была цвета грязной бумаги, а глаза совершенно тусклыми. Он потерял почти все волосы, его щеки глубоко ввалились. Годы, которые он провел в тюрьме, убили былого Армана, превратив его в дряхлого старика.
Его напарник, без которого Арман никогда бы не добрался, быстрее реагировал на лечение и, хотя оставался еще слабым, явно поправлялся, чего нельзя было сказать об Армане.
Он рассказал нам, что нашел Армана возле тюрьмы после того, как толпа штурмовала ее, и Арман объяснил, что ему необходимо попасть в Обинье. Ему самому было некуда податься, поэтому он помог Арману, и они вместе пересекли Париж. Он описал некоторые виденные ими сцены. Народ восстал. Повсюду собирались митинги, толпы формировались в банды, отправляясь громить лавки и нападая на всех, кого, судя по внешнему виду, стоило грабить, крича при этом: «Долой аристократов!»
Я не давала ему говорить слишком много, а Арману вообще запретила разговаривать. Беседы волновали их, а они были очень слабы.
Без помощи Жанны и Софи нам было бы не справиться. Тетя Берта прекрасно знала, как ухаживать за больными, к тому же она готовила на всех еду. Лизетта работала менее энергично, чем остальные, но действовала на нас успокаивающе, поскольку была в прекрасном настроении и утверждала, что со временем все образуется.
После появления Армана и его товарища я оставила все мысли об отъезде из Франции. Я была нужна здесь, к тому же я сомневалась, что при данной обстановке в стране мне удастся добраться до побережья.
В течение нескольких дней ничего не произошло.. Я уже стала надеяться, что нас оставят в покое. В Париже шло восстание. Там, по словам Лизетты, разгоралась революция, но здесь, если не обращать внимания на то, что нас покинули слуги, все пока еще выглядело мирно.
Лизетта предложила:
— Давай сходим в город. Выясним, что там происходит, и, быть может, купим какой-нибудь еды. Я согласилась, — что это неплохая идея.
— Лучше всего, если мы будем выглядеть как служанки, — сказала она. — Некоторые из них покидали нас в такой спешке, что оставили всю свою одежду. Мы сумеем что-нибудь подобрать для себя.
— Ты считаешь, что без этого нельзя обойтись?
— Осторожность не помешает. Увидев меня в подобранном мной платье, она рассмеялась.
— Это напоминает мне тот случай, когда мы отправились погадать к мадам Ружмон. Да, больше нет знатной дамы. Никакая не дочь графа, а простая служанка.
— Ну, и ты выглядишь точно так же.
— Так я являюсь всего-навсего племянницей домоуправительницы. Пошли.
Мы взяли в конюшне двух пони и оседлали их. Это было все, чем мы располагали. Слуги, покинувшие нас, забрали и наших лошадей. На окраине города мы стреножили пони и пошли дальше пешком.
Повсюду собирались толпы людей.
— Похоже, сегодня у них какой-то особый день, — с улыбкой сказала Лизетта.
В простых платьях мы прошли сквозь толпу, и если на нас и посматривали, то так, как посматривают мужчины на молодых и хорошеньких женщин.
— Похоже, что сегодня действительно происходит что-то необычное, — сказала я.
— Видимо, приедет кто-нибудь из Парижа, чтобы выступить перед ними. Смотри, вон там на площади сколотили помост.
— А не следует ли нам попытаться купить еду? — спросила я.
— А ты заметила, что большинство лавок забаррикадировано?
— Уверена, они не опасаются каких-то беспорядков.
— Графство Обинье больше не считается священным местом, Лотти.
Сказав это, она рассмеялась. Взглянув на нее, я заметила, что ее глаза горят от возбуждения.
Когда на трибуну начал взбираться какой-то человек, толпа притихла. Я уставилась на него. Я сразу же узнала его. Леон Бланшар!
— Но что… — начала я.
— Тихо, — шепнула Лизетта, — сейчас он будет выступать.
По толпе пробежал одобрительный ропот. Он поднял руку, и сразу наступила тишина. Тогда он начал говорить.
— Граждане, настал знаменательный день. День, в наступлении которого все мы были уверены, уже на пороге. Аристократы, правившие нами… жившие в роскоши, в то время как мы голодали… аристократы, которые в течение многих поколений делали из нас своих рабов… теперь побеждены. Теперь мы хозяева.
Раздались оглушительные вопли. Он вновь поднял руку, требуя внимания.
— Но дело еще не завершено, товарищи. Нам еще предстоит много работы. Мы должны изгнать их из гнездилищ роскоши и порока. Мы должны очистить эти гнездилища. Мы должны помнить — Господь даровал Францию народу. То, чем они пользовались в течение веков, теперь принадлежит нам… если мы заберем это. Всю жизнь вы жили в тени этих замков. Вы были рабами ваших хозяев. Они держали вас в состоянии голодных холопов, чтобы заставить трудиться на себя еще прилежней. Вы жили в постоянном страхе. Граждане, я говорю вам: все это кончилось. Настал ваш черед. Революция свершилась. Мы заберем себе их замки, их золото, их серебро, их пищу, их вино. Мы больше не будем питаться заплесневелым хлебом, платя за него заработанные кровью и потом жалкие су, которых частенько не хватало даже и на это. Мы последуем примеру доблестных граждан Парижа, продемонстрировавших нам, что именно надо делать. Граждане, это происходит по всей стране. Мы отправимся на замок д'Обинье. Мы заберем то, что принадлежит нам по праву.
Пока он говорил, меня вдруг осенило. Это был тот самый человек, которого мы с отцом видели много лет тому назад. Не удивительно, что мне сразу показалось, будто я его знаю. Я не сразу узнала его, поскольку во время первой нашей встречи Леон Бланшар был одет как крестьянин, как, впрочем, и теперь. Он носил темный парик, несколько изменявший его внешность. Он совсем не был похож на того джентльмена, который явился к нам, предложив свои услуги в качестве наставника мальчиков. Но это был тот же самый человек. Дикон был прав. Этот человек был агитатором на службе герцога Орлеанского, который планировал революцию, чтобы занять престол. Как и предполагал Дикон, Бланшар был орлеанистом. Им же оказался и герцог Суасон, приехавший в свое время в Обинье, чтобы выяснить подробности о деятельности Армана. В результате Арман получил lettre de cachet… об этом, несомненно, позаботились в высших сферах герцоги Орлеанский и Суасон.
— Это чудовищно, — сказала я.
— Помалкивай! — предупреждающе бросила Лизетта.
Я взглянула на нее. Она, как зачарованная, пожирала глазами Леона Бланшара.
Я шепнула:
— Нам нужно немедленно возвращаться. Мы должны предупредить их…
— Готовы ли вы, граждане? — спросил Бланшар, и раздался ответный рев толпы.
— В полном порядке мы соберемся здесь с наступлением сумерек. Эти обязанности лучше всего выполнять ночью.
Мне показалось, что я задыхаюсь. Мне хотелось кричать: «Этот человек изменник. Мой отец был добр к своим слугам. Наши слуги жили прекрасно. Как вы смеете говорить, что мы морили их голодом! Мой отец всегда заботился об их благосостоянии. Никогда в жизни они не видели заплесневелого хлеба. А Леон Бланшар, злобный предатель, каким он и является на самом деле, — жил с нами… как член семьи, обманывая нас, разыгрывая роль наставника».
