Читать онлайн Слезы печали, автора - Карр Филиппа, Раздел - СТРАНСТВУЮЩИЕ АКТЕРЫ В КОНГРИВЕ в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Слезы печали - Карр Филиппа бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9.8 (Голосов: 5)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Слезы печали - Карр Филиппа - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Слезы печали - Карр Филиппа - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Карр Филиппа

Слезы печали

Читать онлайн

Аннотация

В романе раскрываются исторические события, происходящие в Англии во второй половине XVII века. Смерть Оливера Кромвеля и реставрация королевской власти. На королевском троне Карл II.
Главная героиня романа возвращается из Франции, где она была в изгнании. Но Арабеллу ждут в Англии страшные испытания: борьба за наследство, незаконно захваченное родственниками, коварство и предательство возлюбленного, покушение на ее жизнь…


Следующая страница

СТРАНСТВУЮЩИЕ АКТЕРЫ В КОНГРИВЕ

День, когда в наш дом вошла Харриет Мэйн, стал одним из самых важных в моей жизни. Харриет была женщиной, с которой следовало считаться, женщиной с незаурядной сильной натурой, что было совершенно очевидно, и то, что она заняла, пусть ненадолго, должность гувернантки, выглядело неестественным, поскольку гувернантки — существа покорные, услужливые, прекрасно сознающие зыбкость своего положения и даже не скрывающие этого от тех, кто в состоянии извлечь выгоду из такой ситуации.
Конечно, и сами времена были необычными. Гражданская война вызвала в Англии такие изменения, что все, казалось бы, уже утвердившееся стало с ног на голову. Мы, бежавшие с родины, жили здесь благодаря нашим заграничным друзьям, которые соблаговолили проявить милосердие. Сознание того, что нашу судьбу разделяет сам король Англии, укрепляло наш дух, но никак не материальное положение.
Мне, которой в этом, 1658 году исполнилось семнадцать, бежавшей в возрасте десяти лет вместе с родителями, уже следовало бы привыкнуть к такой жизни, и я в общем-то к ней привыкла, но яркие воспоминания продолжали жить во мне. Я любила рассказывать братьям и сестре о старых добрых временах и поэтому выглядела в их глазах человеком, обремененным мудростью и жизненным опытом.
Так много говорилось о старых временах, так много строилось различных предположений относительно того, когда они вернутся, что все наши мысли постоянно вращались вокруг этого, а поскольку никто никогда не выражал сомнений в том, что эти времена обязательно вернутся, то даже малыши готовы были вновь и вновь слушать рассказы о былом величии родины, которые являлись по сути дела рассказами не только о ее прошлом, но и о ее будущем.
Берсаба Толуорти, моя мать, обладала сильным характером. Ей было уже далеко за тридцать, но выглядела она совсем молодой. Мама не была красавицей в полном смысле этого слова, но ее живость привлекала к ней людей. Отец просто обожал ее. Она играла в его жизни огромную роль, так же, впрочем, как и я, потому что среди всех детей любимицей была именно я.
Мама вела дневник. Она рассказала мне, что ее мать, которую я помнила, поскольку успела пожить в Корнуолле до того, как мы бежали из Англии, подарила ей и ее сестре Анжелет на их семнадцатилетние дневники и поведала, что в их семье есть традиция: женщины ведут записи о событиях, происходящих в их жизни, и хранят их в запирающемся ящике. Мать надеялась на то, что я тоже буду следовать этому обычаю, и идея сразу пришлась мне по вкусу еще и потому, что, оказывается, эти записи велись со времен моей прапрапрабабушки Дамаск Фарланд, жившей при короле Генрихе VIII.
— Эти дневники не только содержат биографии твоих предков, но кое-что рассказывают о событиях, важных для нашей страны, — сказала мама. — Они помогут тебе понять, почему твои предки поступали в определенных обстоятельствах именно так.
Поскольку дела с моим рождением обстояли не совсем ясно, мама решила, что будет лучше, если я сама разберусь во всем, и отдала мне свои дневники, когда мне исполнилось шестнадцать. При этом она сказала:
— Ты похожа на меня, Арабелла. Ты быстро повзрослела. Тебе известно, что младшие дети — твои родные братья и сестра, Лукас — лишь единоутробный. Это, наверное, озадачивает тебя, и мне не хотелось бы, чтобы ты сомневалась в том, кто именно твой отец. Прочти дневники, и ты поймешь, как все произошло.
Итак, я читала о своих предках по материнской линии — о благородных Дамаск, Линнет и Тамсин, о дикой Кэтрин и о моей матери Берсабе. Постепенно я начинала понимать, зачем мать дала мне эти дневники. Она была убеждена, что и ей, и мне кое-что передалось от дикой Кэтрин. Если бы я была такой же, как все остальные и как ее собственная родная сестра Анжелет, ныне покойная, чья жизнь столь тесно переплеталась с жизнью моей матери, — вот тогда бы она колебалась.
А теперь я узнала о бурной любви моих родителей, любви, которую они скрывали, так как отец был женат на Анжелет, и о том, что мать, беременная мной, была вынуждена выйти замуж за Люка Лонгриджа, и от этого брака родился мой брат Лукас — почти через два года после моего рождения. Люк Лонгридж был убит при Марстон-Муре, а Анжелет умерла вскоре после того, как родила ребенка, по прошло еще несколько лет, прежде чем мои родители нашли друг друга, и к этому времени дело роялистов, за которое сражался мой отец, было проиграно, Карл I обезглавлен, а Карл II совершил отчаянную и безуспешную попытку сесть на трон. Он бежал из Англии, а мои отец и мать, захватив Лукаса и меня, присоединились к беженцам во Франции.
С тех пор они обзавелись еще тремя детьми. Ричард был назван в честь отца (чтобы не путаться, его звали Диком); Анжелика — в память о сестре матери Анжелет, а Фенн, он же Фенимор — в честь отца и брата моей матери.
Вот так и жила наша семья — странной жизнью изгнанников, которых приютила чужая страна, чуть ли не каждый день ожидая вести, что народ Англии устал от правления пуритан и требует возвращения короля. Мы, как стойкие роялисты, вернулись бы вместе с ним.
Моя мать говаривала:
— Будь прокляты эти войны! Я всегда за ту сторону, которая и другой стороне позволит жить спокойно.
Из ее дневника я узнала, что она была замужем вначале за «круглоголовым», а потом за «кавалером»и что Лукас временами напоминает ей своего отца. Но по-настоящему она любила лишь моего отца, как и он ее, и я знала, что она будет на его стороне, как бы ни повернулись дела.
Когда мы видели их вместе (а бывало это нечасто, поскольку он как военачальник был обязан всюду следовать за королем на случай, если будет совершена попытка восстановить его права на трон), их чувства друг к другу были совершенно очевидны.
Я сказала Лукасу:
— Если я выйду замуж, то хотела бы, чтобы мой муж относился ко мне так же, как мой отец относится к нашей матери.
Лукас ничего не ответил. Он не знал, что у нас с ним разные отцы. Он не мог помнить собственного отца, и его звали Лукасом Толуорти, хотя родился он Лонгриджем, как и я. Он ненавидел разговоры о моем замужестве, а в детстве прямо заявлял, что собирается сам жениться на мне. Я частенько задирала его, так как обожала командовать, и Лукас говорил, что малыши боятся меня гораздо больше, чем родителей.
Я любила, чтобы все делалось, как положено, то есть так, как я считаю нужным, а поскольку мы зачастую оказывались без родительского присмотра (когда отец уезжал, то мать, если только представлялась возможность, сопровождала его), я, с определенными на то основаниями, воображала себя главой семьи. Будучи старшей из детей, я естественно вошла в эту роль, потому что я хотя и была лишь на два года старше Лукаса, но между нами и малышами существовала огромная разница в возрасте.
Я прекрасно помнила обстоятельства нашего бегства во Францию, да и кое-какие события, происходившие до этого, ведь мне было тогда уже десять лет. В моей памяти запечатлелся Фар-Фламстед и ужас, который царил в доме, в ожидании прихода солдат. Я помню, как мы прятались от них, как мне передавался страх взрослых, в который я верила лишь отчасти. Потом, я помню, родился ребеночек, и моя тетушка Анжелет отправилась в рай (так мне это объяснили). А затем — наше бесконечное путешествие в Тристан Прайори, воспоминания о котором до сих пор волнуют меня, хотя мы покинули его семь лет назад. Моя нежная бабушка, мой добрый дедушка, мой дядюшка Фенн… все они навсегда сохранились в моей памяти. Я помню, как к ним приезжал из замка Пейлинг дальний родственник Бастиан, все время пытавшийся уединиться с мамой. Потом все изменилось. Приехал мой отец. До этого я никогда не видела его. Он был высокий, широкоплечий, его можно было испугаться, но я не испугалась. Мать учила меня: «Если ты чего-то боишься, то просто стой и гляди в упор на то, что тебя пугает, и скорее всего окажется, что бояться нечего». Поэтому я посмотрела прямо в лицо этому мужчине, и оказалось, что мать говорила правду: я обнаружила, что он очень любит меня и счастлив оттого, что я существую.
Мне не хотелось покидать Тристан, да и бабушка с дедушкой были страшно опечалены нашим отъездом, хотя пытались этого не показывать. А потом мы вышли в море на борту небольшого суденышка, и путешествие это было довольно неприятным.
Наконец, мы прибыли во Францию, где нас встретили какие-то люди. Я помню, что меня укутали в плед, взяли на руки и в темноте повезли к замку Контрив, где я и живу до сих пор.
Замок Конгрив! Это звучит весомо и внушительно, но вряд ли подобное сооружение заслуживает столь громкого названия. Оно больше похоже на довольно беспорядочно выстроенный большой сельский дом. Правда, по четырем углам здания действительно торчат четыре похожие на перечницы башенки, и оно окружено валом. Комнаты здесь с высокими потолками, сложены из громадных камней, и зимой в замке очень холодно. Вокруг — земельные угодья, на которых трудится семейство Ламбаров, проживающее в расположенных неподалеку хижинах и снабжающее нас хлебом, маслом и овощами.
Друг нашего отца предоставил в наше распоряжение замок Конгрив вместе с двумя служанками и одним слугой-мужчиной. Замок должен был служить нам убежищем до тех пор, пока, как принято было говорить, Англия не образумится. Мать объясняла мне и Лукасу, что мы должны быть благодарны и за это: нищим не приходится выбирать, а раз мы бежали из собственной страны и смогли взять с собой очень немногое из своего имущества, то определение «нищие» вполне к нам относилось.
Это место было довольно подходящим для подрастающих детей. Мы с Лукасом очень интересовались свиньями в свинарниках, козами, которые паслись на окрестных лугах, и курами, считавшими внутренний двор своей территорией. Ламбары — отец, мать, трое дюжих сыновей и дочь — относились к нам весьма доброжелательно. Они любили наших малышей и много возились с ними.
Наша мать подолгу задерживалась в замке лишь в связи с рождением очередного ребенка, и это были счастливые времена, но я постоянно ощущала ее напряжение, связанное с тем, что ее муж был вдали от нее. Он входил в свиту короля, и никогда нельзя было точно знать, где он находится, поскольку Карл скитался из страны в страну в поисках убежища и поддержки, необходимой, чтобы снова занять принадлежащий ему по праву трон. Будучи одним из его главных военачальников, наш отец не мог надолго покидать монарха, и мать, как только появлялась возможность оставить новорожденного младенца на чужое попечение, уезжала к отцу.
Мама объяснила это мне, чтобы я, в свою очередь, растолковала это остальным детям:
— Здесь, в замке Конгрив, вы в полном достатке и безопасности, но ваш отец должен быть подле короля, который постоянно меняет свое местопребывание. Я нужна твоему отцу, Арабелла, а, поскольку у меня есть ты, я спокойно могу оставить младших детей на твое попечение.
Конечно, это мне льстило. Мама хорошо меня понимала, так как, видимо, я была очень похожа на нее — ту, какой она была в моем возрасте. Мне приятно было сознавать, что на меня полагаются. Я обещала ей позаботиться обо всем в ожидании счастливых дней, когда король займет свой трон и мы вернемся в Англию.
Итак, мы вели спокойную жизнь в замке Конгрив, где у нас была гувернантка, приехавшая из Англии во Францию еще до Великой Смуты. Она была рада оставить работу во французской семье и поселиться у нас, хотя мы, вполне понятно, не могли пока платить ей достойное вознаграждение. Его она должна была получить в тот радостный день, наступления которого мы ждали с таким нетерпением. Мисс Блэк была дамой средних лет, высокой, тощей и очень ученой — дочерью священника. Она часто говорила нам, как рада тому, что покинула Англию до того, как страна покрыла себя позором, и горевала о том, что ей, наверное, не удастся дожить до дня реставрации монархии. Как гувернантка мисс Блэк нас вполне устраивала. Мы научились читать, писать, считать, учили латынь и греческий. По-французски мы говорили свободно. Кроме того, она учила нас правилам хорошего тона, благородным манерам и английским народным танцам.
Мать была как нельзя более ею довольна и сказала, что мисс Блэк для нас — это просто Господне Благословение. За глаза мы с Лукасом так и называли гувернантку — «Благословение». Признаться ей в этом мы не решались, испытывая перед ней благоговейный трепет.
Медленно тянулись жаркие, сонные летние дни. Даже сейчас, услышав кудахтанье кур, почуяв доносящийся из хлева или свинарника запах, я мгновенно вспоминаю те дни в Конгриве, которые, как я уже потом поняла, были самыми безмятежными в моей жизни. В свое время мне думалось, что это будет длиться вечно и мы состаримся здесь в ожидании реставрации монархии.
