Читать онлайн Голос призрака, автора - Карр Филиппа, Раздел - АМАРИЛИС И ДЖЕССИКА в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Голос призрака - Карр Филиппа бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.62 (Голосов: 8)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Голос призрака - Карр Филиппа - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Голос призрака - Карр Филиппа - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Карр Филиппа

Голос призрака

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

АМАРИЛИС И ДЖЕССИКА

Наступил Новый год. С той встречи в Эндерби мы с Джонатаном больше наедине не виделись. Я избегала его и постепенно укреплялась в решении порвать с ним. Мать заметила, что со мной творится что-то неладное. Она уговорила меня пораньше уйти отдохнуть, и я с радостью согласилась. Мне хотелось побыть одной и обдумать, что же я сделала и смогу ли когда-либо исправить это.
И тут у меня возникло ужасное подозрение, что, по-видимому, у меня будет ребенок; это казалось настолько ужасным, что сперва я просто гнала от себя эту мысль. Глупо, конечно. Если это действительно так, то никуда не денешься, все равно придется об этом думать. Я хотела ребенка. Всегда хотела, но, если этому суждено случиться именно теперь, как я узнаю, кто отец?
Я думала, что могу порвать с Джонатаном и на этом все кончится. Но смогу ли я порвать с ним когда-либо? До конца жизни со мной останется постоянное напоминание о моей вине.
Появились ночные кошмары. Мне снилось, что я нахожусь в той комнате и голос все повторяет и повторяет, что я грешна перед Богом и людьми, что я распутница по отношению к мужу, добрейшему человеку на свете.
По-моему, в те дни после Рождества я полюбила Дэвида еще больше и особенно остро чувствовала всю гнусность своего поведения. Я бы все что угодно отдала, чтобы стереть из жизни последние месяцы и снова превратиться в ту чистую молодую женщину, достойную и честную, которая осознавала и ценила, что вышла замуж за благородного человека.
Как легко задним числом раскаиваться в безрассудстве! Как легко оправдываться молодостью, повышенной эмоциональностью, пробуждением чувственности… — все это так, но ничто не является оправданием.
Рождество закончилось, и гости разъехались.
Тетушка Софи планировала в феврале перебраться в Эндерби, а матушка старалась отговорить ее. Но Софи не терпелось переехать.
— Такой большой дом нужно сначала хорошо проветрить и просушить, — напоминала ей мать.
— Это мы сделаем: наймем прислугу, пусть она за неделю устроится там и подготовит дом к нашему переезду.
Я считала, что ее отъезд в каком-то смысле будет для моей матери облегчением. Она говорила мне, что Софи всегда вызывала у нее чувство вины, и я, испытывая собственную огромную вину, понимала, как это гложет человека, хотя моей матери не в чем было себя винить.
— Я полагаю, — говорила она, — что вот такие калеки подчас специально заставляют вас страдать, особенно когда… Ну, ты разумеется знаешь, что она была обручена с твоим отцом до того, как я вышла за него.
— Да, и она отказала ему.
— Верно, и только спустя какое-то время мы поженились.
— Все это было так давно. Не пора ли уже забыть?
— Люди помнят до тех пор, пока им хочется помнить. Они подогревают свои воспоминания. Им доставляет удовлетворение бередить старые раны.
Я невольно поежилась.
— Клодина, что с тобой, тебе нехорошо?
— Нет, нет, все в порядке, — поспешно ответила я.
— Я подумала, не позвать ли доктора Мидоуса, чтобы он осмотрел тебя.
— О нет, мама, нет! — проговорила я в панике. Она обняла меня рукой:
— Ну хорошо, там видно будет.
Джонатан уехал в Лондон в первых числах Нового года.
— Там сейчас очень активизируются тайные враги, — рассказывал мне Дэвид в тишине нашей спальни. — Это касается не только войны, но ситуации в целом. События во Франции эхом отдаются по всей Европе. Размышляя об участи французской королевской четы, ни один монарх не может чувствовать себя спокойно. Они беспокоятся, не могут ли распространиться такие события и на другие страны.
— Ты думаешь, у нас такое возможно?
— Именно этого люди боятся, но мне кажется, что все обойдется. Мы не обладаем французским темпераментом и вряд ли дойдем до революции.
— У нас тоже бывали восстания. А в прошлом веке даже гражданская война.
— Да, возможно именно потому, что это слишком живо в памяти, никто не хочет повторения.
— Но у нас тоже отрубили голову королю, как теперь Людовику и Марии-Антуанетте.
— И спустя десяток с небольшим лет восстановили монархию. Более того, у нас нет причин для революции.
Думаешь, лондонские купцы очень хотят уличных беспорядков? У них слишком хорошо идут дела. А смутьяны могут нанести им большой ущерб, кроме того, всегда найдутся преступники и бродяги, которым нечего терять.
Они могут вызвать волнение.
— Разве сейчас у нас есть эти смутьяны?
— Уверен, что есть. Джонатан и отец очень много знают об этом, хотя мало говорят. Джонатан, по-моему, учится у отца. Со мной они об этом не говорят и правильно делают. Только непосредственно причастные люди знают, что происходит.
— Твой отец даже с моей матерью не говорит о своей тайной работе.
— Конечно, он никому не может рассказать, даже Лотте. Но, я думаю, именно из-за нее он сейчас меньше занят своей работой.
Я понимающе кивнула, а он нежно обнял меня и продолжил:
— Ты уверена, что у тебя все хорошо, Клодина?
— А что может быть плохого? — Я постаралась не выдать голосом своего испуга.
— Мне показалось, что ты чем-то озабочена, как будто… ну, я не знаю. Ты действительно хорошо себя чувствуешь?
Я прижалась к нему, и он обнял меня. Я с ужасом почувствовала, что вот-вот признаюсь ему. Нет, я не должна этого делать. В одном Джонатан был прав: Дэвид никогда не узнает. Наверное, если бы вместо Джонатана оказался кто-то другой, Дэвид простил бы меня. Я почти уверена в этом, он добрый по натуре. Кто угодно, но не родной брат! И, кроме того, как мне порвать с Джонатаном, когда мы фактически живем в одном доме?
Я приказала себе молчать.
— Твоя мать считает, что тебе следует показаться доктору, — сказал он.
Я покачала головой:
— Нет, я совершенно здорова.
Я притворилась веселой, и, разумеется, мне удалось и на этот раз обмануть его.
В течение двух недель января Джонатан находился в Лондоне. Мне было легче, когда он не попадался мне на глаза, хотя к этому времени мои подозрения сменились полной уверенностью.
Итак, я забеременела.
Пока этого я никому не говорила. Как сказать Дэвиду, что у меня будет ребенок, который, возможно, не от него?
Две недели я сохраняла свой секрет. Временами ожидание ребенка заслоняло для меня все остальное, короче говоря, моя радость была безгранична, пока я не вспоминала, что не знаю, кто его отец.
Джонатан вернулся из Лондона. Он выглядел несколько озабоченным: очевидно, случилось что-то важное. Сразу по возвращении они с Диконом заперлись, а когда появились, Дикой казался очень серьезным.
В тот вечер за обедом Джонатан расспрашивал, как продвигается работа в Эндерби.
— В настоящий момент там полно рабочих, — лаконично сказала я.
— Мы не узнаем это место, — ответил он.
— Софи непременно хочет переехать в начале февраля, — сказала матушка. — Я думаю, это неразумно с ее стороны.
Ей следует дождаться весны.
— А как насчет прислуги?
— Ее нанимает Жанна. Сам Бог послал нам ее. Она делает большую часть работы. Ты был очень занят в Лондоне?
— Очень. — Он ухмыльнулся, как бы говоря: «Пожалуйста, больше никаких вопросов». Он взглянул на отца и сказал:
— Ты помнишь Дженингса, как его, Том или Джейк, — его сослали на каторгу за распространение бунтарской литературы.
— Сослали? Не может быть! — воскликнул Дикон.
— На семь лет в Ботани-Бэй .
— Не слишком ли это строго?