Как же мы были обмануты. Дикон был прав. Если бы мы только тогда послушались Дикона! Лизетта схватила меня за руку.
— Поосторожней, — прошипела она. — Не открывай свой рот. Пошли. Давай выбираться отсюда.
Она чуть ли не силой вытащила меня из толпы. Отыскав наших пони, мы отправились в замок, — Значит, этот подлец с самого начала был изменником, — сказала я.
— Это зависит от того, кого считать изменником, — заметила Лизетта. — Он стремился к своей цели.
— А целью была революция! Что мы будем делать? Покинем замок?
— А куда бы мы отправились?
— Так ты думаешь, что нам следует дожидаться, пока они придут?
— Но ведь толпа тебе ничем не навредила, правда? — Я взглянула на свое простое платье. — Нет, — продолжала она, — ты выглядишь как обычная служанка… женщина из хорошего сословия.
— Если они захватят замок… — начала я. И опять она пожала плечами, как обычно.
— Лизетта, — продолжала я, — что происходит с тобой? Похоже, тебя все это не волнует.
Мы въехали в замок. Там все было спокойно. Я вспомнила толпу, слушавшую изменника Бланшара, и задумалась — увижу ли я эту картину вновь.
Я сказала:
— Ну что же мы будем делать? Мы должны предупредить Софи и Жанну.
— Зачем?
— И тетю Берту… — продолжала я.
— Она будет в безопасности. В конце концов, она всего лишь прислуга.
Лизетта пошла за мной в мою спальню.
Я спросила:
— Лизетта, ты знала, что Леон Бланшар собирается быть сегодня здесь?
Она загадочно улыбнулась мне.
— Тебя всегда было так легко обмануть, Лотти, — сказала она.
— Что ты имеешь в виду?
— Леон послал мне весточку. Мы с ним большие друзья… близкие друзья. Видишь ли, у нас с ним много общего.
— Ты… и Леон Бланшар!
Она кивнула, улыбаясь.
— Я познакомилась с ним в те жуткие годы, которые мне пришлось провести на ферме. Он привез меня сюда.
Я закрыла глаза. Теперь многое прояснялось. Я припомнила слугу, который сопровождал ее, и то странное чувство, что я его уже видела, которое охватило меня тогда.
— Что все это значит, Лизетта? — спросила я. — Ты чего-то недоговариваешь. Что произошло с тобой? Ты стала другой.
— Я не стала другой, — сказала она, — я всегда была такой.
— Сейчас ты смотришь на меня так, словно ненавидишь меня.
— В определенном смысле это так и есть, — задумчиво произнесла она. — И при всем при этом я люблю тебя. Я не понимаю своих чувств к тебе. Я всегда любила бывать с тобой. Нам всегда было так интересно вместе… — она рассмеялась. — Эта самая гадалка… Да, можно сказать, что тогда все и началось.
— Лизетта, — сказала я, — ты понимаешь, что этот ужасный человек со всей этой толпой в сумерках выступит на замок?
— И что ты ждешь от меня, Лотти?
— Возможно, нам следует бежать, спрятаться…
— Кому? Тебе, Софи и Жанне. А что будет с этими больными мужчинами? Не думаю, что они очень уж заинтересуют толпу. Они похожи на пугала. Жанне и тете Берте нечего бояться. Слугам вообще нечего бояться.
— Я решила, что мы не можем уйти, бросив мужчин.
— Значит, мы остаемся.
— Лизетта, похоже, что ты… довольна.
— Хочешь, я расскажу тебе кое-что? Мне уже давно и не один раз хотелось сделать это. Все это началось давным-давно. Мы ведь сестры, Лотти… ты… я… и Софи. Единственная разница между нами в том, что меня, в отличие от тебя, так и не признали.
— Сестры! Это не правда, Лизетта.
— Ты в этом сомневаешься? Я всегда знала об этом. Нашего отца я помню с раннего детства. Почему бы он привез меня сюда, если бы это было не так?
— Он рассказал мне, кто ты на самом деле, Лизетта.
— Рассказал тебе!
— Да. Ты не его дочь. Он первый раз увидел тебя, когда тебе было три или четыре года.
— Это ложь.
— Зачем ему лгать мне? Если бы ты была его дочерью, он бы признал тебя.
— Он не сделал этого, поскольку моя мать была бедная женщина… в отличие от твоей матери… жившей в большом поместье… такого же благородного происхождения, как и он сам… почти… и он женился на ней.
— Я знаю, что произошло, Лизетта, потому что он рассказал мне. Твоя мать действительно была его любовницей, но уже после твоего рождения; Впервые он увидел тебя случайно, во время, одного из своих посещений. Когда твоя мать умирала, она послала за своей сестрой Бертой и попросила ее позаботиться о тебе. И вот тогда граф нанял тетю Берту в качестве домоуправительницы и позволил тебе жить здесь и получить образование вместе с нами — он сделал это в память твоей матери.
— Ложь! — воскликнула она. — Это он выдумал. Он не хотел признавать меня дочерью потому, что моя мать была всего лишь швеей.
Я покачала головой.
— Да, — продолжала она. — Он рассказал тебе всю эту ложь, поскольку хотел оправдаться. Ко мне никогда не относились как к равной, правда? Я всегда считалась племянницей домоуправительницы. Я хотела, чтобы меня признали. А кто бы не хотел? А потом… появился Шарль.
— Ты имеешь в виду Шарля, моего мужа?
— Да, Шарля. Он был занятным человеком, правда? Но какого же дурака он свалял, отправившись в Америку. До этой катастрофы на площади Людовика XV он собирался жениться на Софи. Я думала, что когда мой отец узнает, что у меня будет ребенок, он устроит брак с Шарлем.
— Ребенок…
— Не будь такой наивной, Лотти. Шарль увидел нас обеих у этой самой гадалки, ведь верно? Он всегда говорил, что мы обе понравились ему и что он не знал, кого из нас предпочесть. Он водил меня в те самые комнаты, которые мадам Ружмон предоставляла господам с их подружками. Я была рада, узнав, что у меня будет ребенок. Я была достаточно глупа, чтобы решить, что теперь все изменится, что мой отец признает меня и что Шарль женится на мне. Но что же они сотворили со мной? Они заставили тетю Берту увезти меня и подыскать в мужья какого-то мужлана-фермера. Я никогда не забуду этого и не прощу. После этого я возненавидела графа и все, что было связано с ним.
Я была так потрясена, что смогла лишь пробормотать:
— И все-таки ты хотела более всего быть связанной именно с ним!
— Я говорю тебе, что ненавидела его. Я познакомилась с Леоном, когда он выступал в городке, расположенном поблизости от нас. Мы подружились. Мой муж погиб, когда толпа под предводительством Леона подожгла его хозяйство…
— Значит, это сделал… Леон! Она пожала плечами и улыбнулась той самой улыбкой, которая теперь начала вызывать во мне страх.
— Ты действительно очень наивна, Лотти. Ты поступила бы гораздо разумней, если бы вышла замуж за своего Дикона, когда у тебя была такая возможность. Он создавал нам трудности. Он был слишком умен, не так ли? Но теперь он далеко отсюда.
Я медленно произнесла:
— Значит, Бланшар был тем самым человеком, которого ты назвала слугой своих соседей.
Я вспомнила случай возле конюшни, когда мне показалось, что уже где-то его видела. Значит, тогда я не ошиблась.