Солнце ярко светило, дни казались недостаточно долгими, а я всегда находилась в центре событий. Я руководила играми, заключавшимися большей частью в постановке спектаклей, так как мне нравилось заниматься именно этим. Я была Клеопатрой, Боадицеей и королевой Елизаветой, не останавливаясь в случае необходимости и перед «переменой пола», если главным героем пьесы был мужчина. Бедняга Лукас время от времени пытался протестовать, но, поскольку именно я решала, что мы будем играть, главная роль неизменно доставалась мне. Помню, как хныкали Дик и Анджи: «Ой, мне надоело быть рабом!» Бедняжки, они были гораздо моложе нас с Лукасом, и мы, старшие, искренне считали, что делаем мелюзге большое одолжение, разрешая ей принимать хоть какое-то участие в наших играх.
Очень интересно было при этом прятаться от мисс Блэк, имевшей особый дар превращать любое увлекательное занятие в урок, что не устраивало никого из нас и превращало нашу жизнь в сплошную череду попыток уклониться от этого. Она была частью нашей жизни. Она постоянно поучала нас: все, что кажется неприятным, делается для нашей же пользы. Я научилась передразнивать ее безукоризненные манеры настолько хорошо, что дети едва не заходились от хохота.
Именно мисс Блэк я обязана тем, что стала считать себя актрисой. Это легло тяжелым бременем на моих близких, поскольку я, выучив наизусть кучу отрывков из Шекспира, обрушивала всю мощь своего искусства на головы моих многострадальных братьев и сестры.
В эти длинные летние дни мы забывали о том, что являемся изгнанниками. Мы были пиратами, придворными, солдатами, участвующими в славных приключениях, а я, пользуясь преимуществами своего возраста, руководила всеми.
— Тебе стоило бы время от времени отступить в сторону и позволить Лукасу взять главную роль на себя, — советовала мисс Блэк, но я никогда не следовала этому совету.
Шли годы. Время от времени наши родители навещали нас. Это были радостные встречи, но вскоре мы вновь расставались: часто они покидали пределы Франции, потому что последнее время король пребывал в Кельне, а они должны были находиться рядом с монархом.
Иногда во время их недолгих визитов в Конгрив мне удавалось послушать разговоры матери и отца за столом, если Лукасу и мне разрешали при этом присутствовать. Речь всегда шла о каком-нибудь плане возвращения короля на принадлежащий ему по праву престол. Народ устал от правления пуритан, он вспоминает старые добрые дни монархии. «Теперь уже скоро…»— говорили родители. И все-таки этот день так и не наступал, и жизнь в замке Конгрив текла тихо и мирно. Некоторое время после отъезда родителей мы грустили, были подавлены, а потом выдумывали какую-нибудь новую игру, захватывавшую нас и заставлявшую забыть о родителях и о возвращении на родину. Дни изгнания были достаточно приятны, и вскоре мы возвращались к старой игре, передразнивая старую добрую мисс Блэк.
Однажды утром мисс Блэк не явилась к завтраку. Ее нашли в постели мертвой. Умерла она во сне от разрыва сердца, причем, как говорили, мгновенно и без страданий. Она умерла так же скромно, как и жила, и была похоронена на близлежащем кладбище. Каждое воскресенье мы приносили на ее могилу цветы. Мы не могли сообщить об этом печальном событии ее родственникам, даже если таковые существовали, поскольку нам было известно о ней только то, что она из Англии, и с этим ничего нельзя было поделать.
Мы часто с грустью вспоминали о, ней. Не иметь возможности увильнуть от нее, передразнить ее — этого нам очень не хватало, и это создавало в нашей жизни зияющую пустоту. Однажды я нашла Лукаса плачущим оттого, что ее нет с нами, и, обозвав его для начала плаксой, я вдруг заметила, что плачу вместе с ним.
Приехав в замок и узнав о смерти мисс Блэк, родители были потрясены.
— Малыши должны продолжать учиться, — сказала моя мать. — Мы не можем позволить им вырасти невеждами. Милая моя Арабелла, тебе придется позаботиться о том, чтобы этого не случилось. Ты должна взяться за их обучение и заниматься с ними до тех пор, пока мы не подберем новую гувернантку, что, боюсь, окажется задачей не из простых.
Я наслаждалась своей новой ролью и вскоре стала тешить себя надеждой на то, что образование детей страдает в гораздо меньшей степени, чем опасались мои родители. Я играла роль, и, как мне казалось, она удавалась мне.
Сумрачный зимний день клонился к концу, когда появилась труппа странствующих актеров. Начинал завывать северный ветер, порывы которого проникали во все старые щели и даже выявляли новые, ранее нам неизвестные. В центре холла был расположен большой открытый очаг. Замок был построен очень примитивно и, судя по всему, почти не изменился с тех пор, как в этих краях поселились норманны, выстроившие свои каменные крепости вроде этой. Я часто представляла себе рослых белокурых воинов, входящих в холл, бряцая доспехами, и рассаживающихся вокруг очага, чтобы рассказать друг другу о результатах своих набегов.
Вечер еще не наступил, но уже почти стемнело, небо было затянуто густыми облаками, и мы были поражены, услышав во дворе стук копыт и гул голосов.
Как владелица этого замка, абсолютно уверенная в устойчивости своего положения, я приказала Жаку, нашему единственному слуге-мужчине, выяснить, что происходит.
Он выглядел встревоженным, и тут во мне ожили детские воспоминания. Я вспомнила, с каким страхом ждали в Фар-Фламстеде прихода солдат «круглоголовых», которые могли забрать у нас еду и лошадей, а если бы наш дом показался им слишком красивым, могли разорить его, исходя из своих убеждений, что ни у кого не должно быть ни красивой одежды, ни красивой мебели. Они считали, что люди станут гораздо лучше, если их жизнь сделать предельно неудобной.
Но сейчас мы были не в Англии, и война в любом случае кончилась, так что, наверное, даже в Англии люди жили мирно и, наверное, наслаждались роскошью, если могли ее себе позволить.
Жак вернулся в холл. Он был взволнован.
— Это труппа странствующих актеров, — сообщил он. — Они просят приютить их на ночь и обещают расплатиться за ужин и ночлег, сыграв для нас спектакль.
Я понимала волнение Жака и полностью разделяла его.
— Ну конечно! — воскликнула я. — Скажи, что мы приглашаем их. Пусть они войдут.
В холл спустился Лукас, и я поделилась с ним новостью.
— Они будут играть для нас! — восхищенно прошептал он. — Мы увидим настоящий спектакль!
Их было восемь человек — три женщины и пять мужчин. Все были укутаны в теплую, по погоде, одежду, а главным у них оказался плотный бородатый мужчина среднего роста.
Он снял шляпу и низко поклонился, увидев меня. У него были веселые глаза, превращавшиеся в щелочки, когда он улыбался.
— Добрый день! — сказал он. — Можно ли видеть хозяина… или хозяйку дома?
— Хозяйка этого дома — я, — ответила я. Он, похоже, был удивлен моей молодостью и моим произношением.
— С кем я имею честь говорить?
— Арабелла Толуорти, — отвечала я. — Я англичанка. Мои родители сейчас рядом с нашим королем, а мы с братом, — я указала на Лукаса, — и с другими членами семьи ожидаем здесь дня, когда сможем вернуться в Англию.
Он понимающе кивнул. Ситуация была отнюдь не исключительной.
— Я обращаюсь к вам с просьбой предоставить нам убежище на ночь, — объяснил он. — Мы хотели добраться до ближайшего городка, но слишком испортилась погода. Боюсь, мы не успеем доехать туда до снегопада. Я вместе с труппой обязуюсь дать для вас прекрасное представление за скромный ужин и возможность переночевать… где-нибудь… просто спрятаться от непогоды.
— Приветствую вас в этом доме! — ответила я. — Вы — наши гости, и ни о какой плате не может быть и речи, хотя, сознаюсь, я с удовольствием посмотрю, как вы играете.
Он рассмеялся. Смех его был громким, раскатистым.
— Прекрасная дама, — воскликнул он, — мы сыграем для вас так, как не играли ни для кого!
Дети узнали о прибытии гостей и тут же сбежали вниз. Лукас сообщил им о том, что это — актеры, которые разыграют для нас представление. Дик начал подпрыгивать, как делал это всегда, выражая восторг, Анджи присоединилась к нему, а маленький Фенн задавал какие-то вопросы, пытаясь понять, что тут происходит.
— Пусть же они войдут! — воскликнула я, решив вновь показать, кто здесь хозяин, и в то же время раздуваясь от гордости потому, что меня назвали прекрасной дамой.
Актеры вошли в двери, заполнив весь холл. Их глаза радостно засверкали при виде горящего очага, и я пригласила их расположиться поудобнее и согреться.
Среди них была женщина средних лет, судя по всему, жена главы труппы: еще одна, чей возраст приближался, по-видимому, к тридцати годам… и Харриет Мэйн. Трое из мужчин были, пожалуй, среднего возраста, а двое — помоложе. Один из них казался весьма привлекательным, хотя они были так укутаны, что их лица было трудно разглядеть. Усадив гостей поближе к огню, я сказала, что должна пойти и посмотреть, чем мы сможем их накормить.
На кухне я застала обеих служанок, Марианну и Жанну, которые вместе с Жаком обслуживали дом и составляли весь штат прислуги.
Когда я сообщила им о гостях, они пришли в неописуемый восторг.
— О, Господи! — воскликнула Марианна, старшая из служанок. — Наконец-то у нас появилось хоть какое-то развлечение! Когда же это у нас были в последний раз бродячие актеры, а? Обычно они ходят только в богатые дома.
— Их загнала к нам непогода, — объяснила я. — Чем мы сможем их угостить?
Посовещавшись, Жанна и Марианна заверили меня в том, что труппа будет должным образом накормлена, и спросили, можно ли будет и им посмотреть спектакль.
Я охотно им позволила. Надо было пригласить также семейство Ламбаров, хотя и в таком составе зрителей было маловато.
Я вновь вернулась к гостям в холл. Только сейчас я смогла по-настоящему рассмотреть Харриет, сбросившую плащ и протянувшую к огню руки. Даже в таком положении, когда она сидела у очага на корточках, было заметно, что она высокого роста. Ее густые темные волосы, высвободившись из-под капюшона, упали на плечи, красиво обрамляя бледное лицо. Мое внимание сразу привлекли ее глаза, темно-синие, слегка удлиненные, загадочные, словно скрывающие какую-то тайну; ее пушистые темные ресницы; ее густые черные брови, резко контрастировавшие с бледной кожей. Губы были ярко-красными (как я позже узнала, она пользовалась губной помадой). Довольно высокий лоб, острый подбородок. Многих людей с похожими чертами лица тут же, едва увидев, забываешь, взглянув же на Харриет Мэйн хотя бы раз в жизни, ее невозможно было забыть.
Я вдруг осознала, что уже довольно долго разглядываю ее в упор; она это заметила и, похоже, слегка развеселилась. Думаю, она привыкла к таким вещам.
Она поразила меня, сказав:
— Я англичанка.
Я пожала протянутую мне руку, и несколько секунд мы смотрели друг другу в глаза. Она явно меня изучала.
— Я не слишком давно играю в этой труппе, — сказала она по-английски.
— Сейчас мы направляемся в Париж, где будем играть перед большими аудиториями… но мы заглядываем по пути и в небольшие поместья, играя спектакли, чтобы заработать на ночлег и пропитание.
— Мы вас приветствуем! — ответила я. — Сюда еще не заглядывали странствующие актеры. Мы с нетерпением ожидаем вашего представления и сделаем все возможное для того, чтобы принять вас должным образом. Как видите, здесь нет особой роскоши. Мы изгнанники и живем в ожидании, когда наш король вернется на трон.
Она кивнула.
Затем она повернулась к актерам и на беглом французском сказала, что я симпатичная особа и им сегодня следует постараться изо всех сил, чтобы доставить зрителям удовольствие.
Я решила, что, поскольку горячее уже готово, они могут приняться за еду, поэтому я пригласила гостей к столу, и в зал внесли огромное, в клубах пара, блюдо. Его содержимое исчезло довольно быстро, но, пока они ели, у меня была возможность хорошенько рассмотреть актеров — живописных, разговаривающих звучными голосами, произносящих самые банальные фразы так, будто речь шла о вопросах чрезвычайной важности. Глава труппы и его жена с удовольствием возились с нашими малышами, которые сгорали от любопытства.
Потом пошел снег, и месье Ламотт, глава труппы, заявил, что им чрезвычайно повезло, так как они вовремя добрались до замка Изобилия. Я, в свою очередь, извинилась за отсутствие должного изобилия и за то, что мы не привыкли принимать гостей и не сумеем занять их так, как следовало бы.
До чего же увлекательны были их разговоры! Они обсуждали пьесы, свои роли и места, где им доводилось играть; и всем нам, слушавшим их, казалось, что жизнь актеров — лучшее, о чем только можно мечтать. Вошли Жанна, Марианна и Жак и, притулившись в уголке, стали прислушиваться к беседе, которая с течением времени становилась все оживленней. Я послала Жака к Ламбарам с приглашением посетить нас и посмотреть спектакль. Вскоре он вернулся и сообщил, что они приняли приглашение с восторгом.