— Ничуть, при нынешних обстоятельствах. Он превозносил Дантона и ругал французскую монархию, а также особенно напирал на права человека. Людовик и королева у него плохие, а Дантон с компанией герои.
— Тогда это подстрекательство.
— Можно сказать и так. Правильно.
Их всех необходимо выловить. Как раз такие люди и начали беспорядки во Франции — Но ссылка на каторгу! повторил Дикон.
— Это все-таки слишком. Надеюсь ты не собираешься больше ездить в Лондон? — проговорила моя мать.
— Пока нет, — успокоил ее Дикон.
— А ты, Джонатан? — спросила матушка.
Он пожал плечами, в то время как его глаза остановились на мне:
— Надеюсь удастся некоторое время пожить в домашнем уюте Эверсли.
— Как приятно, что ты любишь свой дом, — весело сказала мать.
— Да, это так, — ответил он, — я действительно люблю его.
Когда мы выходили из комнаты, я сказала ему:
— Нам надо поговорить.
— Когда? — спросил он нетерпеливо.
— Завтра. Утром, в девять часов, я поеду верхом на прогулку.
На следующее утро я выехала верхом одна и вскоре он поравнялся со мной.
— Как насчет нашего дома? Давай поедем туда.
— Нет, — быстро ответила я. — Я не намерена снова ехать с тобой в Эндерби. Более того, теперь это вряд ли возможно, даже если бы…
— Куда же тогда?
— Я хочу только поговорить с тобой, Джонатан.
— Ты понимаешь, мне пришлось уехать. Я ужасно не хотел расставаться с тобой. Но у меня были крайне важные дела.
— Совсем не в этом дело.
Мы свернули с дороги в поле и осадили лошадей.
— Джонатан, — проговорила я, — у меня будет ребенок.
Он в изумлении посмотрел на меня.
— Ничего удивительного, верно ведь?
— От Дэвида?
— Откуда мне знать?
Он уставился на меня, и я увидела, как его рот растянулся в улыбке.
Ты находишь это забавным? — спросила я.
— Выходит, не о чем волноваться, не так ли?
— Что ты имеешь в виду? Я не знаю, от тебя или от Дэвида, а ты считаешь, что не о чем волноваться.
— Ты замужем. Замужние женщины должны иметь детей. Я нахожу эту ситуацию довольно забавной.
— Ты никогда не принимал все это всерьез, так ведь? — сказала я. — Для тебя это всегда было всего лишь легкой интрижкой.
Полагаю, у тебя их было много.
Но здесь другой случай.
Жена собственного брата. Ты находил это довольно пикантным, не так ли?
Он молчал, а на его лице сохранялось выражение беспокойного удивления.
— Что мне делать? — спросила я.
— Что делать? Ты имеешь в виду, оставить или нет?
— То есть, ты полагаешь… Это мой ребенок. Кто бы ни был отцом, прежде всего это мой ребенок.
— Клодина, ты слишком драматизируешь положение, моя дорогая. Ты беспокоишься, хотя волноваться абсолютно не о чем.
— По-твоему, не о чем беспокоиться, если я беременна то ли от тебя, то ли от Дэвида?
— Ну, если он ничего не узнает, то о чем же ему печалиться?
Вот как он показал себя! Что я наделала? Я предала лучшего из мужчин ради какого-то донжуана.
— Джонатан, — сказала я, — ясно, что ты не понимаешь всей серьезности ситуации.
— Напротив, Клодина, я отношусь к тебе исключительно серьезно. Я просто говорю, что нам не о чем волноваться.
— Это обман! Это измена! Произвести на свет ребенка, позволив Дэвиду поверить, что он его, когда это не так.
— Громкие слова, — сказал он. — Однако, моя дорогая Клодина, давай посмотрим на факты. Нам абсолютно не о чем беспокоиться. Ребенок получит все. Он унаследует свою долю в Эверсли. Это очень удачно, все остается в семье, как и было.
Я отвернулась, и он положил руку мне на плечо.
— Клодина, — проговорил он с мольбой, — что за проклятие — все эти люди, работающие в Эндерби. Я так по тебе соскучился.
Но я изменилась, и это меня радовало. Его мольбы больше не трогали меня. Что превратило меня в другую женщину — то ли, что я, наконец-то, разглядела его или это уже сделал ребенок внутри меня?
Я мысленно ликовала: все кончено! Теперь он больше не имеет власти надо мной.
Но было уже слишком поздно. Я увидела, как выражение беспокойства на его лице сменилось покорностью, когда я повернула лошадь и галопом направилась домой.


Я была уже абсолютно уверена, но не решалась сказать о ребенке Дэвиду. Это казалось очень трудным. Я знала, что он придет в восторг, а меня будет мучить совесть.
Я пошла к матери в комнату. Она отдыхала, что было для нее необычно. Она лежала на кровати в ярко-синем пеньюаре и выглядела довольно томной и, как всегда, красивой, нет, более красивой, потому что она как бы излучала сияние.
— Я пришла поговорить с тобой, — сказала я. — Нет, не вставай. Я сяду сюда.
Я села на постель, а она внимательно посмотрела на меня.
— Кажется, я знаю, что ты хочешь сказать мне, Клодина.
— Знаешь?
Она кивнула:
— Я уже заметила некоторые признаки не так давно. Моя дорогая, я счастлива за тебя. У тебя будет маленький. Я угадала?
Я кивнула.
Вдруг она начала смеяться.
— Ты находишь это смешным? — спросила я.
— Очень.
Сейчас ты кое-что услышишь.
Я взглянула на нее с недоумением, прошло несколько секунд, прежде чем она снова заговорила:
— И я — тоже.
— Что?
— Я так счастлива, Клодина! Это единственное, чего мне недоставало, а теперь у меня тоже будет ребенок. Ну разве это не смешно, очень смешно? Ты и я, мать и дочь — обе в интересном положении.
Она села и прижала меня к себе. В эту минуту мы вместе затряслись от смеха. Наверно, мой смех звучал немного истерично, но она от радости не заметила этого.
Я думала: «Если бы только я могла поговорить с ней». Как говорится, разделенное бремя — уже половина бремени. Но справедливо ли перекладывать на других свои заботы? Я сама их создала, сама и должна решать. Не стоит впутывать в это мать. Нельзя омрачать ее счастье, которое видно по ее лицу.
— Ты, конечно, считаешь меня старой, — сказала она. — Но я еще не так стара. Оказалось, на что-то я еще способна.
Ты никогда не состаришься. Ты сохранишь вечную молодость.
Ты говоришь сейчас как примерная дочь то, что матери приятней всего услышать. Спасибо за комплимент. Но, увы, по правде говоря, я уже далеко не первой молодости.
— А что говорит Дикон?
— О, он в восторге. Ну, вообще, не совсем в восторге. Очень волнуется за ребенка, разумеется, но, подобно тебе, помнит, что я не так уж молода. По-моему, он преувеличивает и слишком суетится. Будет непривычно увидеть его в роли отца. Он уже сейчас смотрит на меня так, как будто я в любой момент могу рассыпаться.
— Это счастье, что у вас такая любовь.
— А разве у вас с Дэвидом не так?
Я не могла ничего сказать и только кивнула.
— Хорошо, что ты вышла за Дэвида, — сказала она. — Джонатан очень похож на отца… Дэвид совсем другой.
— А ты думаешь, Дикон безупречный человек?
— О, далеко нет. Я очень быстро разглядела слабости Дикона. Странно, что я полюбила их больше, чем добродетели других людей. Джонатан очень напоминает мне Дикона в молодости. Я думаю, они с Миллисент составят хорошую пару. Семья Петтигрю хочет этого. Их брак объединит финансовые интересы, а к тому же лорд Петтигрю, как мне кажется, тесно связан с другой их работой.
Ну ладно, поговорим о нас.
Две будущие мамы, да? А что говорит об этом Дэвид?
— Я еще не сказала ему.
— Как! Ты ему не сказала? Значит я первой узнала?
— Но ты мне не сказала первой, — упрекнула я.
— Честно говоря, меня это чуточку смущало… в моем возрасте и положении — взрослый сын и замужняя дочь.