— Конечно. Леон решил, что я могу оказаться очень полезна в замке. Кроме того, замок стал домом для меня и для сына твоего мужа. Любопытно, что ты не заметила, как они похожи. Я-то это видела. Каждый день он напоминал мне о Шарле. Но тебе это и в голову не приходило, моя дорогая наивная сестрица.
— Запомни, что ты мне не сестра. Лизетта, как ты могла лгать нам… все эти годы? Как ты могла притворяться?
Она сморщила брови, как бы пытаясь что-то припомнить, а затем сказала:
— Не знаю. Временами я так любила тебя, а временами думала, сколько ты имеешь всего, что мы с тобой сестры, и как это нечестно. Тогда я тебя ненавидела. А потом я забывала об этом и опять любила тебя. Ну, сейчас это все неважно.
— И ты знала о том, что Арман в Бастилии?
— Леон не рассказывал мне всего… только то, что мне было необходимо знать. Но кое-что я предполагала и не жалела Армана. Он заслужил. Он всегда смотрел на меня свысока — всегда был недоступным и могущественным виконтом. Забавно было думать о том, что он сидит в тюрьме.
— Как ты можешь так говорить!
— Спокойно, — сказала Лизетта. — Если бы тебя унижали так, как меня, ты рассуждала бы так же.
— И Леон Бланшар сообщил тебе о том, что собирается быть сегодня в городе? Она кивнула.
— Я хотела, чтобы ты увидела и послушала его. Я хотела, чтобы ты знала, как именно обстоят дела. Мне давно не терпелось рассказать тебе обо всем. Я хотела, чтобы ты знала, что я твоя сестра.
В комнату вошла тетя Берта.
— У нас почти не осталось продуктов. Я сварила немного супа. Что случилось? Я ответила:
— Мы ездили в город. Там выступал Леон Бланшар с призывами к революции. Они собираются напасть на наш замок.
Тетя Берта побледнела.
— О Боже, — пробормотала она. Лизетта вмешалась:
— Лотти плела здесь всякую чушь. Она сказала, что я вовсе не дочь графа. Как будто я не знаю, как обстояли дела. Она говорит, что граф впервые увидел меня, когда мне было три или четыре года. Ведь это же не правда, верно? Это не правда?
Пристально посмотрев на Лизетту, тетя Берта проговорила:
— Граф взял тебя в дом, поскольку был добрым и благородным господином. Мы с тобой ему очень многим обязаны. Но он не был твоим отцом. Твой отец был сыном торговца и работал в лавке отца. Твоя мать рассказала мне об этом незадолго до твоего рождения, когда я приехала в Париж, пытаясь убедить ее вернуться домой. Конечно, она не могла этого сделать, так как собиралась рожать. Я помогала ей во время родов. Она не хотела бросать тебя и пыталась заработать на жизнь шитьем. Ей не удавалось свести концы с концами, и она начала заводить себе дружков, которые помогали ей оплачивать жилье и пищу для ребенка.
— Ты хочешь сказать, что она была… проституткой!
— Нет, нет! — с жаром воскликнула тетя Берта. — У нее всего лишь были дружки, которые ей нравились… и они помогали ей, поскольку сами этого хотели. Граф был одним из них. Когда она поняла, что умирает, то она попросила меня приехать. Она хотела, чтобы я о тебе заботилась. В то время, когда я была у нее, зашел граф. Он был озабочен состоянием твоей матери и завел со мной разговор о будущем. Граф рассказал мне, что во время одного из посещений ему удалось выяснить, что она прячет у себя маленькую девочку. Он был очень тронут этим и решил, что твоя мать — отважная женщина. Когда она умерла, он предложил мне должность домоуправительницы в замке и позволил мне взять с собой тебя.
— Ложь! — воскликнула Лизетта. — Все это ложь!
— Это правда, — сказала тетя Берта. — Клянусь именем Пресвятой Девы Марии.
Было похоже на то, что Лизетта сейчас разрыдается. Я понимала, что в данный момент рушатся мечты всей ее жизни.
Она продолжала кричать:
— Все это ложь… ложь! Открылась дверь, и вошла Софи.
— В чем дело? — спросила она. — Я услышала крики из комнаты Армана.
— Софи, — сказала я, — мы в опасности. С наступлением темноты в замок явится толпа. Их предводитель — Леон Бланшар.
— Леон!..
Я мягко сказала:
— Подозрения Дикона оказались справедливыми. Леон Бланшар никогда не был учителем. Он находился здесь, чтобы шпионить в пользу орлеанистов. Герцог Суасон тоже принадлежал к ним. Мы только что слышали, как он подстрекал толпу, чтобы она отправилась в замок. Когда он явится сюда, ты убедишься во всем своими глазами.
— Леон? — ошеломленно повторяла она.
— Ах, Софи, — сказала я, — вокруг сплошной обман. По всей Франции творятся ужасные вещи. Как мы теперь можем знать, кто за нас, а кто против?
— Я не верю в то, что Леон.
— начала она, а Лизетта истерически расхохоталась.
— Тогда я расскажу тебе, — сказала она. — Леон привез меня к Лотти. Он был моим любовником до этого, был любовником пока мы жили здесь… и остается им. Видишь ли, хотя твой отец и признал тебя своей дочерью, не все происходило так, как вы хотели. Леон, который был тебе нужен, был моим любовником. Шарль, Лотти, был моим любовником. В спальне он не очень-то разбирался, признал меня отец своей дочерью или нет. Но я все равно являюсь дочерью графа. Они пытаются доказать мне, что это не так, но это так, уверяю вас. Это так. Я благородного происхождения. Такого же благородного, как и вы. У нас у всех один отец… и неважно, что по этому поводу говорят.
Софи беспомощно смотрела на меня. Я подошла к ней и нежно обняла ее.
— Ведь правда же, — сказала она, — что Леон обращал на меня внимание? Ну, немножко…
— Он был здесь с миссией, — сказала я.
— Но он же был все время любовником Лизетты. Он просто притворялся…
— Иногда люди притворяются. Мы все были обмануты.
— А я проклинала тебя. Я проклинала тебя за то, что ты распускаешь о нем слухи… лживые слухи. Я говорила, что твой любовник убил Армана ради того, чтобы ты могла завладеть богатством моего отца. Я говорила все это, Лотти, и я пыталась верить в это, но, мне кажется, что-то внутри меня не позволяло верить в это. На самом деле я в это не верила. Возможно, я всегда понимала, что Леон не мог обратить на меня внимание. То же самое было и с Шарлем. Когда я нашла в его комнате тот цветок, я начала ненавидеть тебя.
— Я там никогда не была. Я потеряла цветок, который он купил для меня. Цветок, который ты нашла, не принадлежал мне.
— Что там такое насчет цветка? — спросила Лизетта. Я повернулась к ней.
— Какая тебе разница? Все это было давным-давно. Шарль как-то раз купил мне на улице цветок, а Софи нашла такой же у него в спальне.
— Красный пион, — сказала Лизетта. И опять она расхохоталась. В этом смехе явно проскальзывали истерические нотки. — Это я оставила там цветок, Софи. Я уронила его в комнате Шарля. Я позаимствовала его у Лотти, поскольку он подходил к моему платью, я помню это. А потом я про него забыла. В конце концов, это был всего лишь искусственный цветок. Вот тебе, Софи, доказательство того, что он был моим любовником. Знай, что у меня от него ребенок. Да, Луи-Шарль — его сын.