Харриет была менее разговорчива, чем остальные. Я заметила, что она осматривается, оценивающе изучая обстановку, видимо, сравнивая ее с иными, более роскошными покоями, где ей доводилось бывать. Время от времени сна бросала на меня быстрый испытующий взгляд.
Она сидела рядом с очень привлекательным молодым человеком, которого все звали Жабо. Мне показалось, что он несколько тщеславен, так как ему постоянно хотелось обратить на себя внимание. Когда Анджи подошла к нему, положила руки на его колени и сказала: «Какой ты хорошенький!», все расхохотались, а Жабо был так польщен, что поднял ее на руки и расцеловал. Бедная крошка Анджи тут же перепугалась и выбежала из холла, но вскоре возвратилась и стала поодаль, не отрывая глаз от Жабо.
— Еще одна твоя поклонница, мой мальчик! — заметила мадам Ламотт, и все рассмеялись.
Флоретт, одна из актрис, слегка поджала губы и сказала:
— Нам следовало бы предупредить малышку о том, что Жабо непостоянен в своих пристрастиях. Харриет, пожав плечами, сказала:
— Это слишком общеизвестно, — и пропела низким сильным голосом:
Хватит плакать, дамы,
О мужском непостоянстве…
Все вновь расхохотались.
Они сидели за столом уже довольно долго, и я решила посоветоваться с Жанной и Марианной. Нам надо было подумать, как накормить их ужином после окончания спектакля, назначенного на шесть часов. Мы были просто обязаны не ударить в грязь лицом. Что же предпринять?
Служанки были полны решимости сделать все возможное в данных обстоятельствах, а Жак уже начал заносить багаж актеров в холл. Дети в восторге уставились на саквояжи, из которых торчали костюмы, усыпанные мишурой. Впрочем, нам это мишурой не казалось. Актеры словно привезли с собой все необходимое для колдовства.
Они заявили, что будут спать в холле. У них есть пледы и одеяла, а в путь они собираются отправиться рано утром, как только рассветет. Они не имеют права опоздать на свой ангажемент в Париже.
Я запротестовала. Актеры не должны спать на полу. Замок, конечно, не может похвастаться роскошью и скорее напоминает простой загородный дом, но предоставить в распоряжение гостей несколько комнат — вполне в наших возможностях.
— Теплота вашего приема греет нас сильнее, чем горячее вино в холодный день, — торжественно произнес месье Ламотт.
Мне надолго запомнился этот вечер. В подсвечниках горели свечи, а зрители еще до начала представления были в восторге. Здоровенные, обычно шумные сыновья Ламбара сидели тихо, как зачарованные, и мы все разделяли их благоговейный трепет. Дети сидели на полу, скрестив ноги. По счастливому стечению обстоятельств в конце холла находился небольшой помост, который и был превращен в сцену.
Играли «Венецианского купца». Харриет исполняла роль Порции, и из всех актеров именно от нее я не могла оторвать глаз. Она была одета в платье из синего бархата с блестящим поясом. При дневном свете, вероятно, стало бы заметно, что бархат потерт и покрыт пятнами, а пояс украшен дешевой мишурой, но слабое освещение скрадывало все несовершенства, и мы видели лишь красоту, в которую с готовностью верили.
Это было подлинной магией. До сих пор мы никогда не видели настоящих актеров, хотя сами время от времени переодевались в соответствующие костюмы и разыгрывали небольшие сценки, казавшиеся нам верхом совершенства. Жабо играл прекрасного Бассанио, месье Ламотт был коварным Шейлоком с горбом на спине и с весами в руках. Наши малыши завопили от ужаса, когда он появился в решающей сцене, а Анджи разревелась, решив, что он на самом деле собирается отрезать принадлежащий ему фут живой плоти.
— Не позволяй ему, не позволяй! — рыдала она, и мне пришлось утешать ее, предлагая подождать и посмотреть, как Порция уладит это страшное дело.
Как она декламировала, как держала голову! И какой несравненной красавицей она была! Я никогда не забуду, как в этот вечер выглядела Харриет, а актеры, должно быть, никогда не играли перед столь благодарной публикой. Ведь все мы были невинными и неискушенными. Жак смотрел на сцену, раскрыв рот, как, впрочем, и Жанна с Марианной, а Ламбары впали в состояние немого восхищения. Лукас находился в экстазе, а малыши были потрясены тем, что в мире возможны такие невероятные чудеса.
Когда завершился последний акт и Бассанио воссоединился с Порцией, дети с радостным смехом бросились друг другу в объятия, и, кажется, все были несколько ошеломлены.
Месье Ламотт произнес небольшую речь, в которой выразил надежду на то, что мы получили удовольствие от их игры, и признался, что ему никогда не приходилось играть перед столь отзывчивой публикой. И это было, как я полагаю, чистой правдой.
Служанки поспешили на кухню, с помоста была убрана бутафория, и вскоре мы уселись за стол и принялись за ужин, какого, я уверена, давно не видели стены замка Конгрив. Семейство Ламбаров осталось у нас на ужин, и мадам Ламбар принесла из дома огромный пирог с цыплятами и свининой, покрытый сверху золотисто-коричневой корочкой. Она разогрела его на очаге и сказала, что, если бы заранее знала, какой чести мы удостоимся, корочка изображала бы сцену из спектакля, поскольку на таких делах она собаку съела.
Месье Ламотт принес флягу вина. Да, такое событие запомнилось всем надолго.
Дети были слишком возбуждены, и отправлять их в постель не было смысла, поэтому я сказала, что сегодня особый случай и все могут остаться за столом… даже Фенн. Правда, вскоре он все-таки уснул, сидя на коленях у мадам Ламотт.
Актеры говорили… говорили все одновременно, поскольку, ясное дело, они были склонны скорее говорить, чем слушать, и одновременно велось несколько разговоров, что раздражало меня невозможностью реализовать свое желание — слышать их всех сразу. Месье Ламотт в соответствии со своим положением руководителя труппы занял место по правую руку от меня и начал светскую беседу, рассказывая о пьесах, которые они играли, и о городах, где им доводилось ставить спектакли.
— Моя мечта — сыграть перед самим королем Луи. Он обожает театр, что естественно для столь одаренного человека, не так ли? Думаю, ему должна нравиться комедия. Нам нужны хорошие комедии. Трагедий в этом мире и так более чем достаточно, маленькая госпожа. Люди хотят посмеяться, вы согласны со мной?
Я была готова согласиться с чем угодно, так как чувствовала себя ошеломленной ничуть не менее всех остальных.
Харриет сидела в середине стола рядом с Жабо. Они о чем-то шептались, и она казалась рассерженной… Я заметила, что Флоретт внимательно наблюдает за ними. Прямо у меня на глазах разыгрывалась какая-то драма. Мне были очень интересны рассказы месье Ламотта, но в то же время я была заинтригована личностью Харриет и хотела знать, из-за чего они ссорятся с Жабо.
Я обрадовалась, когда разговор принял более общий характер и присутствующие начали обсуждать пьесы, тут же разыгрывая перед нами небольшие отрывки. Харриет пела, большинство этих песен я знала, они были написаны на стихи Шекспира. Пела она по-французски, а затем по-английски, и мне особенно понравилась одна песня:
Нам любовь на миг дается,
Тот, кто весел, пусть смеется:
Счастье тает, словно снег.
Можно ль будущее взвесить?
Ну, целуй — и раз, и десять:
Мы ведь молоды не век!
Песенка Шута из «Двенадцатой ночи»В. Шекспира.
В руках у нее была лютня, она сама себе аккомпанировала, и мне казалось, что не может быть зрелища чудесней, чем Харриет с черными, ниспадающими на плечи волосами и сверкающими глазами на необычайно бледном лице.
— На сцене нужно побольше петь, — сказала мадам Ламотт, ласково поглаживая мягкие золотистые волосы Фенна. — Зрителям это нравится.
— У вас прекрасный голос! — похвалила я, глядя на Харриет.
Она пожала плечами:
— Скорее, сносный.
— Какая у вас, должно быть, чудесная жизнь! — воскликнула я.
Актеры рассмеялись, и для меня остались непонятными взгляды, которыми они обменялись. Уже позже я поняла, что они были несколько циничными.
Месье Ламотт сказал:
— О да, это великолепная жизнь… на иную я не согласился бы. Тяжелые у нас времена. Что же касается английских актеров, то для них… жизнь стала просто трагедией. Что за варвар этот Кромвель! Насколько я понимаю, в Англии сейчас вообще нет театра. Боже, храни вашу несчастную страну, юная леди!
— Когда в страну вернется король, у нас опять появятся театры, — ответила я.
— Но людей уже не устроят старые «Глобус»и «Кокпит», — сказала Харриет. — Им будут нужны новые театры. Интересно, увижу ли я их когда-нибудь?
После этого возобновился общий разговор. Вино лилось рекой, мерцали свечи, и мне хотелось, чтобы этот вечер длился бесконечно, но веки отказывались слушаться меня и слипались сами собой. Дети клевали носами, а Лукас совсем засыпал.
Я приказала Жанне уложить детей в постели, и мадам Ламотт настояла на том, что сама отнесет маленького Фенна.
Приятный вечер окончился. Мадам Ламотт, уложив и поцеловав на ночь детей, которые уже почти спали, сказала, что гостям тоже неплохо выспаться перед трудным путешествием.
Я со слугами проводила их в предназначенные для гостей комнаты: трех женщин — в одну, а мужчин — в другую. Я извинилась за то, что могу обеспечить им лишь такие скромные условия, на что месье Ламотт ответил:
— Это просто царственные покои, дорогая, просто царственные!
Затем я удалилась в свою комнату, разделась, легла в постель и попыталась уснуть, но была так возбуждена, что не могла сомкнуть глаз.
Я глубоко сожалела о том, что утром актеры покинут нас. Жизнь в замке вернется в обычное русло и опять станет, как я теперь сознавала, нестерпимо скучной. Я больше никогда не смогу испытывать радость от наших незатейливых развлечений. Мне хотелось стать актрисой, такой же, как Харриет Мэйн. Она явно выделялась в этой труппе.
Как великолепно она играла, и как бы мне хотелось, чтобы слова ее роли звучали на английском языке! То, что мы видели, было сокращенным переводом пьесы на французский… и в переводе произведение, как и следовало ожидать, во многом проигрывало. Месье Ламотт сказал, что это одна из самых популярных пьес Шекспира, именно поэтому ее и перевели на французский. Может быть, им следовало бы показать нам какую-нибудь французскую пьесу, но они хотели угодить нам, поставив Шекспира.
Какими они были очаровательными! Какими грациозными! Конечно, актерская игра — это притворство, но какое наслаждение она доставляет!
Я погрузилась в мечты. Я представляла себе, что король Карл занял свой трон, что он открыл по всей стране театры и наши родители вместе в нами возвращаются в Англию. При дворе ставят для короля пьесу, в которой главную роль играю я.
Это было естественным продолжением волшебного вечера.
И тут я услышала голоса и села в кровати. Эти приглушенные, шипящие голоса раздавались из коридора…
Я набросила на себя шаль и, подойдя к двери, тихонько приоткрыла ее.
— Мне просто тошно, я устала от твоей ревности, — раздался голос Харриет.
— Ревность! Не хотелось бы мне быть на твоем месте. Сегодняшнюю фаворитку завтра выбрасывают.
— Тебе, конечно, лучше знать, — подхватила Харриет, — ты-то давно болтаешься на вторых ролях.
Флоретт размахнулась и отвесила Харриет пощечину. Я отчетливо услышала ее звук.
— Так ты вздумала распускать руки! — и с этими словами Харриет нанесла ответный удар.
— Ах ты, английская шлюха… — ответила соперница и, к моему ужасу, вновь замахнулась.
Я увидела, как Харриет перехватила ее запястье и дернула Флоретт за руку. Та сумела освободиться, и Харриет отступила назад. Позади нее находились три ступеньки — хорошо, что не целая лестница. Споткнувшись, она упала.
— Это послужит тебе хорошим уроком! — прошипела Флоретт. — Упасть еще до того, как тебя бросил Жабо! Это подготовит тебя к будущим событиям.
Я уже наполовину высунулась из двери, чтобы посмотреть, не пострадала ли Харриет, но сообразила, что, будучи свидетельницей их ссоры, могу привести их в смущение, поэтому отступила в комнату. Я увидела, что Харриет встает на ноги и, пошатываясь, поднимается по ступенькам.
— Давай-давай! — поощряла ее Флоретт. — С тобой ничего не случилось. Даже если на тебя обрушится каменная стена, ты будешь подпрыгивать от радости. Таким, как ты, все нипочем.
— Тогда тебе следует вести себя со мной поосторожней, — сказала Харриет.
Флоретт рассмеялась и вошла в комнату для гостей.
Через несколько секунд за ней последовала и Харриет.
Было ясно, что они ненавидят друг друга, и, судя по всему, причиной служил красавчик Жабо. Я решила, что жизнь актеров чрезвычайно интересна, но назвать ее мирной никак нельзя.
Я проснулась рано утром. Накануне я долго не могла уснуть, спала беспокойно, а когда проснулась, то первой моей мыслью было намерение хорошенько накормить актеров перед тем, как они отправятся в путь.
Я подошла к окну. Снегопад прекратился, лишь на земле лежал тонкий белый слой снега. Я подумала, что это может задержать их и они останутся с нами, так как погода очень уж неблагоприятна для путешествий. И тогда мы каждый вечер сможем смотреть спектакли.
На кухне уже находились Жак, Жанна и Марианна. Они готовили эль, хлеб и бекон, тоже решив как следует накормить гостей перед дорогой.