Мне казалось, это как-то неловко.
— Что ты, мама, глупости.
— Вот погоди, Дикон узнает твои новости и придет в восторг. Он всегда хотел внука. Мне больше хочется девочку. — Она ласково посмотрела на меня, и я обняла ее. — Девочки, вообще-то, ближе к матери, — добавила она.
В этот момент я почувствовала страстное желание разрыдаться и поведать ей все, что случилось. Она погладила меня по голове:
— Не нужно бояться, Клодина. Я чувствовала последнее время, что ты немного нервничаешь.
— Нет, нет… — — ответила я. — Не в этом дело. Просто я, очевидно, слишком поглощена этим.
Она искренне посочувствовала мне.


Разговор с Дэвидом явился для меня тяжким испытанием. Все могло быть иначе, если бы я не сомневалась, что ребенок от него, если бы я никогда не ходила в Эндерби и не поддалась своим чувствам, если бы тот дом не впился в меня своими щупальцами…
Опять я винила во всем дом, винила все что угодно, только не собственную слабость.
Я согрешила и должна расплачиваться за свои грехи. Дэвид взял мои руки и поцеловал их.
— О, Клодина, я ждал и надеялся… такая чудесная новость.
И ты тоже счастлива, да? Ты ведь хочешь иметь ребенка?
Конечно, хочу… иметь своего младенца.
— Нашего, Клодина.
Я слегка поежилась. Мне так хотелось высказаться, освободиться от бремени вины. Но нет, мне придется нести его одной… до конца жизни.
Я не могла сказать Дэвиду больше, чем сказала матери.
Что за праздник был в этот вечер! Всем сообщили о наших новостях.
Софи уговорили присоединиться к общему столу. Ей сказали, что это особый случай. Сабрина тоже спустилась. Она выглядела довольно изможденной: зима оказалась для нее тяжким испытанием, и она проводила большую часть времени в постели.
Когда мы уселись за стол, Дикон произнес:
— Я хочу сделать заявление. Мы должны выпить за новоселов, которые очень скоро появятся в Эверсли.
Сабрина и Софи внимательно слушали его.
Тут Дикон указал рукой сначала на мою мать, а потом на меня.
— Мы с Лотти ожидаем ребенка. Клодина и Дэвид тоже. Сегодня самый благословенный день. Одно известие было бы достаточным поводом для праздника, а два — это уже настоящее ликование. За здоровье будущих матерей нужно выпить самое лучшее вино, которое есть в подвалах.
Да благословит их Бог и пусть исполнятся все их желания.
Поднимая бокал, Джонатан улыбнулся мне.
Сабрина от радости очень волновалась, а у Софи, как я заметила, опустились уголки губ. Бедная Софи, она опять в который раз думала обо всем, чего она лишена.
По щекам Сабрнны текли слезы.
— Успокойся, успокойся, мама, — говорил Дикон, — это радостное событие.
— Это слезы счастья, мой дорогой мальчик, — проговорила она. — Я понимаю, это единственное, чего вам не хватало для полного счастья.
Ребеночек… у Лотти… и еще один внук у меня. Я надеюсь дожить до его рождения.
— О чем говорить, — сказал Дикон. — Конечно, ты доживешь и увидишь его. Я приказываю тебе, а Лотти говорит, что ты всегда подчиняешься мне.
Они выпили за будущее, и на кухне слуги пили за наше здоровье.
Разговоры за столом шли главным образом о младенцах. Моя мать рассказывала о рождении моего брата и о моем, она говорила о беременности так, словно это самое увлекательное занятие для всей женской половины рода человеческого.
— Полагаю, — сказал Дикон с притворным смирением, — эта тема теперь будет преобладать в наших беседах в течение будущих месяцев. Вряд ли мы что-то еще сможем обсуждать.
— Во всяком случае, это гораздо полезнее для здоровья, чем непрерывные толки о революции, шпионах и несчастных людях, сосланных на каторгу за то, что они высказывают свои мысли, — ответила моя мать.
— Умные мужчины знают, когда надо молчать, — заметил Джонатан. — Впрочем, это касается и женщин.
При этом он посмотрел на меня в упор и улыбнулся.
«Да, они с Диконом очень похожи», — подумала я. Должно быть, Дикон поступал подобно Джонатану, когда прокладывал свой путь, чтобы стать одним из самых богатых людей страны и не гнушался никакими средствами. Это называется аморальным и безнравственным. Но мне ли об этом судить? Теперь я понимала, как сильно люблю Дэвида. Однако я сыграла с ним такую злую шутку, какую только может женщина сыграть с мужчиной.
Никогда уже мне не избавиться от своей вины. Она будет преследовать меня всю оставшуюся жизнь.
Прошло несколько недель. Шел февраль, и хотя еще стоял мороз, но в воздухе уже пахло весной. По утрам я чувствовала себя очень слабой и не вставала до середины дня, а после полудня силы снова возвращались ко мне. Матушка от беременности, казалось, совсем не страдала.
Джонатан не преследовал меня, демонстрируя покорность. По-моему, он видел во мне теперь совершенно другую женщину, во всяком случае, у меня пропало к нему влечение.
Я, бывало, лежала в постели, чувствуя себя жалкой и несчастной, тщетно пытаясь заглянуть в будущее, и часто думала, что гораздо легче переносила бы физическое недомогание, если бы не угрызения совести. Днем мое настроение менялось, потому что болезненное состояние проходило и я чувствовала себя на удивление хорошо.
Тогда я полюбила одиночные прогулки верхом. Скоро придется оставить верховую езду, и мне хотелось напоследок получить от нее как можно больше удовольствия.
Джонатана всецело поглотили собственные заботы; они с Диконом проводили много времени вместе. Иногда они ездили в поместье Фаррингдон, где, я уверена, встречались с лордом Петтигрю. Положение на континенте изменилось. Оптимистические прогнозы оправдались — войны не предвиделось. Было невозможно представить, чтобы страна, ввергнутая в пучину революции, решилась развязать войну.
И все же нужно быть начеку; похоже, об этом помнила вся страна, и было очевидно, что в определенных кругах рос страх. Многих высылали в Австралию за так называемую подрывную деятельность.
Между тем меня занимали собственные проблемы, и в тот февральский день я решила проехаться по окрестностям и поискать признаки приближающейся весны. Я воображала, что время поможет мне справиться со своими проблемами. У меня роды предполагались в сентябре, а у моей матери в августе; и я томилась нетерпением в ожидании этого дня. Я почему-то считала, что как только у меня появится ребенок, он или она, то это принесет мне такую радость, которая преодолеет меланхолию.
Я пустила лошадь шагом. Обычно я не ездила галопом, боясь повредить ребенку, хотя еще слишком рано было беспокоиться об этом. Но я все-таки соблюдала осторожность.
Мне доставило удовольствие видеть пробивающиеся кое-где подснежники — первые признаки весны. Да и темно-красные маргаритки очень красиво выглядели на фоне зелени. Вдали река стремилась к морю. Я направилась туда и переехала по деревянному мосту на другой берег. Меня напугал неожиданный крик чибисов. Их крик звучал печальнее обычного.
Скоро запоют все птицы. Вообще, я люблю их слушать. Они такие счастливые, и им нет дела до того, что творится в мире.
Вдруг мне страстно захотелось к морю.
Я вспомнила, как Шарло, бывало, смотрел в сторону Франции печальным, тоскующим взглядом. Где-то он сейчас? Шарло и Луи-Шарль сражались на стороне Франции против Англии. Как чувствовал себя в этой ситуации Шарло? Как ужасно усложняем мы свои жизни.
Уже чувствовался запах моря; надо мной с печальным криком в поисках пищи кружили чайки. Следя за их полетом, я вдруг услышала, как кто-то зовет меня по имени.
— Миссис Френшоу… не могли бы вы подъехать сюда?
Я повернула лошадь в направлении голоса. — Где вы? — крикнула я.
— Здесь. — На берегу показалась фигура, и я узнала Эви Мэйфер.
— Иду! — крикнула я и направила лошадь к ней.