— Прекрати, Лизетта, — воскликнула я, — прекрати!
— А почему я должна прекратить? Настал момент истины. Давайте лучше прекратим обманывать самих себя. Давайте продемонстрируем, кто мы на самом деле.
Слезы хлынули по щекам Софи, насквозь промочив ее капюшон. Я обняла ее, и она прижалась ко мне.
— Прости, Лотти, — сказала она, — прости… Я ответила:
— Когда люди знают правду, они понимают. Здесь нечего прощать, Софи. — Я поцеловала ее в изуродованную щеку. — Дорогая Софи, — сказала я. — Я рада тому, что мы вновь стали сестрами.
Лизетта и тетя Берта смотрели на нас. Практичный ум тети Берта, видимо, пытался сообразить, что нам сейчас следует делать. Лизетта, похоже, все еще была ошеломлена.
— Вам действительно следует уходить отсюда, — сказала тетя Берта. — Возможно, нам всем надо это сделать. Но вам наверняка, мадам Лотти.
— А что будет с мужчинами? — возразила я.
— Их нельзя беспокоить.
— Я остаюсь здесь, — сказала я. Тетя Берта покачала головой, а Лизетта успокоила ее:
— Нам с тобой нечего бояться, тетя Берта. Ты служанка, и хотя я аристократка, Леон Бланшар — мой друг. Он обеспечит мою безопасность.
— Замолчи! — воскликнула тетя Берта. — Она покачала головой и повернулась, бормоча:
— Что же делать? Что же можно сделать?
— Ничего, — ответила я. — Просто ждать.


Мы ждали всю вторую половину дня. Стояла жара. Мне казалось, что я вижу все с какой-то особой ясностью. Возможно, именно так и чувствуют себя люди, смотрящие смерти в лицо. Я уже видела толпу, перед которой выступал Леон Бланшар, и могла представить себе этих людей, идущих на замок с кровожадным блеском в глазах. Я подумала о своей матери, выходившей из магазина и попавшей в самую гущу такой толпы. Я вновь представила себе, как уже бывало, карету, увидела перепуганных лошадей. Что она чувствовала в эти ужасные последние секунды? Я немало слышала о насилиях, захлестывающих целые города, и знала, что человеческая жизнь ничего не значит для этих людей. Будучи дочерью графа д'Обинье, я была их врагом. Мне рассказывали, как они повесили на фонарном столбе торговца, потому что решили, что именно он взвинчивал цены на хлеб.
Мне никогда не доводилось встречаться лицом к лицу со смертью, но я знала, что этот момент приближается. Я ощущала странную легкость в голове, отстраненность от всего. Страх, конечно, присутствовал, но это не был страх перед смертью, а лишь перед тем, что ей предшествует. Теперь я понимала, что чувствуют в тюремных камерах люди накануне казни.
Я посмотрела на остальных. Чувствовали ли они то же самое? Арман был слишком слаб. Он и без того уже слишком много страдал. Его товарищ находился почти в таком же состоянии. Софи? Я не думала, что все это слишком волнует ее. Жизнь не имела для нее особой ценности, хотя с момента возвращения Армана она несколько изменилась.
Лизетта? Лизетту я не могла понять. Все эти годы, в течение которых я считала ее своей лучшей подругой, она лелеяла ненависть ко мне. Я не смогу забыть торжествующее выражение в ее глазах, когда она прикидывала, каким именно образом можно посильнее ранить меня. Я не могла поверить, что все эти годы она и в самом деле ненавидела меня за то, что я была признана дочерью графа, а она считала себя тоже имеющей право на эту привилегию.
Но что вообще я знала о Лизетте? Что я знала о ком-либо, даже о самой себе? Люди сотканы из противоречий, и если кто-то всю жизнь терзается завистью, это должно наложить на него отпечаток. Да, менее всего я понимала Лизетту. Почему ее так волновал вопрос собственного происхождения? Она стояла на стороне революционеров. Она ненавидела аристократов и тем не менее настаивала, что она одна из них.
Мое внимание привлекло жужжание пчелы, бьющейся о стекло. Я подумала, как чудесно все-таки видеть живые создания, смотреть в синее небо, слышать мягкое журчание воды во рву. Все это я считала само собой разумеющимся, пока меня не поразила мысль, что, возможно, уже очень скоро я перестану видеть и слышать.
Тетя Берта сказала, что, по ее мнению, всем нам надо держаться вместе. Она бы перенесла мужчин в мою спальню, если мы ей поможем. Пусть, пока мы пребываем в ожидании, они лежат в моей постели.
Я согласилась, и с помощью Софи и Жанны мы перенесли мужчин.
Выглядели они очень плохо.
Я сообщила Арману о происходящем. Он понял меня, кивнул и сказал:
— Вам надо бежать. Вы не должны оставаться здесь. Оставьте нас.
— Нам просто некуда бежать, Арман, — возразила я. — И в любом случае мы не оставим тебя.
— Да, — подтвердила Софи. — Мы тебя не бросим. Арман разволновался.
— Вы обязаны это сделать! — воскликнул он. — Я знаю, что такое толпа. Тот день в Париже. А вы и понятия не имеете, на что они становятся способны. Они перестают быть нормальными мужчинами и женщинами. Они превращаются в диких животных…
Я сказала:
— Арман, мы не собираемся бросать тебя.
— Вы… — настаивал он, — вам следует уходить. Прислуга может оставаться. Они, наверное, будут в безопасности.
— Лежи, — скомандовала я. — Отдыхай, пока это еще возможно. Слуги уже и так ушли, а мы остаемся.
Долго тянулся этот день.
Софи сидела у моих ног на скамеечке. Жанна примостилась поближе к ней. Я понимала, что до тех пор, пока они обе живы, Жанна не оставит ее.
Я сказала:
— Софи, у тебя чудесная подруга — Жанна. Ты когда-нибудь думала о том, как тебе повезло, что у тебя есть она?
Она кивнула.
— Она любит тебя, — продолжала я.
— Да, она любит меня. Все остальные…
— Со всем этим покончено. Они никогда не были верными хоть кому-то. Шарль был неверен мне, а Леон Бланшар верен лишь целям, которые он преследует.
— Они ведь схватят нас, Лотти… Тебя, меня и Армана — из-за нашего отца.
Прислушивавшаяся к разговору Лизетта сказала:
— Они схватят и меня, но я буду в безопасности, поскольку Леон не позволит им причинить мне вред. Софи вздрогнула, а Жанна прошептала:
— Я никогда не допущу, чтобы они причинили вам вред, мадемуазель Софи.
Воцарилось долгое молчание. Мы все внимательно прислушивались Должно быть, все мы думали о том, что они могут и не дожидаться вечера.
— Как мне хотелось бы все вернуть назад, — произнесла Софи. — Я бы поступила по-другому. Я бы могла сказать, что потеряла все, — она прикоснулась к той стороне лица, которая была прикрыта чепцом, — но вот это помогло мне понять, насколько мне повезло с Жанной.
Жанна сказала:
— Не нужно, мое сокровище. Не расстраивайся. Когда ты плачешь, это вредно для лица.