Замок словно ожил с их прибытием. Уже слышались голоса актеров — громкие, зычные: эти люди даже «доброе утро» не могли произнести просто, без драматической окраски. Мы чувствовали некоторую подавленность, так как вскоре они должны были покинуть нас.
Жанна собирала на стол, а Марианна шумно раздувала огонь в очаге, который так и тлел всю ночь.
Спустился месье Ламотт и сразу подошел ко мне. Он поцеловал мне руку и отвесил поклон.
— Дорогая госпожа, мне не часто доводилось ночевать с такими удобствами.
— Надеюсь, вы не замерзли.
— Меня всю ночь окутывала теплота вашего приема, — ответил он, видимо, давая мне понять, что одеял было недостаточно, чему я охотно верила.
Спустилась мадам Ламотт с нашими детишками, на ходу пересказывая им содержание какой-то пьесы из репертуара их труппы.
Она восторженно приветствовала меня и объявила, что за всю свою жизнь она (так же, как и другие члены труппы) ни от чего не получала такого удовольствия, как от пребывания в замке Контрив.
Лица актеров засияли от радости при виде накрытого стола, и месье Ламотт велел всем немедленно приниматься за еду. Мне же он сказал:
— Мы, перепоясавшись мечами, готовы броситься вперед, увы, печаль терзает наши сердца! Я знаю, что ваше гостеприимство готово простираться бесконечно… и я признаюсь, дорогая леди, что часть души моей готова обратиться к небу и попросить его, разверзнувшись, опять обрушить снег… Вы извините, госпожа, профессиональная привычка… Но нас призывает долг. Если мы не приедем в Париж вовремя, что подумают о нас те, кто с нетерпением ждет нас? Они желают нас видеть, билеты раскуплены заранее, а всякий актер скорее предпочтет поступить во вред себе, чем зрителю.
Мне пришлось высказаться в том же духе. Я выразила глубокое сожаление по случаю столь быстрого отбытия наших гостей. Я была бы счастлива, если бы они задержались здесь подольше, однако я, разумеется, понимаю необходимость их отъезда. Они обязаны делать свое дело, а мы должны быть благодарны судьбе, что смогли ознакомиться с одним из образчиков их творчества, и это будет для нас источником незабываемых впечатлений…
Они уже усаживались за стол, когда мадам Ламотт спросила:
— А где Харриет?
Я, конечно, с самого начала заметила ее отсутствие, ведь больше всех меня интересовала именно она. Я жила в ожидании момента, когда она спустится в холл.
Мадам Ламотт взглянула на Флоретт, которая в ответ пожала плечами.
— Я разбудила ее перед тем, как выйти из комнаты, — сказала мадам Ламотт. — Ей уже пора бы спуститься.
Я сказала, что поднимусь наверх и сообщу Харриет, что все уже сели завтракать.
Войдя в комнату, отведенную накануне под ночлег женщин, я увидела, что Харриет лежит в кровати. В утреннем свете она была не менее красива, чем при свечах. Ее волосы были собраны на затылке синей лентой, а одета она была в корсаж с глубоким вырезом и нижнюю юбку.
Она улыбнулась мне так, что я почувствовала за этой улыбкой что-то непростое, но не смогла понять, что именно.
— Все ждут вас, — сказала я.
В ответ она пожала плечами и приподняла ногу.
— Мне больно ступить на нее, — сказала она. — Я не могу ходить. Не знаю, что и делать.
Я подошла к кровати и осторожно потрогала распухшую лодыжку. Харриет поморщилась от боли.
— У вас, должно быть, растяжение, — сказала я. Она кивнула.
— Но, с другой стороны, это может оказаться и переломом.
— Я не знаю…
— Со временем это выяснится. Вы можете встать на эту ногу?
— Да, но боль при этом страшная.
— У мадам Ламбар есть множество снадобий. Я попрошу ее осмотреть вас. Но и без осмотра ясно, что вам следует держать ногу в покое.
— Но… мы должны ехать. Какая на дворе погода?
— Холодно, но ясно. Снег уже не идет… только вчерашний еще лежит тонким слоем. В общем, сегодня ничто не препятствует поездке.
— Труппе, конечно, необходимо выезжать. В Париже ее ждет ангажемент… — Ее губы сложились в улыбку:
— Госпожа Толуорти… не могли бы вы… не согласились бы вы предоставить мне кров до тех пор, пока я не смогу нормально передвигаться? Позвольте, я объяснюсь. Я не только играю и пою на сцене, но и танцую. Видите ли, если я сейчас нанесу какой-нибудь вред ноге, это может погубить всю мою карьеру.
Я почувствовала, что меня охватывает волнение. Приключение не закончилось. Самый интересный для меня из членов труппы собирается здесь остаться…
Я быстро ответила:
— Я никогда не решусь отказать в помощи тому, кто в ней нуждается.
Она протянула мне руку, которую я пожала. На несколько секунд я замерла, глядя в ее странное, но прекрасное лицо.
— Господь вас благослови! — сказала она. — Пожалуйста, позвольте мне остаться на некоторое время.
— Вы — моя гостья, — ответила я, улыбаясь, и на лице моем явно отразилась радость. — А теперь, — поспешно добавила я, — мне необходимо поговорить с мадам Ламбар. Она, должно быть, сумеет выяснить, что же произошло с вашей ногой.
— Вчера ночью я споткнулась на лестнице, — сказала она.
«Да, — подумала я, — подравшись с Флоретт».
— Скорее всего это простое растяжение. Я все-таки вызову мадам Ламбар.
Я спустилась в холл, где актеры поглощали хлеб с беконом, запивая элем, и сказала:
— Госпожа Мэйн повредила лодыжку. Она не может передвигаться. Я согласилась оказать ей гостеприимство до той поры, пока она не поправится. Вам не следует опасаться за нее: мы обеспечим ей должный уход.
На несколько секунд за столом воцарилось молчание. Флоретт криво усмехнулась, а Жабо уставился в кружку с элем.
Мадам Ламотт встала и сказала:
— Я поднимусь и поговорю с ней. Я отправилась на кухню и сообщила Жанне и Марианне:
— Госпожа Мэйн останется у нас на несколько дней, до тех пор, пока не сможет присоединиться к своим товарищам. У нее повреждена нога.
Лица у них стали радостными. Кухня сразу же преобразилась, даже огонь в очаге засиял ярче.
Приключение еще не завершилось.
Стояла морозная погода, деревья были покрыты инеем. Мы наблюдали за отъездом актеров и махали им на прощание. Караван медленно двигался по дороге из-за вьючных лошадей. Месье Ламотт, подобно библейскому патриарху, возглавлял процессию.
Я чувствовала себя так, словно смотрю спектакль, разыгрывающийся на сцене. Окончился первый акт, и я благодарила судьбу за то, что не завершилось само представление. Наверху в постели лежала ведущая актриса, и, пока она находилась на сцене, пьеса не могла быть доиграна.
Как только караван исчез из виду, я поднялась по лестнице. Харриет лежала в кровати, по горло укутанная в пледы, ее волосы были разбросаны по подушке. Она улыбалась и чуть ли не мурлыкала; я сразу же подумала, что ее грацию правильнее всего определить как кошачью.
— Итак, они уехали, — сказала она. Я кивнула. Она рассмеялась:
— Пусть им сопутствует удача. Она им понадобится.
— А вам? — поинтересовалась я.
— Мне уже повезло. Ведь я подвернула ногу именно здесь.
— Повезло? — ничего не понимая, спросила я.
— Ну, здесь гораздо уютнее, чем там, на дороге. Хотела бы я знать, где они сегодня найдут ночлег. Боюсь, он окажется не столь удобным, как здесь. К тому же мне никогда не доводилось играть перед такой благодарной публикой, как ваша.
— О, мы так мало разбираемся в пьесах и тому подобных вещах!
— Это многое объясняет, — и она вновь рассмеялась. — Как только я увидела вас, — продолжала она уже серьезно, — я подумала, что мы наверняка подружимся.
— Я очень рада. Надеюсь, что все так и сложится.
— Очень мило с вашей стороны позволить мне остаться здесь. Я с ужасом думала, что с моей ногой дело совсем плохо. Видите ли, ноги необходимы мне, чтобы зарабатывать на жизнь.
— Ну конечно. Скоро вы поправитесь. Я попрошу, чтобы мадам Ламбар осмотрела вашу ногу.
— Это не так срочно.
— Я думаю иначе. Она посмотрит, нет ли перелома, и скажет, какое нужно лечение.
— Подождите минуту. Давайте поговорим. Но я твердо стояла на своем и решила немедленно вызвать мадам Ламбар.
Мадам Ламбар всегда охотно нас лечила. Когда к ней обращались за помощью, она изображала глубокую задумчивость, поджимала губы, склоняла набок голову и начинала говорить какие-то заумные слова.
В хозяйстве Ламбаров было специальное помещение, предназначенное для обработки трав, — комната, наполненная странными запахами, с пучками трав, свешивавшимися с потолочных балок, с очагом, над которым висел котел.
Услышав о том, что одна из актрис повредила ногу и нуждается в помощи, мадам Ламбар пришла в настоящий восторг. Конечно, она придет, не теряя времени. Актеры были чудесные. Как жаль, что они не смогли остаться и дать еще хотя бы одно представление! Даже ее сыновья были восхищены. Они ни о чем другом с тех пор не говорят.
Войдя в комнату, где лежала Харриет, мадам Лам-бар засуетилась, выражая желание оказать помощь незамедлительно. Она ощупала лодыжку, попросила попытаться встать на ногу, а когда Харриет вскрикнула от боли, поставила диагноз:
— Держать в покое, — глубокомысленно заявила мадам Ламбар, — и все будет в порядке. Кость, как я вижу, не сломана. Я сделаю припарку, свою собственную, особую, и обещаю, что уже к завтрашнему дню вам станет лучше. Опухоль невелика. Все будет в порядке, причем очень скоро, я клянусь.
Харриет сказала, что не знает, как ей и благодарить нас всех за помощь.
— Бедная госпожа, — посочувствовала мадам Ламбар, — должно быть, вы страшно расстроены. Все ваши друзья уехали… а вам пришлось остаться.
Харриет вздохнула, но мне показалось, что по ее губам скользнула едва заметная усмешка, означавшая, что она не так опечалена пребыванием здесь, как можно было бы ожидать.
— Алкана, — торжественно произнесла мадам Ламбар. — Она в припарке. Иногда эту траву называют бурачником. Есть бурачник змеиный, а есть полевой, и их целебные свойства несомненны. Это растение творит чудеса.
— Мне оно тоже известно, — ответила Харриет. — Мы его зовем красильницей. Из его сока получается красный порошок, а из него — очень хорошие румяна.
— И вы… пользуетесь ими? — спросила я.
— На сцене, — ответила она, опустив глаза и вновь слегка улыбнувшись. Похоже, она плохо контролировала свои губы. — На сцене приходится выглядеть несколько неестественно, в противном случае те, кто находятся в дальних рядах, ничего не разглядят. Поэтому мы стараемся раскрасить себя поярче.
— Нравится мне слушать об актерской жизни, — вздохнула мадам Ламбар. — До чего же у вас, должно быть, жизнь интересная!
На лице актрисы появилась легкая гримаска, и я подумала: она совсем не такая, какой кажется.
Как мы за ней ухаживали! Жанна и Марианна готовили для нее особые блюда; Жак постоянно справлялся о ней; мадам Ламбар в первый день навестила ее трижды, накладывая свежие припарки; дети рвались в комнату, чтобы поговорить с ней, и выгнать их оттуда было почти невозможно; Лукас обожал ее; что же касается меня, то я ею восхищалась.
Харриет прекрасно понимала это. Она лежала, откинувшись на подушки, и явно наслаждалась ситуацией.
Мне казалось странным, что она, похоже, вовсе не была огорчена отъездом труппы. Но я предположила, что она обладает достаточным опытом, чтобы в подходящее время отправиться в путь в одиночку и найти своих товарищей. Я была очень наивна.
На второй день Харриет сообщила нам, что все еще не может ступить на ногу из-за боли, хотя если ногу не беспокоить, то она не болит. Таким образом, она продолжала оставаться в центре внимания, и мы все относились к ней как к почетному гостю. Мне и в голову не пришло бы, что она вводит нас в заблуждение, однако на третий день я совершила открытие.
Дети под присмотром Лукаса отправились на прогулку. В последнюю минуту я раздумала их сопровождать. Жак колол дрова для Ламбаров, Марианна и Жанна готовили на кухне какое-то особое блюдо для Харриет, а я решила подняться наверх и проведать ее.
Я постучала в дверь и, не услышав ответа, тихонько приоткрыла ее и заглянула внутрь. Кровать была пуста, хотя и смята. Одежда Харриет висела здесь, но ее самой не было.
Я ничего не могла понять. Меня вдруг охватило чувство страшного одиночества. Она покинула нас. Какой пустой сразу стала жизнь! Но как же она могла уйти, оставив здесь свою одежду? Нет, она находится где-то здесь, в замке. Но где? И как она вышла из комнаты, если каждый шаг доставляет ей боль?
Она попыталась ходить. Она упала, лежит где-то рядом и страдает от боли. Я должна ее найти, ведь она где-то рядом. Она не покинула бы дом, не взяв своей одежды.
Пока я так стояла, опершись рукой на дверь, в коридоре послышались легкие шаги, приближавшиеся к комнате.