В маленькой бухточке, образованной выступающими валунами, неподвижно лежал человек. Его лицо было белым, глаза закрыты, а темные курчавые волосы прилипли ко лбу. Было похоже, что его выбросила волна. Долли стояла рядом с Эви, а их лошади спокойно ждали хозяек.
Кто это? Эви пожала плечами.
— Не знаю. Мы только что нашли его. Мы услышали какой-то шум, пошли посмотреть и увидели его.
Я спешилась и склонилась к молодому человеку. На вид ему было не больше двадцати.
— Он дышит, — сказала я.
— Кажется, он без сознания.
— Нужно вынести его отсюда, — решила я.
— Мы как раз думали, как это сделать, когда увидели вас.
— Кто-то из нас должен поехать к нам домой за помощью.
Если, конечно, мы не сможем взять его с собой. Как вы думаете, мы можем вынести его и поднять на мою лошадь?
— Попробуем, — ответила Эви.
— Думаю, втроем мы справимся, — заметила я. — Это быстрее, чем ждать помощи. Берите его за ноги, я возьму с другой стороны.
А ты, Долли, пока подержи мою лошадь.
Мы ухитрились поднять его, хотя это было нелегко. Он безжизненно лежал поперек моей лошади, его руки свисали почти до земли.
— Нам придется двигаться медленно, — сказала я.
— Но это все же быстрее, чем посылать домой за помощью, — повторила Эви.
— Тогда трогаемся.
Я села на лошадь, и мы начали наш медленный путь назад в Эверсли.
Вот так мы нашли Альберика Кларемона.
Добравшись до Эверсли, мы сразу же уложили его в постель. Он открыл глаза и посмотрел на нас затуманенным взором.
— Должно быть, он сильно изголодался, — сказала матушка. — Попробуем дать ему немного бульона. Но прежде всего нужно послать за доктором.
Прибывший вскоре доктор сказал, что юноша быстро поправится. Ничего серьезного у него нет, за исключением того, что он очень ослаб и, как мы и предполагали, сильно истощен. Несколько дней отдыха, частое хорошее питание небольшими порциями, и скоро он встанет на ноги.
Слова доктора подтвердились. К концу первого дня юноша уже смог открыть глаза и говорить.
Когда он заговорил по-французски, мы все поняли прежде, чем он успел закончить.
Он бежал от террора в поисках убежища в Англию, как поступало в то время множество его соотечественников.
Его отца отправили на гильотину. Он не сделал ничего плохого, кроме того, что был управляющим в одном из богатых имений на юге Франции. Брат служил во французской армии. Его предупредили, что он взят на заметку как враг революции и он понял, что ему ничего не оставалось, кроме бегства.
Он оставил свой дом и под видом крестьянина пересек всю Францию с юга на север и добрался до побережья. А там уж были способы переправиться через пролив, нашлись бы только деньги; итак, он покинул Францию в уединенной бухте и оказался на берегу такой же уединенной бухты в Англии.
— С вами был кто-нибудь? — спросила мать. Он покачал головой.
— Были еще двое.
Не знаю, что с ними сталось. Мы вместе плыли на шлюпке, а на берегу, когда я сказал им, что у меня нет сил дальше идти, они бросили меня.
— Они должны были позаботиться о вас, — вставила я.
— Мадам, они боялись. Я понимал это и упросил их оставить меня. Говорят, сюда прибывает слишком много эмигрантов и вашему правительству это не нравится, поэтому их могут отправить обратно.
Мои попутчики боялись, что если нас будет трое…
— Хотела бы я знать, куда они ушли, — сказала я. Он пожал плечами и закрыл глаза.
— Он очень устал, — промолвила мать. — Давайте не будем его больше беспокоить сейчас.
На следующее утро он чувствовал себя гораздо лучше. Мы не позволили ему вставать с постели, и, казалось, он с удовольствием подчинился.
Он немного говорил по-английски, но нам хотелось вести разговор на французском языке.
Он назвал себя Альберик Кларемон. Он говорил:
— Мне никак нельзя вернуться во Францию. Ведь вы не отправите меня, правда? Не отправите?
Его глаза выражали такой ужас, что моя мать горячо воскликнула:
— Никогда!
Дикон, вернувшийся поздно вечером, выслушал всю историю без особого удивления.
— Они сейчас сотнями бегут, спасаясь от террора, — говорил он. — Я не удивлюсь, если к нам придут и другие. Что он за человек?
— Он молод, — ответила моя мать, — и, похоже, образованный. По-моему, он перенес ужасные испытания.
— Это похоже на правду.
— Я хочу узнать его как следует, прежде чем он покинет нас.
— А куда он пойдет?
— Не знаю.
Возможно, у него есть здесь друзья. Или он сможет найти тех, с кем бежал.
Хотя я не слишком высокого мнения о них, раз они бросили его в таком состоянии на берегу.
Я вступила в разговор:
— Вы знаете это место, около старого лодочного сарая. Там почти никто не бывает. Эви и Долли Мэйфер совсем случайно обнаружили его.
— Он мог пролежать там очень долго, если бы не они, — сказала мать.
— Он бы вообще не выжил в такое время года. — Ну ладно, посмотрим, как пойдет дальше…
История о том, как мы спасли жизнь молодому человеку, очень заинтересовала Софи. Она пришла к нему, села у постели и заговорила на его родном языке. Я видела, что она глубоко сочувствует Альберику Кларемону.
На следующее утро Эви вместе с Долли заехали, чтобы справиться о юноше, которого они спасли.
Я провела их к нему в комнату. Он лежал в постели и уже не был похож на того молодого человека, которого они нашли на морском берегу.
— Вы — те самые молодые леди, которые нашли меня? — спросил он по-французски.
Его взгляд остановился на Эви, и она, чуть покраснев, ответила ему по-английски:
— Мы с сестрой катались верхом. Мы часто спускаемся к морю. Как хорошо, что мы поехали туда вчера.
Он не вполне понял ее слова, и я сказала:
— Месье Кларемон плохо знает английский язык, Эви. Не могла бы ты поговорить с ним по-французски?
Она снова зарделась и, запинаясь, ответила, что очень плохо владеет французским языком.
— Бабушка требовала от нашей гувернантки, чтобы та учила нас с Долли французскому. Но мы не очень-то преуспели в нем, правда, Долли?
— Ты делала успехи, — ответила Долли.
— Боюсь, что не очень.
— Попробуй, — сказала я.
Она достаточно владела языком, чтобы составлять простые, понятные фразы, а Альберик Кларемон с явным удовольствием помогал ей. Он пытался говорить по-английски, и они дружно смеялись, в то время как Долли сидела молча, не отрывая глаз от сестры.
Уходя, Эви спросила, можно ли ей прийти еще. Я ответила, что не только можно, но даже нужно. Матушка заметила по этому поводу:
— Возможно, Эви в восторге от него, потому что она спасла ему жизнь. Никто не внушает нам большую любовь, чем тот, кто чем-то очень важным нам обязан, а что может быть важнее жизни?
— С каждым днем ты все сильнее походишь на Дикона.
— Я полагаю, каждый мало-помалу становится похожим на того, с кем постоянно общается.
— Прошу тебя, мамочка, не надо уж очень походить на него.
Оставайся сама собой.
— Обещаю, — ответила она.
В течение нескольких дней Альберик совершенно поправился.
На семейном совете мы обсуждали, что можно сделать для него. Итак, мы помогли молодому человеку поправить здоровье; у него есть с собой французские деньги, но какой прок в них здесь, в Англии? Куда ему идти? Что ему делать? Может ли он найти работу где-нибудь? В это время французов недолюбливали в Англии.
И тут у Софи созрело решение. Ей нужны слуги. Она как раз набирала их. Что если она предложит Альберику место в своем доме? Кем бы он мог стать? Дворецким? Работать в саду? Не имеет значения, кем он был раньше. Она поговорит с ним и выяснит, что ему больше подходит.