Мы вновь погрузились в молчание, и я предалась размышлениям: если бы можно было все это предвидеть, если бы можно было все начать сначала… я бы действовала совсем по-другому. Я видела лицо Сабрины. «Не уезжай, — просила она, — подожди возвращения Дикона». Мне на самом деле следовало подождать Дикона. Мысли о нем не покидали меня, как бы я ни пыталась от них избавиться. Но что было пользы думать о нем сейчас? Это значило лишь вновь и вновь упрекать себя за собственную глупость.
Мне следовало выйти за него замуж. Бог свидетель, я хотела этого. Я должна была действовать, пока была такая возможность. Мне следовало забыть все свои сомнения… мою решимость не соглашаться ни на что, кроме идеала.
Если бы я могла сейчас обратиться к нему… если бы я могла излить ему свои мысли о коварстве Лизетты, о неверности Шарля, о смерти… если бы я могла забыть все эти потраченные впустую годы… но теперь было слишком поздно.
— Слишком поздно, — прошептала Софи. Я положила ей руку на плечо, а она прижалась к моему колену.
— Но теперь мы все знаем. Я рада, что нам дали время понять и простить друг друга, — сказала я. Вскоре стемнеет. Час грозы близился. Лизетта вышла и не возвращалась до наступления темноты. Увидев ее, я ахнула. На ней было одно из моих платьев — то самое, которое не так давно я сшила специально для бала. Одно из самых изысканных моих платьев: юбка из бархата цвета спелой сливы и лиф из шифона такого же цвета, но более светлого оттенка; тугой корсаж был украшен жемчугом. На ее шее красовалось бриллиантовое колье, подаренное графом моей матери в день свадьбы и ставшее теперь моим.
— Лизетта! — воскликнула я.
— Ты сошла с ума? — спросила тетя Берта. Лизетта рассмеялась.
— Я должна была иметь все это, — ответила она. — Я имею на них такое же право, как и Лотти, и даже больше, поскольку я старше. Мой отец дурно относился ко мне, но теперь он уже умер.
— Лизетта, — сказала я, — когда толпа увидит тебя в таком виде, как ты думаешь, что она с тобой сделает?
— А я им скажу: «Да, я аристократка, но всегда стояла за народ и боролась рука об руку с Леоном Бланшаром. Спросите его сами. Он подтвердит, что я говорю правду». И тогда мне никто не навредит — Ты глупая девчонка! — воскликнула тетя Берта. Лизетта покачала головой и рассмеялась. Она подошла ко мне поближе, остановилась, уперев руки в бедра, насмешливо посматривая на меня, и я подумала: эта навязчивая идея действительно свела ее с ума.
— Мне всегда хотелось носить это платье, — сказала она, — а это колье очень подходит к нему. Теперь они принадлежат мне. Здесь все принадлежит мне. Это мое право, и Леон сделает все, чтобы я смогла им воспользоваться.
Я отвернулась от нее, так как не могла видеть выражение ее глаз. Я подумала: «Лизетта на самом деле сошла с ума».


Они приближались. В отдалении слышались крики. Я подошла к окну. Странный свет разливался вокруг. Он исходил от факелов, которые несла толпа.
Я услышала голоса, скандирующие: «На замок! Долой аристократов! На фонарь!»
Я подумала о трупе купца, болтающемся на фонарном столбе, и мне стало дурно от страха.
Они подходили все ближе и ближе.
Тетя Берта сказала:
— Подъемный мост мог бы остановить их.
— Ненадолго, — ответила я. Мы испуганно переглянулись, и в этот момент Лизетта выскользнула из комнаты.
— Куда она пошла? — спросила. Софи.
— Снять с себя все эти роскошные тряпки, если у нее осталась хоть капелька здравого смысла, — предположила тетя Берта.
Я сказала:
— Я разыщу ее. Я хочу поговорить с ней.
Я нашла ее, поднявшись по винтовой лестнице на башню. Лизетта стояла на краю-крепостной стены. Свет факелов бросал колеблющиеся отсветы на стены, поскольку толпа была уже совсем близко… уже в воротах замка.
Лизетта все еще стояла на стене. Выглядела она величественно, бриллианты сверкали на ее шее.
Толпа, увидев ее, издала рев.
— Лизетта, — позвала я ее, — спускайся вниз, спускайся вниз.
Она подняла руку, и наступила относительная тишина. Она крикнула толпе: «Я дочь графа д'Обинье… аристократка по происхождению».
Толпа начала орать: «Долой аристократов! На фонарь!»
Ей удалось перекричать шум, и они, поутихнув, начали прислушиваться.
— Но я работала во имя ваших целей. Леон Бланшар — мой друг, и он может подтвердить это. Я работала на вас, мои друзья, против господ, против тех, кто неимоверно взвинтил цены на хлеб, против тех, чья расточительность разорила Францию. Я докажу вам, что я ваш друг. Я спущу подъемный мост, и вы сможете войти в замок.
Раздался гром аплодисментов.
Она проскользнула мимо меня. Я подумала, не стоит ли остановить ее. Она впустит их, но какое это имеет значение? В любом случае подъемный мост не задержал бы их надолго.
Она спасет себя ценой жизней Софи и моей. Финальный акт ненависти.
Я вернулась в свою комнату. Все находились там в ожидании. Ждать оставалось недолго. Вскоре толпа ворвется в замок.
Жанна сделала странную вещь. Она развязала капюшон Софи и сняла его, выставив напоказ ужасные рубцы и шрамы.
— Поверь мне, — шепнула она Софи, онемевшей от изумления, — я хорошо знаю этих людей. Я думаю, так будет лучше. Поверь мне.
Я слышала грубый смех, грохот падающей мебели. Толпа уже находилась в замке.
К нам присоединилась Лизетта. В ее глазах светился триумф.
— Они пришли, — сказала она.
Дверь резко распахнулась. Это был ужасный момент — тот самый, которого все мы ждали. Они были здесь.
В эти жуткие секунды я с удивлением узнала знакомые лица среди тех, кто ворвался в комнату. Трое лавочников, вполне приличных людей, кого я никак не ожидала видеть в беснующейся толпе. Должно быть, безумие толпы было заразительным.
Вперед выступила Лизетта.
— Я дочь графа, — снова сказала она. — Я аристократка по рождению, но я всегда работала на вас и на дело революции.
Какой-то мужчина уставился на бриллиантовое колье. Я решила, что сейчас он сорвет его. В это время один из лавочников грубо оттолкнул его в сторону.
— Поосторожней, — прорычал он. В нем чувствовалась властность, и я ощутила некоторое облегчение. Я почувствовала, что этому человеку не совсем нравится происходящее. Мне даже показалось, что он имеет определенное влияние на этих людей, и, возможно, в его силах сдержать наиболее кровожадных из них.
Его слова, определенно, оказали некоторое воздействие, поскольку ворвавшиеся в комнату на некоторое время потеряли к нам интерес и начали рассматривать обстановку в комнате. Они посмотрели на лежащих в постели мужчин. И Арман, и его товарищ относились к происходящему вокруг с полным безразличием.
— Кто они? — спросил один из ворвавшихся.
— В любом случае они полумертвые, — ответил другой. Жанна и тетя Берта без страха смотрели на них.
— Мы всего лишь служанки. Мы не аристократы, — сказала тетя Берта. — Мы вам не нужны.
Жанна обняла Софи, и я заметила, как мужчины уставились на ее изуродованное лицо.
Один из них попытался обнять Лизетту.