От волнения сердце гулко забилось у меня в груди. Я метнулась в темный угол комнаты и застыла там, ожидая развития событий.
Вбежала Харриет. Никаких признаков хромоты я не заметила. Она вприпрыжку пробежала по комнате, выполнила пируэт, а затем подошла к стоявшему на столе зеркалу и начала разглядывать себя.
Либо она каким-то образом ощутила мое присутствие, либо уловила какое-то движение в зеркале — во всяком случае, как только я сделала шаг вперед, она резко обернулась.
Я сказала:
— Кажется, ваша лодыжка больше вас не беспокоит.
Харриет широко раскрыла глаза, а потом пожала плечами.
— Ну, — сказала она, усаживаясь на кровать и мило улыбаясь мне, — дела с самого начала обстояли не так уж плохо, хотя я действительно подвернула ногу. Я споткнулась на лестнице. Ну, а когда она немного распухла, мне в голову пришла эта идея.
Я даже представить себе не могла, что кто-то способен вести себя столь непринужденно после того, как его уличили во лжи.
Харриет просительно улыбнулась:
— Мне так хотелось здесь остаться.
— Вы хотели остаться здесь, в то время как…
— Здесь так удобно, — сказала она. — Гораздо удобней, чем в какой-нибудь грязной старой корчме, где спишь неизвестно на чем, где нельзя досыта поесть, потому что на еду вечно не хватает денег… О, здесь гораздо лучше.
— Но ваш парижский ангажемент…
— Вернее, наши надежды на парижский ангажемент. Неужели вы думаете, что жалкую труппу бродячих актеров встретят в Париже с распростертыми объятиями?
— Но месье Ламотт сказал…
— Месье Ламотт просто мечтал вслух. Разве не так же поступаем и все мы? Всегда приятно считать свои мечты реальностью. Это трюк, которым люди пользуются часто… а актеры — особенно часто.
— Вы хотите сказать, что делали вид, будто повредили лодыжку, чтобы остаться здесь?
— Я действительно подвернула ногу, а когда проснулась здесь, в своей теплой постели… ну, скажем, в вашей постели… то подумала: как хотелось бы мне остаться здесь, пусть ненадолго! Как бы мне хотелось разговаривать с интересной мисс Арабеллой, и стать ее другом, и быть обожаемой милым Лукасом, и находиться в окружении этих прелестных детишек.
— Вы говорите, прямо, как месье Ламотт.
— Это потому, что я являюсь — или являлась — одной из актрис его труппы.
— А теперь, когда с вашей ногой все в порядке, вы собираетесь присоединиться к труппе?
— Это зависит от вас.
— От меня?
— Конечно. Если вы решите выгнать меня, то я присоединюсь к ним. Я расскажу им, что отдых и припарки доброй мадам Ламбар вылечили меня. Но я сделаю это лишь в том случае, если вы меня прогоните.
— Вы хотите сказать, что желали бы остаться здесь?
— Я думала об этом. Юный господин Дик рассказал мне о весьма достойной леди, увы, отправившейся к своему Творцу, — о мисс Блэк, чье имя он произносил с благоговением. Она работала у вас гувернанткой, и это большое несчастье, что дети остались без воспитательницы, столь необходимой в таком возрасте.
— В последнее время их обучала я с помощью Лукаса.
— Это, конечно чудесно, но у вас есть свои обязанности — обязанности хозяйки замка. Лукас слишком молод и вряд ли имеет достаточное образование. Вам просто необходимо иметь гувернантку. Если вы захотите нанять меня, я сделаю все возможное, чтобы вы были довольны.
— Гувернантка! Но ведь вы актриса…
— Я могу преподавать им литературу. Я очень неплохо ее знаю. Английские и французские пьесы я знаю наизусть… во всяком случае, многие. Я могла бы обучать их пению, танцам, умению себя держать. Я и в самом деле могу завершить их образование.
— Вы действительно хотите остаться здесь, в этом мрачном старом замке?
Ее улыбка была ослепительной. Я почувствовала, что мне хочется неотрывно смотреть на нее и слушать ее. Конечно же, я хотела, чтобы она осталась, и обрадовалась тому, что она сделала мне такое предложение, хотя и была несколько поражена ее хитрым притворством. Но, в конце концов, она ведь была актрисой.
Когда я сказала детям о том, что их новой гувернанткой станет госпожа Мэйн, Дик и малыши принялись высоко подпрыгивать, выражая этим свой восторг.
Лукас согласился, что это будет очень хорошо для детей и что родители будут довольны. В последнем я была не вполне уверена и решила не сообщать им о том, что до того, как стать гувернанткой, она была актрисой, — то есть не сообщать до тех пор, пока они сами не увидят ее и не поддадутся ее очарованию. Жанна, Марианна и Жак очень обрадовались тому, что их жизнь станет такой насыщенной и что в ней теперь будет присутствовать дух театра. Мадам Лам-бар не могла не одобрять своей пациентки, столь быстро доказавшей эффективность ее методов лечения, и возглавила хор восторженных голосов, доносившихся из той семьи.
Вот так в наш дом вошла Харриет Мэйн.
Как я и предвидела, наша жизнь тут же переменилась. Харриет даже одевалась иначе, чем мы. Она носила парчу и бархат, которые при свечах выглядели просто волшебно. Дети считали ее настоящей красавицей, которой она, несомненно, и была, хотя и очень своеобразной, экзотичной. Они глаз не могли от нее оторвать. Лукас был готов стать ее рабом, но она старалась произвести впечатление именно на меня.
Иногда она завивала свои великолепные волосы в локоны, подвязывая их лентами; в другой раз зачесывала их наверх, закалывая блестящими украшениями. Дети думали, что владелица таких драгоценностей должна быть принцессой, и у меня не хватало жестокости сказать им, что все это — простые стекляшки. Впрочем, на Харриет они казались драгоценностями. Она обладала способностью преображать все, к чему прикасалась.
Мы приобрели глубокие познания в области драматургии. Наши занятия часто становились уроками актерского мастерства. Харриет распределяла между нами роли, оставляя себе лучшие, — но разве можно было осуждать ее за это? — и репетировала с нами. Она пообещала, что, подготовив спектакль, мы сыграем его перед слугами и Ламбарами.
Мы все были охвачены энтузиазмом, и особенно я. Однажды Харриет сказала:
— Ты неплохо выглядела бы на сцене, Арабелла.
Она полностью завоевала наши сердца, и я побаивалась, что когда-нибудь, устав от нас, она захочет вновь присоединиться к актерской труппе. Но пока она не проявляла такого желания и была, судя по всему, вполне довольна своим нынешним образом жизни. У нее сложились привычка приходить ко мне в комнату после того, как все остальные улягутся спать, и вести со мной беседы. Точнее, в основном говорила она, а я слушала.
Харриет любила усаживаться возле зеркала и время от времени смотреть на свое отражение. Складывалось впечатление, что она находится в зрительном зале и со стороны наблюдает за сценой. Иногда мне казалось, что это зрелище забавляет ее.
Однажды вечером она сказала:
— Ты меня не знаешь, Арабелла. Ты юна и невинна, а я стара, как грех.
Меня всегда коробили подобные театральные высказывания, главным образом потому, что я чувствовала: за ними она пытается укрыть правду, а мне непременно хотелось знать о ней всю правду.
— Что за чепуха! — ответила я. — Мне уже семнадцать лет. Не такой уж юный возраст.
— Возраст измеряется вовсе не прожитыми годами.
— Но это именно так. Она покачала головой:
— Ты поразительно неопытна в свои семнадцать лет… в то время как я в двадцать… — поколебавшись, она лукаво взглянула на меня, — два года… Да, двадцать два… и ни днем больше, но, поскольку на меня сегодня нашло исповедальное настроение, я могу шепнуть тебе на ушко, что двадцать два мне исполнилось уже больше года назад, а временами, случается, мне бывает двадцать один…
— То есть ты иногда притворяешься более молодой, чем ты есть?
— Или наоборот, в зависимости от обстоятельств. Ведь я авантюристка, Арабелла. Авантюристок создает судьба. Если бы судьба дала мне то, чего я от нее хочу, зачем мне было бы пускаться в авантюры, верно? Если бы я была высокородной леди, живущей в достатке… Но вместо этого мне пришлось стать авантюристкой.
— Высокородные леди могут стать изгнанницами, не забывай об этом, и тогда им тоже случается пускаться в авантюры.
— Это верно. «Круглоголовые» сделали из всех нас заговорщиков. Впрочем, мне всегда хотелось стать актрисой. Мой отец был актером.
— Этим объясняется твой талант! — воскликнула я.
— Странствующим актером, — задумчиво добавила она. — Они ходили от поселка к поселку и останавливались там, где дела шли получше. Должно быть, в Мидл-Чартли дела шли прекрасно, поскольку там они задержались достаточно долго, чтобы он успел соблазнить мою мать, а результатом этого соблазна стало рождение той, кому суждено стать одним из бриллиантов театрального мира. Харриет Мэйн, к вашим услугам.
Тон ее голоса изменился. Она была прекрасной актрисой. Она сумела заставить меня увидеть странствующего актера и деревенскую простушку, очарованную его игрой на сцене и, видимо, не менее очарованную его действиями под плетнями и в полях Мидл-Чартли.
— Это было в августе, — продолжила Харриет, — поскольку я майское дитя. Эта деревенская простушка не думала о последствиях, развлекаясь со своим любовником во ржи. Он был очень приятен внешне. По крайней мере, так она говорила, ведь я сама никогда его не видела. Так же, как, надо признать, и она — после того, как труппа ушла из деревни; ей было тогда невдомек, что, посеяв в ее сердце семена любви, он не ограничился этим и посеял кое-что еще в иной части ее тела.
Временами Харриет выражалась настолько туманно, что я не вполне понимала, о чем идет речь, но постепенно стала понимать все больше: она, безусловно, прилежно занималась нашим образованием, ничуть не делая поблажек для меня.
— В те дни, — продолжала она, — женщин-актрис не было. Женские роли играли мальчики, что создавало для странствующих актеров дополнительные трудности, если им нужна была женщина. Нет ничего удивительного, что они высматривали по деревням подходящих девушек, которые могли удовлетворить их потребности. Иногда им случалось играть и в зажиточных домах — в замках, поместьях и тому подобном… Именно их они и предпочитали, но не брезговали и зелеными деревенскими лужайками, поскольку мало что так нравилось сельскому люду, как ярмарки и представления странствующих актеров. Так вот, он играл романтические роли: Бенедикт, Ромео, Бассанио… Он был одним из ведущих актеров, а роли эти получал благодаря своей внешности. Жизнь у отца была беспокойная: вечные странствия, разучивание новых ролей, поиски подходящих девиц, попытки убедить их в необходимости удовлетворения его потребностей… О да, он был очень хорош собой! Мать всегда это утверждала, и мне кажется, что она никогда по-настоящему не жалела о случившемся. Труппа поехала дальше, и он обещал вернуться за ней. Она ждала, но он не вернулся. Она выдумывала всякие объяснения, предполагала, что его убили в драке, так как он был большим забиякой и, если ему что-то не нравилось, мог в мгновение ока начать ссору. Так или иначе, ей пришлось нести свое бремя, ребенка, чей отец исчез неизвестно куда. Это было серьезным преступлением в глазах тех, у кого не было желания или возможности подвергнуть испытанию свою честь. Конечно, некоторые девушки в таких случаях топились — в Мидл-Чартли как раз была подходящая речка, — но моя мать была не того сорта. Она всегда любила жизнь и верила, что за ближайшим углом ее поджидает удача. Она отказывалась видеть темную сторону жизни (даже если та сама бросалась в глаза, черная, как сажа), ибо надеялась что где-то рядышком брезжит свет. «Нужно чуток подождать, — говаривала она, — и все само собой уладится». Понятно, что со временем стало невозможно скрывать факт грядущего моего рождения, и последовали сцены сурового осуждения грешницы на зеленой деревенской лужайке. Все девушки, которым повезло, что называется, не залететь, глубоко презирали мою мать, которая «залетела». Им было просто необходимо проявлять гнев, чтобы доказать собственную невинность, ты же понимаешь. В это время ей удалось выжить только благодаря надежде, что отец вернется. Когда я родилась, мать продолжала работать в поле и постоянно таскала за собой свидетельство своей греховности. Все местные мужчины решили: раз она теперь не девственница, то ее можно считать легкой добычей. Ей пришлось научиться отбиваться, ведь она ждала возвращения моего отца.
Когда мне исполнилось пять лет, мы переехали в барский дом. Сквайр Трейверс Мэйн заинтересовался моей матерью, проезжая мимо на охоту с гончими. Видимо, он счел ее более лакомой добычей, чем лиса. Я, как всегда, была при ней, и, говорят, сначала он остановился, чтобы сделать комплимент столь прелестному ребенку. Он был любезным джентльменом, с женой которого год назад произошел несчастный случай на охоте, после чего она была прикована к кровати. Сквайр не был распутником. Конечно, связи с женщинами у него случались, что можно понять, приняв во внимание состояние его жены. Но, так или иначе, он пригласил мою мать быть у него экономкой и оказывать услуги, характер которых не уточнялся. Она согласилась при условии, что я останусь вместе с ней.
С этого дня наша жизнь переменилась. Моя мать стала компаньонкой и камеристкой леди, которой она пришлась по душе, а отсюда был всего один шаг до постели сквайра. Детьми супруги не успели обзавестись, и оба приняли во мне большое участие.