— Во всяком случае, — сказала она, — он может перебраться в Эндерби и жить там, пока не решит, что ему дальше делать. Возможно, с окончанием этой проклятой революции жизнь во Франции изменится к лучшему. В таком случае те из французов, кто нашел себе здесь убежище, вероятно, захотят вернуться домой.
На том и порешили. И когда Альберику предложили до лучших времен пожить в Эндерби и поработать у тетушки Софи — ему, безусловно, найдется там дело по душе — он с готовностью согласился.


В конце февраля Софи переехала в Эндерби. Она была очень довольна Альбериком, устраивал он и Жанну. Он оказался неутомимым работником и так был благодарен Софи за предоставленный кров, что даже изъявлял готовность умереть за нее.
Дикон цинично заметил:
— Если бы благородному молодому джентльмену предоставилась возможность выполнить свое обещание, получился бы настоящий роман. Вообще же, оставив в стороне французскую трагедию, он выглядит приличным юношей. А так как Софи искала себе людей, то одного она уже нашла. Кроме того, он ее соотечественник и это может оказаться очень полезным.
В начале марта Джонатан уехал в Лондон. Я всегда испытывала облегчение в его отсутствие. По мере того как ребенок рос во мне, он полностью поглощал мое существо, и, мне кажется, все остальное тогда мало трогало меня.
Мы с матерью проводили много времени вместе. Поскольку мы обе нуждались в отдыхе, то часто лежали бок о бок на ее постели и она рассказывала о своей жизни: о том, как вышла замуж за моего отца, о его смерти, о том, как она поняла, что всегда любила только Дикона.
— К моей матери, так же как и ко мне, поздно пришло настоящее счастье, — рассуждала она. — Мне думается, в таком возрасте хорошо обрести счастье. Тогда его больше ценят; и, кроме того, в зрелые годы не так легко добиться его, как в юности.
Когда вы молоды, вы верите в чудо. Вам кажется, стоит только поймать его — и оно ваше. С возрастом вы начинаете понимать, что чудеса случаются редко, и, если вам вдруг улыбнется счастье, как нежно вы будете лелеять его, как высоко ценить!
Я прониклась ее спокойствием, и оно давало мне силы противиться, что я так же счастлива, как и она.
Мы обсуждали грядущие заботы:
— Представим себе, что у одной из нас появилась двойня, — говорила она. — В нашем роду случались двойни. А если так: двойня у тебя и двойня у меня. Подумай только!
И мы дружно смеялись.
В тот месяц Сабрина простудилась и долго болела. Она лежала в постели и выглядела очень маленькой и изможденной.
Дикон проводил с ней много времени, и это доставляло ей огромную радость.
В последние годы мы следили за ее здоровьем зимой, и теперь понимали, что она умирает. Она любила, чтобы мать или я сидела с ней, когда Дикона не было. Она обычно брала мою руку и начинала рассказывать о былом, вновь и вновь вспоминая, какую огромную радость она испытала, когда Дикон привел в дом мою мать.
— Он полюбил ее еще ребенком. Но твоя бабушка противилась их браку. О да, она добилась своего, и в результате милую Лотти, твою мать, разлучили с нами. Дикон женился, а она вышла замуж, но теперь случилось то, что и должно было случиться, — они соединились. Чудесно, что у них ожидается потомство. Теперь у меня осталось только одно желание — увидеть новорожденного. Но боюсь, моя дорогая Клодина, мне до этого не дожить.
— Обязательно доживете, — убеждала я. — Так вам велел Дикон, а ведь вы все сделаете, чтобы порадовать его.
— Он внес в мою жизнь радость. Когда его отца убили в жестокой битве при Каллодене, я считала, что для меня все кончилось, но появился Дикон, и я вновь ожила.
— Понимаю, — сказала я. — Дикон сделал вас счастливой.
— Он самый лучший из людей, Клодина. Он и его сыновья. А скоро у него появится еще один отпрыск… и у вас тоже. Наш род продолжается. Это очень важно, Клодина. Мы приходим в этот мир и уходим из него, каждый из нас живет своей жизнью и оставляет свой след. И я считаю, что каждый из нас должен сыграть свою роль. Потом мы уходим. Но семья остается. Так продолжается род из поколения в поколение.
Я говорила, что ей нельзя утомлять себя слишком долгим разговором, но она отвечала, что ей от этого становится гораздо лучше.
— Будь счастлива, Клодина, — говорила она. — В мире так много несчастий. Никогда не забудь того чувства вины, которое жило во мне с детства. И только выйдя замуж за отца Дикона, я начала по-настоящему жить. А потом я потеряла его и оплакивала бы до конца жизни, но вскоре родился Дикон и я обрела счастье.
Сидя у ее постели и слушая, я, наконец, поняла, что мне делать. Не только ради себя, но также и ради всех остальных. Поскольку никак не определить, кто отец моего ребенка — Дэвид или Джонотан, я решила для себя впредь считать отцом Дэвида. Я постараюсь больше не ворошить прошлое и стать счастливой.


Прошел март, наступил апрель, и воздух наполнили весенние запахи.
Казалось, Сабрина все-таки пережила еще одну зиму. Но этого не случилось. Однажды утром в начале апреля ее горничная принесла, как обычно по утрам, горячий шоколад и не смогла ее добудиться. Она умерла во сне легко и спокойно.
Смерть в доме. Несмотря на то что Сабрина умерла спокойно, и смерть ее не явилась для нас неожиданностью, перенести это было нелегко. Сабрина жила тихо, как бы в тени; бывало, мы по несколько дней не видели ее; но она была частью этого дома, и вот теперь ушла.
Дикон был убит горем. Она боготворила его и находила смысл своего существования в том, чтобы любоваться его достоинствами, прощать недостатки и утверждать в нем веру в собственную безупречность. Моя мать, как могла, утешала его, но и она тоже переживала утрату.
Джонатан находился в это время в отлучке, и Дикон приказал послать за ним, чтобы он приехал домой на похороны. Я думала, что он в Лондоне, но посыльного отправили в Петтигрю, и вместе с Джонатаном пожаловали лорд и леди Петтигрю, а также Миллисент.
Сабрину отпевали в нашей часовне и похоронили в фамильном склепе. Священник, который венчал нас с Дэвидом, прочитал заупокойную молитву, а потом траурная процессия направилась к склепу.
Я была удивлена, заметив Гарри Фаррингдона в компании местных жителей, по-видимому, случайно пришедших на похороны. Среди них я увидела Эвелину Трент с двумя внучками. После похорон все направились к нам в дом, где были накрыты столы для поминок.
Как и положено, произносились траурные речи, и каждый подчеркивал многочисленные добродетели Сабрины, и, конечно, все мы говорили, как нам будет ее не хватать.
— По крайней мере, она легко умерла. — Таково было общее мнение. — Она так радовалась ожидаемому прибавлению семейства.
Я заметила, что Гарри Фаррингдон беседует с Эви, которая раскраснелась от волнения, и подумала: «Хорошо, если у них все было бы хорошо. Для Эви это прекрасная партия, а она — приятная девушка, совсем не такая, как эта их противная бабушка. Бедная девушка, не повезло ей с родственниками…»
Я утомилась и присела отдохнуть, считая, что в моем состоянии это простительно.
Я не долго оставалась одна. К моему огорчению, не кто иной, как Эвелина Трент, подошла и села рядом. — Приятно дать отдых ногам, — сказала она, усаживаясь. — Кажется, вам становится тяжело ходить. Сколько уже… месяца четыре, да?
— Да, — ответила я.
— То-то будет радости в Эверсли… а еще ведь и ваша матушка! Такое забавное совпадение, вам не кажется?
— Для нас обеих это очень удобно. Она хитро прищурилась.
— О, вы счастливая молодая леди. Такой хороший муж, а теперь у вас очень скоро появится маленький. Как говорится, боги благоволят к вам.
— Благодарю вас.
— Как жаль, что я немного могу сделать для моих девочек.
Я очень беспокоюсь, миссис Френшоу.
— О чем же?
— Ну, взгляните на мою Эви.
Просто картинка. Она уже достаточно взрослая и ей пора бывать в обществе. А что я могу для нее сделать?