— Убери свои лапы, — высокомерно бросила она.
— Да, относись с почтением к их светлости, — с иронией заметил один.
— Я дочь графа, — произнесла Лизетта, — но я с вами. Я работала с месье Леоном Бланшаром.
— Теперь, когда это стало выгодным, они все оказались на нашей стороне, — сказал кто-то из пришедших. — Теперь, конечно, совсем другое дело.
Они начали выталкивать Лизетту из комнаты. Повернувшись, она указала на меня:
— Вот она — признанная дочь графа! — воскликнула она.
— Да, — подтвердил один из толпы, — я ее знаю. Я видел ее вместе с графом. Не обращайте внимания на то, как она одета. Это для того, чтобы обмануть нас.
Только сейчас я осознала, что на мне все то же платье служанки, которое я надела с утра, и поняла, какой контраст я должна представлять в сравнении с Лизеттой в ее роскошном наряде.
Мужчины, находившиеся в комнате, переглядывались, недоуменно пожимая плечами. Затем, решившись, они вместе со мной и Лизеттой вышли из комнаты.
То, что случилось потом, до сих пор изумляет меня.
Я хорошо помню, как нас тащили сквозь толпу. Я хорошо помню возмущение народа, направленное главным образом против Лизетты. Насколько все-таки глупо поступила она, переодевшись вот таким образом.
Свет факелов, темные, сверкающие ненавистью глаза, грязные, крепко сжатые кулаки, тянувшиеся к моему лицу, боль в запястье, за которое меня кто-то тянул, момент, когда кто-то нанес мне пощечину… все эти сцены из ночного кошмара вновь и вновь возникали в моей памяти, преследуя меня всю мою последующую жизнь.
Нас втолкнули в фургон, в который были запряжены грязные невзрачные лошадки.
Вот так, проехав сквозь толпу, мы направились в город.


Наступила самая странная в моей жизни ночь. Нас вывели из фургона возле мэрии и провели в небольшую комнату на втором этаже, окна которой выходили на улицу.
Нам повезло, поскольку в это время народ еще не понимал, какая огромная власть оказалась у него в руках. Революция, назревавшая так давно, только что разразилась, и среди тех, кто доставил нас в мэрию, были люди, которые еще совсем недавно считались респектабельными жителями города… лавочники и подобные им. Они сами не знали, что им следует предпринимать. До них дошли известия, что в Париже бушует восстание, но пока еще они задумывались над тем, что произойдет с ними, если восстание будет подавлено и аристократы вновь придут к власти.
Толпа предпочла бы повесить нас на ближайшем фонарном столбе, но нашлись люди, советовавшие сохранять определенную сдержанность. Сам мэр ни в чем не был уверен. В течение столетий семейства Обинье управляло этой округой. Шли первые дни революции, и никто не мог быть уверенным, что королевская власть пала. Люди еще не привыкли к новым порядкам. А наиболее трезвые из городских мужей очень боялись возмездия.
Толпа, окружившая мэрию, требовала нашей выдачи. Они хотели видеть нас болтающимися на фонарных столбах.
Я думала о том, что сейчас происходит в замке.
Находились ли они сейчас в безопасности? Армана с его другом узнать было невозможно; быть может, бедную Софи спасло ее лицо. Это восстание было направлено против тех, кто обладал желанным для толпы. Никому не нужны были эти полуживые мужчины или жалкая изуродованная Софи. Им невозможно было завидовать. Совсем по-другому обстояли дела с Лизеттой и мной. Они не поверили Лизетте. Она очень сильно просчиталась, и если бы она не так спешила доказать себе свое аристократическое происхождение, то понимала бы, сколь опасна была теперь ее позиция.
В комнате не было стульев, поэтому мы легли на полу.
— Как мне хочется, чтобы эти мерзавцы прекратили орать, — сказала Лизетта.
— Ты слишком глупо вела себя, — отозвалась я. — В этом не было никакой необходимости. Ты могла бы сейчас спокойно находиться в замке.
— Я являюсь тем, кем я являюсь, и согласна мириться с последствиями этого.
— Бедная Лизетта, почему это тебя так беспокоит?
— Разумеется, беспокоит. Я была одной из вас. То, что я оставалась непризнанной, ничего не меняет. Леон спасет меня, вот увидишь, и кое-кому придется ответить за то, как они обращались со мной.
Я не ответила. Мне было нечего сказать. Лизетту больше волновали проблемы ее рождения, чем вопрос, останется ли она в живых, ибо она была готова рискнуть жизнью ради того, чтобы убедить себе в благородстве собственного происхождения.
Теперь я ясно видела, как это становилось у нее навязчивой идеей, как она поверила в нее, вероятно, в течение всех этих лет, заставляла себя верить. Она позволила своим претензиям вырасти до таких размеров, что они стали для нее самым важным в жизни. И теперь она не могла смириться с тем, что это оказалось не правдой. Она была обязана продолжать верить… даже ценой собственной жизни.
Шум снаружи, похоже, немножко поутих. Я встала и выглянула в окно. Мне пришлось мгновенно отступить. Они все еще стояли там, ожидая нашей выдачи.
— Лизетта, — сказала я, — скажи им правду. Возможно, они поверят тебе. Это безумие — продолжать настаивать, что ты аристократка, и гордиться этим. Ты говоришь им, что ты их враг. Они ненавидят нас. Неужели ты этого не понимаешь? Они ненавидят нас за то, что мы обладаем тем, что они всегда хотели иметь. Разве ты не понимаешь этого?
— Понимаю, — ответила она, — понимаю, но это ничего не меняет.
— Я никогда не забуду, как они смотрели на Софи и Армана. На истинных аристократов… законнорожденных аристократов… в отличие от нас, Лизетта… бастардов. Но забрали именно нас. Почему? Потому что мы молодые, здоровые, потому что они завидуют нам. Эта революция построена на зависти. Неужели ты считаешь, что ее цель — сделать Францию лучше, сделать ее более счастливой страной? Нет. Все не так. И я очень ясно поняла это сегодня. Те, кто ничего не имел, хотят забрать богатства у тех, кто ими владел, и присвоить их себе. Получив все это, они станут такими же эгоистичными и равнодушными к судьбам других, как и их предшественники-богачи. Они сеют разрушения не ради лучшего будущего. Они просто хотят сделать так, чтобы неимущие стали имущими, а имущие нищими.
Лизетта молчала, и я продолжила:
— Разве не так обстоят дела и с тобой, Лизетта? Истинной дочерью революции? Ты постоянно завидовала, признайся. Ты позволила зависти пропитать всю твою жизнь. Ты выстроила картину, с самого начала опирающуюся на фальшивые посылки. Теперь я ясно вижу, как все это произошло. Это естественный вывод. Тогда ты была любовницей Шарля, и тебе было приятно, поскольку он собирался жениться на Софи. Не умышленно ли ты бросила цветок в его квартире, чтобы она заподозрила меня? Ты ведь всегда любила драматизировать события, не так ли? Тебе, должно быть, доставляло удовольствие быть его любовницей в то время, как он был обручен с Софи, но когда речь зашла о ребенке…
Лизетта взорвалась:
— Он должен был жениться на мне. Я думала, что он женится. Я думала, он заставит графа признать меня своей дочерью. Так почему же он не поступил так? Ты вышла за Шарля.
— Я была дочерью графа, Лизетта.