Меня обучали чтению и письму, в чем, моя милая Арабелла, я весьма преуспела. К этому времени я решила стать настоящей леди. Я по горло была сыта деревенской жизнью. Местные детки своевременно раскрыли мне глаза на то, что я ублюдок. Это мне не понравилось. А в поместье все было совершенно иначе. Сквайр и его жена никогда не называли меня ублюдком. Более того, их отношение ко мне явно подчеркивало, что я не ровня деревенским ребятишкам, что я их превосхожу и что мне следует постоянно увеличивать этот разрыв.
Позиции моей матери становились все крепче. Леди Трейверс Мэйн во всем полагалась на нее, так же, как и сквайр. Он был не слишком склонен развлекаться, как, стоит заметить, и развлекать кого-либо. Я думаю, в то время все были озабочены разгоравшимся конфликтом между королем и парламентом. Мне кажется, никому и в голову не приходило, что могут победить «круглоголовые». Все верили в то, что армия очень скоро разделается со смутьянами.
Сквайр был слишком стар для того, чтобы служить в армии. Мы находились далеко от больших городов, и новости порой добирались до нас месяцами. Мы продолжали жить по-старому. Господа так полюбили меня, что наняли для моего воспитания гувернантку, а мать постепенно стала как бы хозяйкой поместья, лишь отдающей распоряжения. Леди, судя по всему, не возражала против этого. Она понимала, что сквайру нужна женщина, и рассудила: пусть лучше это будет моя мать, чем еще кто-то. Можно сказать, что я росла в атмосфере тепла и уюта.
— Тебе повезло.
— Знаешь, я не из тех, кто думает, что самое главное — везение. Человек сам кует свое счастье, так я считаю. Моя мать строго блюла себя… пока не появился сквайр. После этого она сохраняла верность ему, хотя к ней и подкатывались. В ней была изюминка. Есть такие женщины, — сказала она, своей улыбкой, видимо, давая мне понять, что тоже относится к женщинам, в которых есть эта самая изюминка. — Но она ни разу не поддалась искушению, и сквайр был благодарен ей за это.
— Ты взяла себе его имя.
— Ну, это казалось разумным. Когда мне было лет пятнадцать, со сквайром произошел несчастный случай на охоте. Мать пыталась выходить его, но он не протянул и года. Состояние леди тоже стало ухудшаться. Мать стала беспокоиться, ведь она понимала, что наша жизнь может круто измениться и добрые деньки кончатся. Через год или два так и случилось. Слуги понемногу начали роптать на мать: ведь сквайpa, который, так сказать, укреплял ее позиции, больше не было. «Кто она такая? — спрашивали они друг друга. — Чем она лучше нас?» Они припомнили и то, что она родила меня вне брака, и я вновь услышала слово «ублюдок».
Когда умерла леди, в поместье приехал кузен сквайра. Он поглядел, как моя мать управляется с домом, и, наверное, заметил в ней ту самую изюминку, о которой я говорила. Думаю, он был готов не только вступить во владение имением, но и влезть в постель покойного сквайра. Моя мать невзлюбила его. Он не был похож на сквайра. Нужно было быстро принимать решение, но оно пришло не сразу. Все прояснилось лишь тогда, когда этот самый кузен начал заглядываться на меня, и мать сказала, что мы уезжаем.
С собой мы прихватили изрядное количество багажа, накопленного за эти годы: время от времени сквайр и его жена делали нам весьма дорогие подарки, так что нищими мы не остались. Война закончилась. Оливер Кромвель стал нашим лордом-протектором, все театры закрылись, и все увеселения в стране были запрещены. Перспектива открывалась унылая. Мы не представляли, куда нам податься. Мать подумывала о том, чтобы купить где-нибудь небольшой домик и вести там скромную жизнь на имеющиеся сбережения.
Через несколько дней после отъезда мы заехали на постоялый двор, где остановилась труппа странствующих актеров. Нет-нет, того, что ты предполагаешь, не произошло. Среди них не было моего отца, но, когда мать упомянула о нем, присутствующие оживились. По их словам, в старые добрые дни его имя гремело. Он играл при дворе, и сама королева хвалила его. Она очень любила театр. Но теперь король был обезглавлен, а королева находилась во Франции, ожидая, когда престол займет ее сын. Наши собеседники сказали, что для актеров в этой стране не будет никакой жизни, пока новый король не сядет на трон.
Они тихонько произносили тосты за падение лорда-протектора, что в те времена было опасно. У них были свои планы: они собирались перебраться во Францию, где в это время театр процветал. Французы любили театр, и актеры там жили как господа. Пока в Англии правили пуритане, никакой надежды не могло быть.
Актеры провели на постоялом дворе несколько дней, и, как ни странно, моя мать сумела очаровать одного из ведущих исполнителей труппы и сама была им очарована. Что же касается меня…
Харриет слегка улыбнулась и сказала:
— Что-то я слишком разболталась.
— То, что ты рассказываешь, очень интересно. Ее глаза затуманились.
— Мой язык всегда обгоняет мои мысли. Ты мало что понимаешь в таких делах.
— Но мне следует учиться, разве не так? Ты — наша гувернантка и обязана нас учить. А ведь мне, Харриет, предстоит еще очень многому научиться.
— Это верно, — согласилась она и вновь замолчала.
Вскоре после этого она поспешно пожелала мне доброй ночи и ушла.
В течение нескольких дней она была непривычно молчалива, и я решила, что она жалеет о своей откровенности.
Какой радостью была постановка нашего спектакля на подмостках в холле! Нашими зрителями были Жанна, Марианна, Жак и семейство Ламбаров. Мы поставили небольшую пьесу, и главная роль досталась, само собой разумеется, Харриет. Лукас был ее возлюбленным, а я — соперницей, собиравшейся отравить Харриет. У детей тоже были свои роли, и даже маленький Фенн вошел и вручил письмо со словами:
«Это вам», что вызвало в нем самом непонятный взрыв радости. Когда мне пришлось выпить отравленный напиток, первоначально предназначавшийся для Харриет, и упасть на пол, мадам Ламбар взволнованно закричала:
— Хотя вы и не заслуживаете этого, мадемуазель Арабелла, вам следовало бы сейчас принять моих репейниковых сердечных капель.
На что Жанна заявила:
— Для этого она слишком далеко зашла. И не стоит спасать ее: больно уж много чего она натворила.
Фенн разрыдался, решив, что я умерла. В общим, драма уклонилась в сторону фарса, но, к счастью, мое падение на пол в агонии и было финалом спектакля.
Потом у нас состоялся ужин — точно такой же, как в тот вечер, когда с нами были актеры. Месье Ламбар опять принес своего вина, а мадам Ламбар испекла огромный пирог с изготовленной из кусочков теста сценой, и все мы были счастливы, за исключением Фенна, который продолжал держаться за мою юбку, чтобы убедиться в том, что я жива.
Когда я вспоминаю об этом вечере, о том, сколь простодушны были мы все и как, должно быть, забавлялась Харриет, наблюдая за нами, я думаю, что он был концом целой эпохи, и иногда мне хочется, чтобы я навсегда осталась такой, какой была в тот вечер, — простодушной, верящей в то, что миром правит добро.
Харриет тоже была счастлива. В то время она уже была для нас центром вселенной. Ни один из нас не сомневался в том, что столь потрясающий оборот наша жизнь совершила именно благодаря ей.
Через день после этого в Конгрив прибыл гонец с письмами от моей матери. Каждый из нас получил по письму, даже Фенн.
Я забрала свое письмо в комнату, потому что хотела прочесть его в одиночестве.
«Моя милая дочь!
Мы так давно с тобой не виделись! Я постоянно думаю о тебе. В воздухе витает дух перемен. Я чувствую, что вскоре мы все соберемся вместе. Из Англии поступили сведения о том, что в сентябре умер Оливер Кромвель, так что с тех пор уже прошло несколько месяцев. Все это обещает изменения. Ваш отец считает, что сын Кромвеля никогда не сумеет завоевать такое же уважение, и, поскольку народ все больше тяготится правлением пуритан, он может призвать на трон короля. Если так и будет, то наша жизнь полностью изменится. Это самая добрая весть за все время, прошедшее после казни отца нынешнего короля.
Есть и другие новости для тебя, моя дорогая. Лорд Зверели, который находится здесь вместе с нами, сообщил, что его семья приобрела дом неподалеку от замка Конгрив. Мы с твоим отцом полагаем, что тебе будет приятно их навестить. Они свяжутся с тобой и, весьма вероятно, пригласят вас с Лукасом некоторое время погостить у них. Конгрив вряд ли можно назвать местом, подходящим для ответного приема, но в случае необходимости все заинтересованные лица поймут наше теперешнее нелегкое положение. Если представится такая возможность, постарайтесь ею воспользоваться. Я уверена, что Ламбары вместе с Марианной, Жанной и Жаком позаботятся о малышах. Для тебя такой визит будет хорошей возможностью завести нужные знакомства. Мы с твоим отцом обеспокоены тем, что ты вынуждена проводить день за днем в этом замке. Если бы мы жили в нормальных условиях, ты встречалась бы с молодыми людьми соответствующего возраста и положения. Увы, пока это невозможно, но, кто знает, может быть, скоро дела обернутся совсем иначе. А тем временем тебе будет интересно встретиться с Эверсли. Я пока не могу приехать навестить тебя, поскольку здесь происходят очень важные события. Ты только представь, что творится после смерти Кромвеля!
Но я надеюсь, что мы вскоре увидимся, милая Арабелла. А пока — выше голову! По крайней мере, там вы находитесь в безопасности, и ты достаточно взрослая, чтобы помнить, что произошло когда-то в Фар-Фламстеде и позже — в Тристане.
Посылаю тебе уверения в любви. Знай, что я постоянно помню о тебе.
Твоя преданная мать Берсаба Толуорти.»
Читая письмо, я живо представляла маму. С первых лет своей жизни я страстно ею восхищалась. Она всегда была такой сильной; в моих туманных воспоминаниях о давних днях она занимала основное место; ее властная натура, казавшаяся всемогущей и всеведущей, направляла всю нашу жизнь.
Мамочка дорогая! Что бы она подумала о Харриет? Уж она-то непременно распознала бы ее притворство. Моя мать всегда превосходно разбиралась в людях.
Я тут же села за ответное письмо, чтобы уезжающий завтра гонец мог его захватить.
Я колебалась, что именно сообщить о Харриет, и это было явным признаком того, что ее присутствие в доме оказало на меня большое влияние. Сейчас я размышляла, о каких-то уловках и недомолвках, в то время как прежде мне и в голову бы не пришло пытаться что-либо утаить от матери.
А что если рассказать ей всю правду? Приехали странствующие актеры, одна из актрис сделала вид, что повредила ногу и поэтому не может ехать дальше. Она осталась и теперь живет здесь, учит нас пению, танцам и актерскому ремеслу.
Полагаю, прочитав это, мать в ту же секунду бросила бы свои дела и примчалась сюда, чтобы самой разобраться во всем на месте. Актеры из бродячей труппы! Актриса, обманом проникшая в дом! Нет, мать никогда не одобрила бы этого.
Ну как же объяснить маме все очарование Харриет, ее шарм, ее привлекательность? И все-таки что-то я должна сказать. Не упомянуть ни о чем значит обмануть маму, а рассказать ей все значит растревожить ее.
Я колебалась. Впервые в жизни я не решалась просто взять в руку перо и начать так, будто разговариваю с нею.
Наконец я начала:
«Дорогая мама!
Я была счастлива получить от тебя письмо и узнать о предстоящей встрече с Эверсли. Надеюсь, они первыми навестят нас. Мы вполне способны обеспечить им должный прием. Марианна и Жанна прекрасно справляются со своими обязанностями, и к тому же они любят гостей. Мне кажется, сейчас им здесь скучновато.
Во время сильного снегопада к нам заехала группа людей, которые были вынуждены из-за погоды прервать свое путешествие. Конечно, мы приняли нежданных гостей, среди которых была и молодая, одаренная женщина. На лестнице она подвернула ногу и к моменту отъезда — они спешили по делам в Париж — не могла передвигаться. Она попросила дать ей возможность оправиться от травмы. Очень живая, симпатичная женщина и так же, как и мы, беженка из Англии. Узнав, что после смерти мисс Блэк мы с Лукасом вынуждены сами обучать детишек, она предложила свои услуги в обмен на кров и питание.
Я приняла ее предложение, и она проявила себя наилучшим образом. Она прекрасно знает литературу, как английскую, так и французскую, и теперь учит этому детей, а кроме того, работает над их произношением, учит их пению и танцам. Все детишки обожают ее. Ты бы расхохоталась, посмотрев на Фенна. Он страшно галантен с ней, и она была очень тронута, когда он принес ей первый крокус. Анджи и Дик ссорятся из-за того, кто будет сидеть рядом с ней. Посмотрев маленькую пьеску, которую мы разыграли, ты осталась бы довольна. Зрителями у нас были Ламбары и слуги, причем маленькому Фенну тоже досталась роль. Всем эта затея очень понравилась, а дети до сих пор не пришли в себя от восторга.
Разумеется, все это подготовила Харриет Мэйн. Без нее мы никогда даже не подумали бы о таком и, уж конечно, не смогли бы это осуществить.
Я думаю, ты будешь довольна, узнав о том, что она занимается с нами, поскольку я знаю, как ты беспокоилась об этом после смерти мисс Блэк.
Как чудесно было бы видеть здесь тебя и отца!
Ах, если бы мы могли собраться под крышей нашего дома! Я рада узнать о том, что у вас все в порядке и что дела меняются к лучшему.