— Она выглядит вполне счастливой.
— Она хорошая девушка. Но мне бы хотелось, чтобы она не упустила свой шанс.
— Каким образом?
— Одним единственным! Я мечтаю о том, чтобы она сделала хорошую партию, устроила свою жизнь.
— Я полагаю, она выйдет замуж.
— Да… Но брак браку рознь. Хотелось бы выдать ее за человека с положением. — Она устремила взгляд на Гарри Фаррингдона. — Такой приятный молодой человек. Полагаю, он очень богатый.
— Вы имеете в виду Гарри Фаррингдона? Мне не известно финансовое положение его семьи.
— А-а! Вы считаете, что я слишком высоко замахнулась, не так ли? Возможно, вы правы. Но я забочусь об Эви. Я воспитала ее как настоящую леди. Дала ей прекрасное образование… Это было нелегко. Понимаете, Грассленд — это не Эверсли. Мой Ричард… царствие ему небесное, к несчастью, был азартным игроком. Он спустил почти все, что мне оставил мой первый муж, Эндрю. Правда, мы и раньше не шли ни в какое сравнение с Эверсли. Понимаете, я всегда с трудом сводила концы с концами, но все-таки твердо решила дать Эви все, что могу.
— По-моему, вы отлично ее воспитали.
— Она вполне может стать украшением любого богатого дома.
— А что она сама об этом думает?
— Она? Она романтичная девушка. Молодежь больше мечтает о любви, чем о прочном положении. Миссис Френшоу, вам не кажется, что мистер Фаррингдон увлекся ею?
— Да, миссис Трент, возможно.
— Видите ли, я не могу давать и устраивать приемы в Грассленде. Такие, как они хотели бы. Но все-таки хочется дать ей шанс.
— Понимаю, — заметила я.
Она тронула мою руку холодной и костлявой рукой; я невольно поежилась.
— Не помогли бы вы мне, миссис Френшоу?
— Помочь?
— Я имею в виду Эви.
— Безусловно, помогла бы, но я не знаю, как…
— Ну, есть много способов. Вы могли бы… э-э… свести их вместе.
Вы понимаете, что я имею в виду. Устроить им свидание, ну и все такое. Понимаете меня?
— Но…
Она легонько толкнула меня локтем.
— Я знаю, вы сможете, если захотите.
Вы могли бы пригласить его… и в это же время пришла, как бы случайно, Эви.
Поминаете?
— Но пока мы не собираемся никого у себя принимать.
— О, совсем не обязательно устраивать грандиозный прием. Пусть просто он придет, а у вас как раз в гостях моя Эви. Придумайте что-нибудь в этом роде… постарайтесь.
— Я думаю, они не нуждаются в сводничестве.
— Но все-таки никогда не повредит слегка помочь. — Она посмотрела на меня в упор. — Имеются некие причины, почему вам следует помочь мне, миссис Френшоу.
— Причины?
Она кивнула, хитровато усмехаясь, и у меня нервно забилось сердце. На что она намекает?
— Знаете, — продолжала она, — в жизни так много необычного. Случаются такие вещи… вы бы никогда не поверили, если бы не знали, как было на самом деле.
— О чем это вы? — спросила я резко.
Она наклонилась ко мне:
— На днях я вам все объясню. Тогда, я думаю, вы станете более сговорчивой и сделаете все возможное для моей Эви.
В этот момент меня позвала мать, и я сказала:
— Прошу извинить меня, миссис Трент.
— Конечно, конечно. Надеюсь, вы не забудете наш разговор, не так ли?
Сделайте для Эви все, что в ваших силах.
Думаю, до некоторой степени это и в ваших интересах.
Наконец я сбежала от нее.
— Я поняла, что эта ужасная женщина прилипла к тебе, — сказала мать, — и решила тебе помочь.
— Спасибо, — сказала я, — очень мило с твоей стороны.
Я не могла выбросить ее из головы, и, помнится, той же ночью она явилась мне во сне.


Фаррингдоны уехали сразу же после похорон, а Петтигрю остались у нас на несколько дней.
Через несколько дней после похорон Сабрины до нас дошли известия о казни Жоржа Жака Дантона, одного из вождей революции, Дикон мрачно острил по этому поводу.
— Ирония судьбы, — говорил он, — в том, что именно тот революционный трибунал, который он учредил, приговорил его самого к смерти.
— Очевидно, — комментировал лорд Петтигрю, — что революция подходит к концу.
— Но пока еще остается Робеспьер.
— Вам не кажется, что его дни сочтены?
— Было бы чудесно, — с горечью заметила мать, — если бы все они прекратили наводить смуту и Франция вернулась к нормальной жизни.
— Жизнь во Франции никогда больше не станет такою, как прежде, — сказал Джонатан.
Все с ним согласились.
— Да, головы падают быстро, — комментировал Дэвид. — Подумать только, Дантон всего лишь на шесть месяцев пережил королеву. Это показывает, какая идет борьба за власть. Смею напомнить, что все началось с идеалов. Возможно, кто-то из них действительно хотел бороться за права людей. А потом они захватили власть… и стали бороться за еще большую, а когда уничтожили тех, кого считали врагами, они начали грызться друг с другом. Это — битва гигантов. Дантон и не подозревал, что его ждет.
— Робеспьер избавился от Дантона, но дойдет очередь и до него, — пророчил Дикон. — А когда это случится, наступит конец революции.
— Их военные успехи просто поразительны, — сказал лорд Петтигрю. — Сейчас идет молва об одном военном… Наполеон Бонапарт, так, кажется, его зовут… Уверен, что он сделает себе имя на военной службе.
— Я слышал о нем, — сказал Дикон. — Он — правая рука Робеспьера. Если падет Робеспьер, то и этому инициативному молодому вояке придет конец.
— События развиваются быстро, — вставил лорд Петтигрю. — Я думаю, мы еще увидим перемены к лучшему.
— Что будет очень приятно для нас всех, — сказала мать. — За этим столом ни о чем больше не говорят, кроме как о французской революции.
— Я тоже подумывал, не пора ли переключиться на тех благословенных инфантов, которые вскоре присоединятся к семейному кругу. Это более приятная тема, — уступил Дикон.
— Чудесно… — добавила леди Петтигрю.
Мы с матушкой привыкли отдыхать часок в полдень после еды и потом чувствовали себя свеженькими до вечера. Мы часто проводили время вместе. Лежа на ее большой постели, мы обычно болтали о текущих делах. Иногда одна из нас дремала, а другая лежала тихо рядом. Нам и молчать вместе было приятно. В тот раз разговор начала матушка:
— Наконец-то. Они бы уже давно объявили о помолвке, если бы не траур в нашей семье.
— Кто и что? — спросила я.
Она засмеялась:
— О… Джонатан и Миллисент.
— Правда?
— Ну, мы всегда надеялись на это. Я так рада. Это отвлечет Дикона от мысли о матери. Он относится к этому очень серьезно, значительно серьезнее, чем кажется.
Он всегда хотел породниться с семейством Петтигрю.
— Денежные интересы? — еле вымолвила я.
— Они в некотором смысле соперничали.
Соединившись вместе, они станут, как я думаю, самыми влиятельными людьми в нашей стране. Именно к этому они стремятся, как семейство Петтигрю, так и Дикон.
— Понимаю.
— Ты получила Дэвида… а Джонатан остался.
— Дорогая мама, — сказала я, — какой ты стала практичной. Ты говоришь так, словно заключение брака — это всего-навсего передвижение шашек на доске. Одного берут, другой приносит банковский капитал.
— Ничего подобного. Посмотри, Джонатан и Миллисент любят друг друга. Уверяю тебя, никого из них не пришлось уговаривать.
— Я полагаю, Джонатан всегда будет уверен в собственном превосходстве. А Миллисент — в своем. Они должны составить идеальную пару.
Она засмеялась.
— У вас с Дэвидом настоящая любовь, и я рада за вас. Такая идиллия бывает далеко не у каждого. Но это совсем не значит, что нельзя выработать взаимовыгодные условия.
— Они поселятся здесь после свадьбы?