— Я тоже его дочь. Да… Да…
Я вздохнула. Говорить с ней было бесполезно. Она не откажется от своей навязчивой идеи, хотя в душе сознает, что мы с тетей Бертой рассказали ей правду.
Она должна продолжать верить в это, ведь вся ее жизнь была построена на этой вере. Она срослась с ней и не в силах признать правду. Даже представ перед кровожадной толпой, она заявила: «Я аристократка».
Господи, какой же она была дурой!
Но была ли я сама намного умнее ее? Я кривила перед собой душой. Я боялась. Я тосковала по Дикону — ах, как далеко теперь находился мой милый Эверсли! — и отказалась соединиться с ним. Я без конца лелеяла свои страхи и подозрения. Я всегда знала, что Дикон далек от святости. Очень далек. Но это тот Дикон, который мне нужен, и что-то извращенное во мне заставляло отказываться от него, не принимать его таким, какой он есть… что, собственно, и есть естественное восприятие человека. Нельзя лепить людей в соответствии с собственными представлениями о них. Любить можно цельную личность… со всеми ее недостатками и достоинствами, как я, собственно говоря, и любила Дикона.
Я попыталась представить его себе. Вернулся ли он в Эверсли? Интересно, что он сказал, узнав о моем отъезде?
Я стала благодарить Бога за то, что мой отец не дожил до этих событий. Я благодарила Бога за то, что мои дети сейчас в Англии и избежали этого ужаса.
Шум утих, я подошла к окну и выглянула на улицу. Я отчетливо видела, как он пробивается на коне сквозь толпу. Леон Бланшар! Наверное, он едет в мэрию. Видимо, он отдаст распоряжения и прикажет освободить Лизетту.
— Лизетта, — крикнула я, — смотри, это Леон Бланшар!
Она мгновенно оказалась возле меня.
— Он приехал за мной! — воскликнула она. — Леон! Леон! — кричала она, но он не слышал ее и даже не смотрел в сторону окон мэрии.
— Я должна спуститься к нему! — быстро проговорила она.
Она подбежала к двери. Дверь была заперта. Она снова бросилась к окну, начала колотить по стеклу кулаками. Я увидела кровь на бархате цвета спелой сливы. Она выбила стекло и вышла на балкон. Я услышала ее отчаянный крик.
— Леон! Леон! Я здесь, Леон! Спаси меня от этого сброда!
Я уже не видела Леона Бланшара. Толпа уставилась на наш балкон. Лизетта прыгнула и исчезла из виду.
Толпа ахнула и умолкла. Потом они слегка двинулись вперед. Раздался оглушительный крик. Факелы слабо освещали эту сцену. Я увидела поднимающуюся окровавленную руку, державшую бриллиантовое колье.
Я все еще стояла у окна.
Я продолжала стоять там, пока они уносили изуродованное тело.


Внизу стало потише. Мне было дурно от того, что я видела, мне хотелось лечь на этот жесткий пол и провалиться в беспамятство, чтобы забыть весь этот ужас. Я чувствовала, что если мне и удастся выйти живой из всего этого, меня до конца дней моих будут преследовать воспоминания о Лизетте с фанатичным блеском в глазах. Жизнь превратилась в сплошной кошмар, и я надеялась, что конец уже близок.
Я лежала, скорчившись, на полу. Я чувствовала себя отчаянно одинокой. Мне страшно хотелось оплакать Лизетту. Все годы, наполненные затаенной злобой… она была любовницей Шарля… Продолжались ли их отношения, когда я была в Англии, а она оставалась вместе с ним? Впрочем, какое это имело значение теперь? И зачем задумываться над этим? Вскоре за мной придут.
Я подошла к окну и выглянула. Мои глаза обратились к фонарному столбу. В слабом свете я видела темную жидкость, текущую по булыжной мостовой. Я поняла, что ручеек вытекает из винной лавки, разграбленной толпой. Какие-то люди копошились на мостовой, черпая ладонями жидкость из лужи и поднося их ко рту. Какая-то женщина попыталась высоким срывающимся голосом затянуть песню, но мужчина непристойным выражением велел ей заткнуться.
Большинство из них были пьяны. Некоторые сидели на мостовой, прислонившись к стене. Они продолжали нести свою вахту у мэрии. Сегодня вечером они уже наблюдали один спектакль, теперь предвкушали второй. Им был нужен только приказ, чтобы они бросились штурмовать мэрию.
Смотреть на них было невыносимо. Я села на пол, прислонилась к стене и закрыла глаза. Если бы только я могла уснуть и проспать до тех пор, когда они придут за мной…
Как долго приходилось ждать наступления смерти.
— Господи, побыстрее, пожалуйста, — молилась я.


Дверь открылась почти бесшумно. Вошел какой-то мужчина. Я вскочила, и меня охватило тошнотворное чувство ужаса. Этот момент настал.
Передо мной стоял мэр.
— Вам пора уходить, — сказал он.
— Уходить…
Он приложил к губам палец.
— Помалкивайте. Повинуйтесь приказам. Толпа поутихла, но ее настроение не изменилось. Я решил не говорить, что собираюсь перевезти вас в тюрьму за пределами города. Они могут не позволить мне сделать это. Они полны решимости повесить вас. Следуйте за мной.
— Но куда… куда я пойду?
— Я же сказал вам — помалкивайте. Если только толпа унюхает, что вы собираетесь ускользнуть, она разорвет вас на кусочки. Им не терпится посмотреть на конец рода Обинье.
Я пошла с ним вниз по лестнице. Мы оказались где-то на задворках мэрии, где стояла повозка. Она была убогой, однако с крытым верхом. На козлах сидел кучер, закутанный в плащ, несмотря на жару. В правой руке он держал кнут и даже не повернул головы, когда я вышла из здания мэрии.
— Садитесь, — сказал мэр.
— Я желаю знать, куда меня везут.
В ответ я получила довольно грубый пинок.
— Помалкивайте, — прошипел мэр. — Вы что, хотите, чтобы сюда сбежалась толпа?
Он втолкнул меня в повозку и захлопнул за мной дверь. Мэр махнул рукой, и повозка двинулась вперед.
Нам нужно было проехать перед мэрией, и когда колеса загремели по булыжнику, раздался окрик:
— Что за экипаж? Кто едет?
Кучер ожег лошадей кнутом. Я услышала гневные вопли и решила, что толпа хочет задержать нас.
Меня бросало из стороны в сторону. Кучер гнал лошадей как безумный. Кто-то заорал:
— Кто это такие? Кого везут?
В течение нескольких ужасных секунд мне казалось, что нас сейчас остановят. Я представляла себе ярость толпы, когда она узнает, кто находится внутри, и поймет, что ее чуть было не одурачили, лишив развлечения.
Кучер помалкивал. Он гнал и гнал вперед. Мы уже выехали с площади. Повозка набирала скорость. Кто-то пытался гнаться за нами, кто-то заглядывал в окно повозки, и я видела совсем близко чьи-то гневные лица.
Повозка подпрыгивала и грохотала по камням, крики становились все тише и тише. Наконец мы выехали за пределы города. Тем не менее кучер продолжал гнать лошадей, так что меня сильно швыряло из стороны в сторону.
Неожиданно мы остановились. Невдалеке был лес, из которого явился человек, ведущий под уздцы двух лошадей.