Твоя любящая дочь Арабелла Толуорти.»
Я перечитала письмо. В нем не было лжи. Я была уверена: мама обрадуется, узнав, что у нас есть хоть какая-то, пусть не такая, как мисс Блэк, но гувернантка. Тут я не удержалась от снисходительной улыбки: нельзя было представить двух менее похожих женщин.
Я надеялась, что мать все-таки приедет сюда. Любопытно будет послушать, что она скажет по поводу действий Харриет. И в то же время я боялась того, что она может сказать… Этот факт говорил о том, что я была, видимо, не до конца очарована столь пленительным существом.
На следующий день гонец уехал, увозя с собой наши письма. Я стояла в одном из окон-бойниц башенки и глядела ему вслед, пока он не исчез из виду.
Это было маленькое, редко используемое помещение с длинной узкой щелью окна. Единственную мебель здесь составляли стол и стул. В стену около окна была врезана скамья, так что можно было вести наблюдения сидя.
Я уже собиралась выходить, когда открылась дверь и вошла Харриет.
— Я видела, как ты поднималась сюда, — сказала она, — и мне стало интересно, куда же ты направляешься.
— Просто я наблюдала за всадником.
— Который увез с собой письмо, написанное твоим родителям?
— Иногда мы забираемся сюда и осматриваем окрестности, надеясь увидеть, что подъезжают наши родители. Но и гонец с письмами — это неплохо.
Харриет кивнула.
— Привозит и увозит вести, — задумчиво произнесла она. — А ты написала о новостях?
— О некоторых.
— И о том, что я здесь?
— Ну конечно.
— Они захотят, чтобы я ушла.
— Почему?
— Актриса. Им это не понравится.
— Я не написала им о том, что ты была актрисой.
— Как это?
— Ну, я сообщила, что ты прибыла с группой людей, которым пришлось задержаться здесь из-за снегопада. Ты повредила лодыжку, была вынуждена остаться, а затем предложила помощь в обучении детей. Ведь, собственно, так и было?
— Значит, ты не рассказала им всего? Я старалась не смотреть ей в глаза.
— Я не солгала им, — сказала я, оправдываясь. — Я написала, что тебя любят дети, что они учатся с удовольствием и что мы даже сумели поставить пьеску.
Харриет вдруг рассмеялась и обняла меня.
— Милая Арабелла! — воскликнула она. Я с некоторым смущением высвободилась из ее объятий. У меня возникло ощущение, что я становлюсь похожей на нее. Я больше не была невинной девочкой, всегда откровенной со своими родителями.
— Пора спускаться вниз, — сказала я. — Что за мрачное место! Представь себе человека, весь день высматривающего, кто едет, чтобы поднять тревогу при приближении врага.
— Нужно иметь достаточно много врагов, чтобы обеспечить наблюдателю занятие на целый день.
— Ну, он ведь высматривал и друзей. А кроме того, стоя на карауле, он сочинял песни. Я слышала, что все дозорные были менестрелями.
— Как интересно!
Когда мы подошли к винтовой лестнице, Харриет взяла меня под руку.
— Очень мило с твоей стороны дать обо мне столь лестный отзыв, — сказала она. — Если бы ты написала, что я актриса, которая проникла сюда обманом, это вызвало бы опасения. Отлично! Теперь нам не придется выставлять на башню дозорного, поджидающего приезда обеспокоенных родителей. Иногда бывает полезно немного отклониться от истины, если она может понапрасну растревожить людей.
Мы спустились вниз.
Мне было слегка не по себе. И в то же время я знала, что была бы несчастна, если бы мои родители отослали Харриет прочь.
В этот вечер она вновь явилась ко мне в спальню, чтобы продолжить начатый когда-то разговор. Я думаю, узнав о содержании моего письма к матери, она стала больше доверять мне.
Усевшись на свое любимое место возле зеркала, Харриет распустила по плечам свои длинные волосы. Она показалась мне просто обворожительной. Я видела в зеркале свое отражение. Мои густые прямые каштановые волосы тоже были распущены — я как раз собиралась начинать их расчесывать, когда Харриет постучала в дверь. Я была очень похожа на свою мать, которую все находили красивой. Я унаследовала ее живость, ее изящно прорисованные брови и глубоко посаженные глаза с несколько тяжеловатыми веками, но было ясно, что мои волосы и глаза выглядели бледно в сравнении с яркостью Харриет. Я утешила себя тем, что почти все женщины на ее фоне казались бы бесцветными.
Как бы прочитав мои мысли, Харриет улыбнулась. Я смутилась. У меня часто возникало ощущение, что она видит меня насквозь.
— Тебе идут распущенные волосы, — признала она.
— Я как раз собиралась расчесывать их.
— А я тебе помешала.
— Ты знаешь, что я всегда рада поговорить с тобой.
— Я пришла поблагодарить тебя за письмо, которое ты написала матери.
— Не понимаю, чем я заслужила эту благодарность.
— Ты все прекрасно понимаешь. Я не хочу от вас уезжать, Арабелла… пока не хочу.
— То есть ты все-таки уедешь? И скоро? Она покачала головой:
— Ну, я думаю, что вы и сами не собираетесь оставаться здесь навеки.
— Мы всегда верили в то, что в один прекрасный день вернемся в Англию. Было время, когда мы едва ли не каждый день ждали вызова на родину. Потом ожидание кончилось, но, по-моему, мысли об этом никогда не оставляли нас.
— Но вы же не хотите оставаться здесь до конца жизни?
— Что за идея! Конечно, нет.
— Если бы вы сейчас жили в Англии, тебе уже подбирали бы мужа.
Я вспомнила письмо матери. Разве не на это она намекала?
— Наверное, да.
— Счастливая маленькая Арабелла, о которой есть кому позаботиться!
— Ты забываешь, что я сама о себе забочусь.
— И будешь справляться с этим еще лучше… когда немножко узнаешь жизнь. У меня все совсем иначе.
— Ты рассказала мне о себе уже довольно много, но потом вдруг решила оборвать рассказ. Так что же произошло, когда вы встретили странствующих актеров и твоя мать влюбилась в одного из них?
— Он так ей понравился, что она вышла за него замуж. Видимо, он напоминал ей моего отца. Я не забуду день их свадьбы. Никогда прежде моя мать не была такой счастливой. Разумеется, со сквайром она жила в полном согласии и вела вполне достойную жизнь, была чуть ли не хозяйкой имения. Но она придерживалась весьма строгих правил, и поэтому ей всегда было немного не по себе. Теперь она заняла прочное положение в обществе. Ее возлюбленный муж был странствующим актером, и в ее глазах все выглядело правильно. Она всегда говорила мне о нем «твой отец». Я думаю, что и в самом деле образы этих двух людей слились для нее воедино.
— Она стала членом труппы?
— Это трудно было назвать труппой. К тому времени театры были запрещены по всей Англии, а странствующих актеров, если они попадались за своим занятием, бросали в тюрьму. И тогда они решили отправиться во Францию. Там им тоже пришлось бы нелегко. Они собирались ставить пантомимы и кукольные представления… из-за незнания языка, понимаешь? Но они считали, что со временем выучат и язык. Нельзя назвать это блестящими перспективами, но что еще оставалось, если на работу в Англии вовсе не было никаких надежд? Мы вышли в море, и в нескольких милях от французского побережья разразился ужасный шторм. Наш корабль разбился. Моя мать и ее новый муж утонули.
— Какой ужас!
— Ну, по крайней мере, она успела побыть счастливой. Любопытно, долго ли это могло продлиться? Она приписала ему все те достоинства, которые приписывала моему отцу. Это и в самом деле странно. Мой отец исчез, а ее муж погиб до того, как она поняла, каков он был в действительности.
— А откуда ты знаешь, каков он был?
— Я сужу по тому, какие взгляды он бросал на меня. Он отнюдь не был тем верным и любящим существом, каким она его считала.
— Так ему нужна была ты…
— Конечно, я.
— Почему же он женился на твоей матери?
— Она нужна была ему как жена. Он хотел, чтобы за ним ухаживала и о нем заботилась взрослая женщина. Она действительно была ему нужна, а при этом еще и я была рядом.
— Какой гнусный тип!
— Да, встречаются такие мужчины.
— Что же случилось с тобой?
— Меня спасли и вытащили на берег. К счастью, мужчина, спасший меня, работал у местного землевладельца сира д'Амбервилля, который, как следовало из его титула, был влиятельным человеком в этих местах. Он жил в чудесном замке, окруженном обширными угодьями. Но вначале меня доставили в домик, где жили мои спасители, и по округе пошла молва о том, что спасена девушка, чуть не погибшая в море. Мадам д'Амбервилль приехала навестить меня, заметила, что я в этой скромной обстановке чувствую себя стесненно, и предложила мне перебраться в замок, и, таким образом, в моем распоряжении оказались великолепная спальня и служанки мадам. Расспросив меня, она решила, что я являюсь дочерью покойного сквайра Трейверса Мэйна.
— В чем ты не стала ее разубеждать.
— Безусловно. И тогда ей стало понятно, отчего я чувствовала себя так неуютно в крестьянском домике. Я жила в замке до тех пор, пока не поправилась, а затем сказала хозяйке, что теперь должна их покинуть. Когда она спросила, куда же я собираюсь, я ответила, что идти мне некуда, но я не имею права злоупотреблять гостеприимством д'Амбервиллей. Она не была склонна расставаться со мной, и тогда мне в голову пришла идея. В замке жило много д'Амбервиллей, и шестеро из них — в возрасте от пяти до шестнадцати лет (это не считая старшей дочери, которой было восемнадцать, и ее брата Жервеза двадцати одного года). Поэтому я и предложила им свои услуги в качестве…
— Гувернантки?
— Как ты угадала?
— Иногда история повторяется.
— Это случается часто, потому что в схожих обстоятельствах мы действуем схожим образом. Именно это и называется приобретением опыта.
— Я всегда чувствовала, что ты весьма опытна.
— Это действительно так. Я стала гувернанткой и учила их детей так, как сейчас учу твою сестру и братьев. Дела мои шли успешно, и жизнь с д'Амбервиллями меня вполне устраивала.
— Почему же ты ушла от них?
— Потому что старший сын, Жервез, влюбился в меня. Он был очень привлекательным молодым человеком… очень романтичным.
— Ты тоже влюбилась в него?
— Я влюбилась в титул, который он должен был унаследовать, в земли и в богатство. Я очень откровенна с тобой, Арабелла. Вижу, ты поражена моими словами: кроме богатства, которым со временем должен был завладеть Жервез, я любила в нем и многое другое. Он был красив, галантен, он был как раз таким, каким должен быть любовник, — горячим и страстным. Он никогда не видел женщин, подобных мне, и хотел на мне жениться.
— Так почему вы не поженились?
Харриет весело улыбнулась своим воспоминаниям:
— Его мать накрыла нас почти на месте преступления. Она была в ужасе. «Жервез! — воскликнула она. — Я не могу поверить своим глазам!»— и вышла, громко хлопнув дверью. Бедный Жервез! Он был перепуган. Такое затруднение для добропорядочного мальчика!
— А что чувствовала ты?
— Я поняла, что для начала неплохо бы спрашивать согласия семьи на брак. Французы более консервативны, чем мы, англичане. Они могли запросто лишить его наследства и вышвырнуть из дома без единого су. В конце концов, у них было еще два сына, и Жан-Кристофу, одному из наиболее способных моих учеников, исполнилось двенадцать, так что Жервез не был незаменимым. Теперь они узнали о том, насколько далеко я зашла. Из того, что видела мать, мельком заглянувшая в наше любовное гнездышко, ясно следовало, что я уже могу быть носительницей маленького д'Амбервилля.
— Ты хочешь сказать…
— Моя милая невинная Арабелла, а не в этом ли сама суть жизни? Если бы не это, смогли бы мы плодиться и размножаться?
— Так ты действительно была влюблена в Жервеза… настолько, что даже забыла…
— Я ничего не забыла. Это могла быть прекрасная партия. Жервез нравился мне, он был безумно влюблен в меня. Его семья относилась ко мне благосклонно.
— Кажется, ты не слишком достойно отблагодарила их за такое отношение.
— Тем, что осчастливила их сына? Таким счастливым он никогда не был — так, по крайней мере, он постоянно мне твердил.
Я пыталась понять Харриет, но мне это удавалось с трудом. Я твердо знала: случись такое здесь — моя мать немедленно выгнала бы ее из дома.
— Разве вам не следовало подождать до свадьбы?
— Тогда, моя милая Арабелла, этого вообще никогда бы не произошло. Ты только подумай, чего лишился бы бедняжка Жервез.
— Мне кажется, ты весьма легкомысленно относишься к очень серьезным вещам.
— О, наивная Арабелла, именно легкомыслие зачастую служит прикрытием серьезности. Вне всякого сомнения, я относилась к этому вполне серьезно. Меня привели в гостиную, где я предстала перед старшими членами семьи и выслушала длинную речь о моем предательстве по отношению к тем, кто доверял мне, и о том, что они более не могут позволить мне оставаться в этом доме.
— А что Жервез?