— Скорей всего. В конце концов это родовое имение. Так принято, что сыновья приводят своих жен в дом, который впоследствии перейдет к ним. Я понимаю, ты думаешь, что у нас в доме окажется три хозяйки, хотя и двух вполне достаточно, не так ли?
— Ты моя мать. В этом разница…
Она задумалась.
— Миллисент довольно энергичная молодая дама, — размышляла она. — Да, ситуация необычная. Два брата-близнеца… и Эверсли принадлежит им обоим. Фактически здесь нет старшего сына, хотя Джонатан родился чуть-чуть раньше Дэвида.
Дикон не любит об этом говорить.
Наверное, он считает, что добра на обоих хватит, когда придет время, молю Бога, чтобы оно пришло, как можно позже. А Эверсли всегда останется фамильным домом.
Клодина, не беспокойся об этой женитьбе. Все будет хорошо. Я останусь здесь. А они, я думаю, по большей части будут жить в Лондоне Ведь именно там сосредоточены интересы Джонатана. Он вообще редко задерживается здесь подолгу.
Последний раз это было… как раз перед Рождеством. Не помню, чтобы он раньше оставался здесь так долго.
У меня неровно забилось сердце, и я снова чуть не поддалась порыву во всем ей признаться. К счастью, это прошло.
— Они вскоре объявят о своей помолвке, — продолжала мать. — Им пришлось на время отложить свадьбу из-за смерти Сабрины.
Но, конечно, можно скромно отметить свадьбу в именье Петтигрю.
Я закрыла глаза.
— Ты устала, да? Сегодня было довольно напряженное утро. И все эти разговоры за столом о Дантоне. До чего мне они надоели… и всегда действуют угнетающе.
Они пробуждают тяжелые воспоминания.
— Дорогая мама, не думай сейчас об этом. — Я криво улыбнулась и сказала ей то, что она не раз говорила мне:
— Это плохо для ребенка.
Я увидела улыбку на ее милом лице. Она сжала мою руку, и мы закрыли глаза. Я подозреваю, что, несмотря ни на что, она не могла забыть то ужасное время, когда она попала в руки негодяев и, как сказочный рыцарь, явился Дикон, чтобы спасти ее. А мои мысли были о Джонатане и Миллисент, которые будут жить здесь, в Эверсли; в глубине сознания смутно вырисовывались хитрые глазки миссис Трент, говорящей мне, что она уверена — я захочу помочь Эви, когда она объяснит… Что она имела в виду?
Который раз я почувствовала гнетущую тяжесть собственной вины.


Стоял теплый день. Я прогуливалась по лужайке и опустилась на скамейку около пруда, вокруг которого колыхались на легком ветру желтые нарциссы.
Я взглянула на прекрасные цветы и подумала, наверное в сотый раз, насколько лучше я бы себя чувствовала, будь я верной и добродетельной женой.
Сзади неслышно подошел Джонатан и встал за моей спиной. Когда он положил руку на мое плечо, я повернулась и встала.
— Нет, — проговорил он. — Сядь. Мне надо поговорить с тобой.
Он жестом усадил меня и сам сел рядом.
— Не нужно так волноваться. Ну что в этом плохого? Брат и невестка сидят рядышком на скамейке в саду и обмениваются любезностями. Решительно ничего плохого.
— Мне пора домой, — сказала я.
— Нет. Сейчас ты останешься и мы немного поболтаем. Я хочу тебе кое-что сказать.
— Я знаю. Ты помолвлен с Миллисент Петтигрю.
— Значит, ты знаешь.
— Мне сказала мама. Вы собирались объявить об этом, но из-за траура отменили.
— Ты не должна думать, что из-за этого что-то изменится.
— Неужели? А я-то думала, что положение женатого человека отличается от положения холостого.
— Я имел в виду, разумеется, нас с тобой. Я по-прежнему тебя люблю.
— Джонатан, — ответила я. — Не думаю, что ты когда-либо любил кого-то, кроме самого себя.
— Честно говоря, мне кажется, что большинство из нас всю жизнь признается в любви к самим себе.
— Но некоторые любят еще и других.
— Как раз об этом я тебе и говорю. Я всегда любил тебя, и ничто не заставит меня изменить отношение к тебе.
— Неужели ты не понимаешь, что все кончено? Я считала, что достаточно ясно дала тебе это понять.
— Безусловно, ты изменилась, стала отчужденной. Но это естественно.
Все дело в беременности.
— Ты ничего не понимаешь. Я глубоко сожалею о случившемся. Я поддалась своей слабости и вела себя глупо и подло.
— Ты была восхитительна. Ты страстная женщина, Клодина. У тебя есть желания, как и у всех остальных, и вполне естественно, что тебе хотелось их удовлетворить.
— Я совершенно удовлетворена тем, что имею. Ей-Богу, лучше бы никогда не случилось того, что было.
— Ты забываешь ту радость, которую мы давали друг другу.
— Это не имеет значения.
— Все обойдется, Клодина. Просто в тебе проснулся материнский инстинкт. Все изменится, когда родится ребенок.
И тогда ты вернешься ко мне.
— Интересно, что бы сказала Миллисент, узнав, что ее суженый пытается назначить свидание чужой жене как раз накануне официального объявления о помолвке.
— Ты что, собираешься сказать ей об этом?
— Нет, не собираюсь. Но я также не намерена встречаться с тобой наедине.
— Ты слишком драматизируешь положение. Все — твоя французская кровь. Пройдет время, и ты почувствуешь себя иначе.
— Ты просто циник.
— Нет, я — реалист.
— Ну, конечно, если разврат называется реализмом…
— Я понимаю, ты предпочитаешь жить в мире своих фантазий. Ты странная девушка, Клодина. Наверное, поэтому я и люблю тебя. Ты можешь быть практичной и в то же время идеалисткой. Вспомни голоса, которые тебе слышались.
— Я их постоянно вспоминаю.
— Именно с них и пошла наша размолвка. У тебя тогда начались приступы угрызений совести.
— Похоже, что ты никогда не страдал этой болезнью.
— Как странно, — сказал он, — наши отношения и раньше такими были… мы постоянно пикировались друг с другом.
До того самого момента в Эндерби, когда ты перестала притворяться и сказала правду. Помнишь?
— Я делала все, чтобы забыть, Джонатан. Прошу тебя лишь об одном. Пожалуйста, позволь мне забыть.
Он пристально посмотрел на меня. Я увидела свет в его глазах, но совсем не тот ярко-синий, который я сравнивала с пламенем. Этот свет был холодным и расчетливым. Я понимала, что в тот момент я со своей грузной фигурой и так называемым «материнским инстинктом» не возбуждала его, но все же он помнил прошлое и с присущим ему тщеславием верил, что мог бы воскресить во мне огонь желания, временно притушенный моим положением.
Он сказал:
— Ты еще не искушена в жизни.
— Если ты являешься примером зрелого человека, то хотелось бы мне никогда не взрослеть.
Ты сейчас просто наседка, мамаша. Не узнаю в тебе той страстной молодой девушки, которую я знал.
— Ты никогда больше не увидишь ее.
— Я найду ее. Уверен в этом.
— Зато я уверена совершенно в обратном: ты никогда ее не найдешь, потому что она ушла навсегда.
— Это стало бы таким тяжким бедствием, которого мне не перенести. Поверь мне. Я найду ее. Я вытащу ее из убежища.
— Интересно, как отнеслась бы к этому твоя будущая жена? О, смотри, она идет сюда. Не обсудить ли нам это с ней?
Миллисент, и вправду, пересекала лужайку по направлению к нам.
— А, вот вы где, — проговорила она. — Я тебя искала. Какой приятный денек!
Она опустилась на скамью по другую сторону от Джонатана и как собственница взяла его под руку.


Софи обосновалась в Эндерби. Этот дом соответствовал ее мрачному расположению духа. Казалось, она не замечала его таинственной атмосферы, а если и замечала, ее это не беспокоило.