Кучер спрыгнул с козел и распахнул дверцу. Жестом он велел мне выходить, и я повиновалась. Я с трудом могла различить его лицо, заросшее бородой и укутанное шарфом.
Он оглянулся в ту сторону, откуда мы прибыли. Проселочная дорога была безлюдной, а небо начало окрашиваться первыми красками зари.
Тогда он размотал свой шарф и сдернул с лица свою бороду. Отбросив ее, он улыбнулся мне. — — Дикон?
— Я решил, что тебе будет приятно увидеть меня. Ну да ладно, не будем терять время. Садись на эту лошадь, — сказал он мне, а затем обратился к мужчине:
— Спасибо вам. Теперь нам надо как можно быстрее добраться до побережья.
Меня охватило неуемное возбуждение. От волнения у меня закружилась голова. Слишком уж неожиданным был переход от ужасного отчаяния к безумной радости. Здесь был Дикон. Я спасена, и спас меня он.
Мы скакали несколько часов. Говорил он очень мало, только сказал:
— Я хочу выбраться из этой проклятой страны к завтрашнему дню. Если нам повезет, мы поймаем пакетбот. Это значит, что нам придется ехать верхом всю ночь, но мы должны выдержать.
Итак, мы ехали. Мое тело было истощено, но мой дух ликовал. Настало время, когда нам и нашим лошадям понадобился отдых. Дикон решил, когда и где это устроить. Он сказал, что мы не будем въезжать ни в какие города. У него с собой небольшой запас еды, и нам следует им довольствоваться. К концу первого дня нашего путешествия мы забрались в уединенный уголок у реки вблизи леса, где, как он сказал, мы сможем поспать часок-другой. Нам необходим был сон. Мы нуждались в отдыхе, так как предстоял еще долгий путь. Сначала он напоил лошадей в реке, затем стреножил их в лесу. Мы расположились под деревом, и он заключил меня в объятия.
Дикон мне рассказал кое-что из случившегося. Когда он приехал в Эверсли и узнал, что я отправилась во Францию, то решил немедленно следовать за мной.
— Я знал, что революция может начаться со дня на день, — сказал он. — Я был полон решимости увезти тебя оттуда. Если нужно, то даже с применением силы. Я отправился в замок. Его полностью разграбили. Но Арман был там с остальными. За ним присматривала Софи со своей служанкой и еще та, которая постарше. Они сообщили мне, что тебя с Лизеттой забрали. Я должен был действовать быстро. Вот видишь, Лотти, как важно иметь друзей в нужных местах. Ты осуждала меня за мой интерес к мирским благам и в особенности к деньгам, но ими можно воспользоваться во благо. Во время своих путешествий во Францию я разъезжал туда-сюда. Как ты знаешь, у меня здесь были самые разные дела. Уже тогда было много французов, которым очень не нравилось то, как развиваются события… их можно назвать друзьями Англии. Одним из них, к большому нашему счастью, был тот самый мэр. Я заранее позаботился о том, чтобы привезти с собой деньги… много денег. Я знал, что они мне понадобятся. Вот так я приехал туда. Я был в толпе. Я видел, что случилось с этой девочкой, Лизеттой. Мне пришлось ждать, пока найдут экипаж. Если бы они попытались тронуть тебя, я дрался бы с ними голыми руками, но этот способ был гораздо лучше. Драться с толпой невозможно. Это был бы конец для нас обоих. Но ничего, так или иначе, ты со мной. Оставшееся по сравнению со сделанным — просто детская игра. Теперь отдыхай… спи… хотя мне будет трудно заснуть, держа тебя в своих объятиях.
— Дикон, — сказала я, — благодарю тебя. Я никогда не забуду о том, что ты сделал для меня.
— Я уже принял решение, я никуда тебя не отпущу.
Я улыбнулась. Дикон совсем не изменился. Он никуда меня не отпустит, и я этому рада.
Мы так устали, что тут же заснули, а когда проснулись, уже наступал вечер. Мы оседлали лошадей и скакали всю ночь, останавливаясь лишь для кратких передышек.
К концу второго дня путешествия мы приехали в Кале. Мы оставили лошадей на постоялом дворе. Лишь однажды нас попытались опознать как бегущих аристократов.
Дикон ответил, что он англичанин, путешествующий по Франции с женой, и его абсолютно не интересуют французская политика и французские внутренние свары.
Его высокомерное и несколько воинственное поведение охладило пыл лиц, интересовавшихся нами, поскольку было совершенно очевидно, что англичанин он настоящий. Таким образом нам удалось избежать неприятностей.
Мы оказались на борту пакетбота. Вскоре мы будем дома.
Нам так не терпелось увидеть родную землю, что мы не уходили с палубы.
— Наконец-то, — сказал Дикон, — ты возвращаешься домой, чтобы остаться там. Ты понимаешь, что если бы ты приехала раньше, если бы не сорвалась обратно во Францию, нам удалось бы избежать всех этих неприятностей?
— Я не знала о том, что отца уже нет в живых.
— Мы потеряли много времени, Лотти. Я кивнула.
— Теперь, — продолжал он, — ты будешь принимать меня таким, какой я есть. Честолюбивым, безжалостным, жаждущим денег… и власти, верно?
— Есть еще кое-что, о чем ты забыл, — напомнила я ему. — Если ты женишься на мне, ты женишься на женщине, у которой нет абсолютно ничего. Я нищая. Огромное состояние, которым отец доверил распоряжаться мне, потеряно. Его растащат эти революционеры. Мне кажется, ты забыл подумать об этом хорошенько.
— Неужели ты думаешь, что я мог не принять во внимание столь важную деталь?
— Так что, Дикон… что ты думаешь об этом?
— Я думаю о тебе и о том, как бы наверстать все эти упущенные годы. А ты, Лотти, о чем думаешь ты? Ты думаешь: этот человек, к которому в течение многих лет я поворачивалась спиной, теперь готов жениться на мне, не имеющей ни гроша за душой. Он оказался достаточно глупым, чтобы решиться потратить все богатство, собранное путем безжалостных махинаций… и все это ради меня.
— Ты о чем?
— Лотти, когда мы проезжали по этой площади, нас в любую секунду могли остановить, вытащить из повозки и вздернуть на ближайшем фонаре… нас обоих. Если бы это произошло, я потерял бы все свое богатство, поскольку, как ни печально, умирая, человек не в состоянии захватить его с собой.
— Ах, Дикон, — сказала я, — я понимаю, что ты совершил ради меня. Я никогда не забуду этого…
— И примешь меня, несмотря на то, что я такой?
— Именно потому, что ты такой, — сказала я. Он нежно поцеловал меня в щеку.
— Смотри, — сказал он, — земля. Вид этих белых утесов всегда поднимает мой дух… поскольку это мой родной дом. Но никогда в жизни я не чувствовал такой радости, видя их, как сейчас.
Я взяла его руку, поднесла ее к своим губам и прижалась к ней, глядя на приближавшиеся белые утесы.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Валет червей - Карр Филиппа



В этом романе есть все и любовь и зависть и обман и приключение...на любой вкус...вообще не плохо. Но у этого автора общий сюжет с предыдущей книгой. Гг=ни влюбляется, расстаётся со своей 1 любовь и уже потом через много лет опять сходятся. Если и дальше у неё так пойдет то .... где её фантазия.
Валет червей - Карр ФилиппаGala
25.05.2014, 1.30








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100