— Милый Жервез, невинное существо! Он сказал, что мы должны уехать вместе, не считаясь с его семьей. Мы поженимся и будем жить счастливо. Я ответила, что он — просто чудо и что я не забуду его до самой смерти, но, будучи натурой практичной, не могу не думать о том, на какие средства мы будем жить. Я-то знала, что такое жить в бедности, но Жервез не был перегружен жизненным опытом. Я бы могла прожить, опираясь на собственные силы и способности, но бедняга Жервез не обладал избытком талантов. Меня пугала мысль о прозябании в нищете. Когда д'Амбервилли заявили, что лишат его наследства, я поняла, что они настроены серьезно. В конце концов, когда под рукой есть несколько сыновей, можно избавиться от непокорного, пусть он даже старший сын. Кроме всего прочего, это послужит остальным отличным уроком. Мадам д'Амбервилль была в ужасе от увиденного и считала, что уже никогда не сможет взглянуть на меня, не вспомнив тотчас эту картину. В то время как происходили эти события, в соседнюю деревушку приехала труппа странствующих актеров. Д'Амбервилли, люди с твердыми религиозными убеждениями, не одобряли подобных развлечений. Тем не менее, запретить актерам дать представление в деревне они не могли. Я отправилась посмотреть спектакль и познакомилась с Жабо. Ты помнишь Жабо?
— Ну конечно. Признаться, я слышала, как вы с Флоретт ссорились из-за него на лестнице.
— Так ты подслушивала… — Она громко расхохоталась. — Ну что ж, Арабелла, ты не настолько безупречна, чтобы излишне сурово осуждать меня. Значит, ты подслушивала нас, да?
— Да, и видела, как ты споткнулась и упала.
— Отлично! Это делает более достоверной мою историю о поврежденной лодыжке.
— Итак, ты предпочла Жервезу Жабо?
— Да какая разница! Жабо вполне воспитанный человек и незаурядный актер. Очень жаль, что у него не было достойной возможности проявить свой талант. Возможно, когда-нибудь такая возможность у него появится. Он тщеславен, но его любят женщины. Сам он тоже слишком падок до них и слишком часто меняет привязанности.
— Ему нравились и ты, и Флоретт.
— И тысяча других женщин. Но он талантлив, этот Жюль Жабо, и талант его многогранен. Он сразу же меня приметил. Мы поговорили с ним. Я поведала о своей беде: на меня, служанку, стал заглядываться старший сын хозяев, и в связи с этим меня попросили оставить службу. У Жюля Жабо была романтическая жилка. Позже он признал, что я прекрасно сыграла свою роль. Конечно, я рассказала ему о том, что происхожу из актерской семьи, и он представил меня месье Ламотту. В результате, когда труппа покидала деревню, я уехала вместе с актерами и странствовала с ними несколько месяцев — до того дня, когда мы приехали в замок Конгрив. Остальное тебе известно.
— А почему ты решила бросить их ради нас?
— Из-за трудной жизни. Больше всего на свете я хотела бы стать знаменитой актрисой, но никак не членом бродячей труппы. Жизнь у них невеселая. Только те, кто действительно предан своему делу, могут ее выдержать. Жабо живет поклонением толпы. Видела бы ты его после удачного спектакля! Он ходит гордый, прямо как петух. Женщины — его слабое место, у него вечные неприятности из-за женщин. В нем есть нечто, делающее его неотразимым.
— Как? Еще один, обладающий изюминкой?
— Ты имеешь в виду меня?
— И твою мать.
— Конечно, ты можешь смеяться, дорогая Арабелла, но однажды и ты поймешь, что я имею в виду. Позволь, я объясню. Ты находишься в полном неведении относительно того мира, в котором мне довелось пожить. Возможно, как и многие другие, ты так и не узнаешь этого.
— Ну, после нашей встречи — вряд ли, — спокойно возразила я.
Харриет пристально посмотрела на меня.
— Я вижу, — наконец проговорила она, — что внесла некоторые изменения в твою жизнь.
— Так что же произошло между тобой и Жабо? Он был твоим любовником?
Ничего не отвечая, она продолжала насмешливо смотреть на меня.
— Прямо сразу после Жервеза?
— Это было довольно пикантно, настолько они разные. Я любила Жервеза. Он был таким страстным, таким нежным. Жабо совсем другой человек — грубый и самоуверенный. Один — аристократ, другой — бедный странствующий актер. Тебе понятно, о чем я говорю?
— Существует слово, определяющее такого рода поведение, Харриет.
— Ну, и что же это за слово?
— Безнравственность.
На сей раз она расхохоталась.
— И это неприятно поразило тебя? Ты выгонишь меня из опасения, что я испорчу тебя, твою сестренку и, быть может, твоего братишку?
— Оставь Лукаса в покое, — резко сказала я.
— Он достаточно молод, чтобы чувствовать себя в безопасности. Ты не понимаешь меня. Я — нормальная женщина, Арабелла. Я умею любить, я умею давать и брать. И это все. Ты видела Жабо и, наверное, понимаешь меня?
— Он был и любовником Флоретт.
— Это было до меня. Она не смогла меня простить, хотя, если бы не подвернулась я, у него появилась бы какая-нибудь другая женщина.
— Я одного не понимаю: как ты можешь так легкомысленно относиться к этому?
— Таков мой образ жизни, милая Арабелла: наслаждайся ею, пока есть возможность, а когда иссякнет источник наслаждений — ищи, чем его заменить.
— Наверное, жизнь в этом замке кажется тебе очень скучной после всех этих приключений. У нас здесь нет подходящих для тебя любовников.
— Зато у вас есть определенный уровень комфорта. Я устала от скитаний. Мне кажется, в Париже труппу ждет провал. Я сыта ими всеми по самое горло, включая и Жабо. По-моему, он стал охладевать ко мне, а я предпочитаю терять интерес первой. Я очень заинтересовалась тобой. Знаешь, едва увидев тебя, я почувствовала, что мы станем друзьями. Я получала наслаждение, разыгрывая свой маленький этюд, и ты повела себя именно так, как я и предполагала. Теперь ты весьма солидно отрекомендовала меня своей матери и тем укрепила существующие между нами узы. И тебе это известно, Арабелла.
— Мне хотелось бы… — начала я «.
— ..чтобы я была из тех молодых женщин, которые окружали бы тебя, живи ты сейчас в Англии, да? Нет, ты этого не хочешь. Ты знаешь, что я другая, именно это тебе и нравится. Я никогда не могла бы соответствовать шаблону. И мне кажется, Арабелла, что ты тоже такая.
— Не знаю. Я только чувствую, что еще очень плохо знаю себя.
— Не расстраивайся. Ты быстро учишься. — Она зевнула. — И знаешь, тебя вполне могут ждать некоторые сюрпризы. Ладно, пойду к себе в комнату. Спокойной ночи, Арабелла.
После этих слов она вышла, а я еще долго сидела и размышляла о ней.
Через несколько дней прибыл гонец, доставивший адресованное мне письмо.
Я велела Марианне и Жанне накормить человека и предоставить ему комнату для отдыха, а сама принялась читать письмо. Оно было адресовано госпоже Арабелле Толуорти и отправлено из Вийе-Туррона.
« Дорогая госпожа Толуорти!
В свое время я имела удовольствие познакомиться в Кельне с Вашими родителями и узнала многое о Вас и Вашей семье. Недавно мы переехали в Вийе-Туррон, и поскольку все мы, так же, как и вы, являемся беженцами из Англии, то я решила, что наша встреча доставит нам взаимное удовольствие. У нас здесь большой дом, и мы рады принять в нем наших друзей, пусть гораздо скромнее, чем могли бы это сделать на родине. Ваши родители уже дали свое согласие на визит к нам Вас и Вашего брата, и вся наша семья очень надеется вскоре увидеть Вас. В данный момент здесь живут мои сын и дочь. Эдвин, мой сын, вскоре собирается присоединиться к королю, поскольку, как Вы знаете, сейчас назревают решающие события и наши надежды вновь воспряли. Если Вы не откажете нам в удовольствии принять Вас, прошу прислать ответ с нашим гонцом. Путешествие должно занять у Вас около двух дней, и на пути к нам есть весьма приличный постоялый двор, где Вы сможете переночевать. Нет никаких причин откладывать визит, и я готова принять Вас через две недели.
Прошу Вас, соглашайтесь. Встретившись с Вашими родителями и узнав о Вас так много, мы горим нетерпением в ожидании встречи с Вами и Вашим братом.
Матильда Эверсли.»
Я пришла в восхищение: это обещало быть интересным. Нужно было найти Лукаса, чтобы рассказать ему о письме.
Он сидел в классной комнате вместе с Харриет. Я обрадовалась, что там не было детей. Они, конечно, будут огорчены нашим отъездом, но мы, естественно, не могли рассчитывать, что Эверсли пригласят и их.
— Лукас, — воскликнула я, — мы получили приглашение от Эверсли!
— Это те люди, о которых писала мама? Покажи письмо. — Он прочитал приглашение, а Харриет знакомилась с его содержанием, заглядывая ему через плечо.
— И вы собираетесь ехать? — спросила она.
— Я думаю, что мы должны поехать. Нас просили об этом наши родители.
— Наверное, это будет интересно, — сказал Лукас. — В конце концов, мы все время торчим здесь. Это ведь страшно скучно, хотя мы этого и не осознавали. Разве что только теперь, когда…
Харриет ослепительно улыбнулась ему.
— Я думаю, мы ненадолго? — поинтересовался Лукас.
Недели на две.
— А что будет с детьми? — спросила Харриет.
— В своем письме мать написала, что их вполне можно оставить на прислугу. Именно так мы и поступим.
— Им это не понравится, — заметила она.
— Несколько дней поскучают, а потом привыкнут. Зато с какой радостью они будут нас встречать!
— Мне будет очень недоставать тебя, — задумчиво сказала Харриет.
Я объявила, что мне нужно пойти к себе и написать, что мы принимаем приглашение. Оставив Лукаса и Харриет вдвоем, я ушла.
Гонец уехал, увозя мое письмо, а я тут же бросилась исследовать свой гардероб. В Конгриве можно было одеваться как угодно, но ехать в гости — совсем другое дело.
Открылась дверь, и вошла Харриет. Взглянув на коричневое платье, лежавшее на кровати, она сказала:
— Его надевать нельзя, оно тебе не идет, — Она взяла платье и аккуратно повесила в шкаф. — У тебя очень мало нарядов для такой поездки, Арабелла, — посетовала она. — Нам придется хорошенько ими заняться и кое-что переделать.
— Думаю, Эверсли находятся примерно в таком же положении, что и мы. Они ведь тоже живут в изгнании.
— Сейчас они готовятся к приему гостей и наверняка постараются пустить вам пыль в глаза. Нет, гардеробом придется заняться всерьез. Конечно, кое-что я могла бы тебе одолжить, если только…
Харриет запнулась, и я внимательно взглянула на нее.
— Если только я не поеду с вами, — лукаво добавила она.
— С нами? Но…
— Так было бы интереснее, — сказала она. — Ты только представь себе, как мы будем потом обсуждать эту поездку. Я тебе там пригожусь, Арабелла.
— Но они пригласили меня с братом.
— Разве могло быть иначе, если они не знали о том, что здесь есть еще и я?
Я пристально посмотрела на нее. Она ответила мне насмешливым взглядом.
— Как же ты поедешь, не получив приглашения, Харриет?
— Очень просто. Если бы я была твоей сестрой, они непременно пригласили бы меня.
— Но ты не моя сестра.
— Зато я твоя подруга.
— Ты не можешь просто взять и приехать вместе с нами. Как я буду это объяснять?
— Ты объяснишь все заранее. Это так несложно:
« Дорогая леди Эверсли! С некоторых пор со мной живет моя подруга, и я просто не имею права уехать, оставив ее одну в замке. Я отвечала на ваше приглашение в радостной спешке, поскольку была действительно очень рада принять его. Но теперь я понимаю, что не могу бросить здесь подругу. Это будет выглядеть верхом невежливости, и, я уверена, вы меня понимаете. Это очаровательная молодая женщина из прекрасной семьи, которая находится в том же положении, что и все мы. Если у вас нет возражений, то я надеюсь, что вы найдете возможность отнести это приглашение и к ней. Мы будем рады навестить вас. Простите, пожалуйста, мою неловкость. Я писала ответ, совершенно забыв о своих обязанностях хозяйки дома…»Ну, что ты на это скажешь?
— Я не могу этого сделать, Харриет. Это не правильно.
— Это как раз правильно. Конечно, если ты не хочешь, чтобы я ехала…
— Я знаю, что без тебя это не доставит мне и половины возможного удовольствия. Но я не понимаю…
Остаток дня Харриет посвятила тому, чтобы я все поняла И на следующий день Жак отправился верхом с письмом вышеизложенного содержания.
Вернулся он с таким ответом:
« Моя дорогая госпожа Толуорти! Разумеется, мы будем рады принять Вашу подругу.
Она должна приехать и участвовать в приеме. Мои сын и дочь с нетерпением ждут встречи со всеми вами.
Матильда Эверсли.»
Когда я показала ответ Харриет, она рассмеялась от удовольствия.
— Ну, что я тебе говорила?! — воскликнула она. Я и сама была рада тому, что Харриет поедет с нами.




Следующая страница

Ваши комментарии
к роману Слезы печали - Карр Филиппа



всегда интересно читать книгу, когда произведение связано с реальными событиями... выражаю огромную благодарность автору за проделанную работу... прочитала с удовольствием ...
Слезы печали - Карр Филиппаsolnce&luna
8.09.2014, 23.47





Замечательная книга, увлекательный сюжет. Карлтон, на мой взгляд, самый настоящий самодур, похож на Генриха Восьмого.
Слезы печали - Карр ФилиппаМарк
25.03.2016, 10.44








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100