Альберик Кларемон оказался великим благом, и она, несомненно, была от него в восторге. Он обладал веселым характером и особым даром заводить друзей, чем очень отличался от Софи. Нас всех приятно удивило, что она так благоволила к нему. Он быстро освоился с ролью домоправителя, работая вместе с Жанной, которая, к счастью, не только не обижалась, но даже поддерживала его. Жанна сделала бы что угодно, лишь бы облегчить жизнь Софи, и, конечно, она понимала, что интерес к этому юноше поможет Софи отвлечься от собственных тяжких воспоминаний.
Еще одна частая гостья бывала в доме — Долли Мэйфер. Это вполне понятно. Долли, подобно Софи, была обезображенной, а подранков Софи особенно опекала, ведь они помогали ей преуменьшать собственные несчастья, в то время как другие, например, моя мать — красивая и любимая, имеющая детей, постоянно напоминали Софи, что ее жизнь не удалась.
Ко мне у нее было особое чувство, и она интересовалась моими делами. Я стала более других желанной гостьей в доме, и однажды, в порыве откровенности, столь необычном для нее, она сказала, что часто думает обо мне как о своей дочери.
— Если бы не трагический фейерверк, то никогда бы не произошло бы несчастья в ту ночь на площади, и я бы сейчас жила совсем иначе. Впереди меня ждало замужество. Я собиралась выйти замуж за твоего отца, и вы с Шарло стали бы моими детьми.
Я не заостряла ее внимание на том, что моя мать тоже кое-что сделала для моего появления на свет, и уверена, будучи дочерью Софи, я выросла бы совсем иным человеком.
Она говорила о Леоне Бланшаре, которого она полюбила много позже. Я помнила его. Он появился в нашем замке в качестве домашнего учителя для Шарло и Луи-Шарля, и мы все очень полюбили его. Потом он исчез. Помнится, у него было какое-то романтическое увлечение Софи. Потом оказалось, что он вовсе не учитель и проник в наш замок, чтобы шпионить за нами; к тому же он призывал народ к революции.
Бедная Софи, жизнь обошлась с ней жестоко.
А сейчас у нее собственное хозяйство в Эндерби, где она строит жизнь со своими подранками — несчастным Альбериком, бежавшим из Франции, и печальной малышкой Долли.
Стоял июль. К тому времени я сильно отяжелела, но все еще ходила гулять, когда могла, и расстояние до Эндерби как раз подходило мне, в частности потому, что я имела возможность там отдохнуть, прежде чем пуститься в обратный путь.
Подходя к дому, я увидела у входа Эви и Долли. Я тут же вспомнила разговор с миссис Трент на похоронах и подумала: «Интересно, поддерживает ли Эви отношения с Гарри Фаррингдоном. Должно быть, это довольно трудно, учитывая, что они живут далеко друг от друга и не принадлежат к одному и тому же кругу семейств, чтобы иметь возможность наносить друг другу визиты». По-видимому, у них было что-то вроде легкого романа. Не удивительно, что миссис Трент хотела его ускорить.
— Привет, миссис Френшоу, — сказала Эви. — Долли пришла повидаться с мадемуазель д'Обинье. Ее пригласили.
— А тебя? — спросила я.
— Нет… не приглашали. Только Долли.
Вероятно, такая красивая девушка, как Эви, напоминает Софи о собственном несчастье. Как печально, что кто-то видит жизнь только в таком свете. Бедная Софи! Но кто я такая, чтобы осуждать ее за человеческие слабости?
— Я тоже зайду к ней, — сказала я.
Тут из дома появился Альберик. Он поклонился нам и перевел взгляд на Долли.
— Мадемуазель д'Обинье будет рада видеть мадам Френшоу и вас, мадемуазель.
— Надеюсь, что это так, — ответила я.
— Она ожидает вас, — обратился он к Долли. Долли повела свою лошадь в конюшню, а я, попрощавшись с Эви, вошла в дом.
Софи сидела в маленькой комнатке, выходившей в холл, где обычно принимала визитеров. Она была в своем розовато-лиловом платье, которое так шло к ее смуглому лицу; чепец гармонировал с платьем.
— Как хорошо, что ты пришла, Клодина, — сказала она.
— Я хотела узнать, как у вас дела. Я, наверное, не скоро смогу прийти в следующий раз — только после родов.
— Садись, дитя мое. Ты, должно быть, устала. Я ответила, что небольшая прогулка, — это как раз то, что мне под силу.
Вошла Жанна и поздоровалась со мной.
— Вы просто чудеса сделали в доме, Жанна, — сказала я.
— Это было так приятно.
— Очевидно, все уже почти закончено.
— Мы постоянно находим что-то недоделанное.
В это время робко вошла Долли, и Софи поманила ее рукой.
— Проходи и садись, Долли. Сегодня у нас лимонад.
Альберик, принеси, пожалуйста.
— Лимонад! — воскликнула я. — Не отказалась бы… Я знаю, что французы — любители лимонада. Помню, раньше в Париже его продавали на улицах…
— Прежде чем все пошло не так.
— У меня есть немного кекса, — вмешалась Жанна. — Английский кекс подходит к французскому лимонаду.
Когда она вышла, я сказала:
— Да, тетя Софи, вы чудеса сделали с домом.
— Я так рада, что нашла его. Теперь все пойдет по-иному.
Я стала независимой.
Мы с Жанной это ценим. И у меня есть мои друзья. — Она коснулась руки Долли, и девушка скромно улыбнулась. — Мы учим Долли французскому, а Альберика — английскому. Это забавно.
Тот факт, что тетя Софи находит что-то забавным, сам по себе являлся чудом, и я заметила, что Долли и Альберик делали для нее столько же хорошего, сколько она для них.
Вошел Альберик с лимонадом.
— Раз у нас сегодня гостья, — сказала Софи, — урока не будет.
— Это очень приятно для мадемуазель иметь гостя, — произнес Альберик на ломаном английском.
— Очень хорошо, — сказала тетя Софи. Она обратилась к нему по-французски с просьбой разлить лимонад. — Долли, подай нам, пожалуйста, кексы.
Долли вскочила с приятной улыбкой на лице.
— Сегодня они особенно вкусны, — сказала Софи, надкусив один из кексов. — Они, наверно, знали, что нас сегодня удостоит чести гостья из Эверсли.
Я сказала ей, что всегда с радостью приду к ней по первому зову.
Она кивнула и стала расспрашивать о здоровье матушки.
— Спасибо, она чувствует себя отлично и скоро должна родить.
— В августе? Бедная Лотти, она немного старовата.
— Она не считает себя «бедной», — живо ответила я.
— Нет, разумеется, нет.
Она всегда все имела… Воображаю, какая сейчас вокруг нее суета.
— Ты имеешь в виду роды? Акушерка уже прибыла. Правда, еще рано, но Дикон настоял. Он действительно очень волнуется. Я никогда раньше не видела его таким.
Видимо, мне не следовало подчеркивать его преданность моей матери, поскольку преданность и забота находились среди тех понятий, которые Софи воспринимала с трудом. Иногда мне даже казалось, что ей хочется, чтобы мою мать постигло какое-нибудь несчастье. Сама эта мысль приводила меня в ужас, и в этот момент я чувствовала неприязнь к тете Софи. Почему она не смирится с собственным несчастьем? Зачем она поддается собственному чувству обиды на жизнь и злословит?
Но кто я такая, чтобы осуждать ее? Вне всякого сомнения, мне предстоит прожить всю мою жизнь с осознанием того, что мой собственный грех гораздо больше, чем те, которые я осуждаю в других.
— Августовский ребенок… — сказала тетя Софи. — А твой ожидается в сентябре? Представляю себе двух новорожденных в детской, которая долго пустовала.
— С детскими всегда так бывает.
— Двоих вместе легче растить, — заметила практичная Жанна. — Они составят компанию друг другу.
— Я тоже так думаю, — улыбнулась я Жанне. Подошел Альберик, чтобы добавить мне лимонаду, прохладного и восхитительного, а немного погодя я сказала, что мне пора уходить, так как сегодня мне понадобится более продолжительный отдых.
— Правильно, нужно делать то, что организм требует, — прокомментировала Жанна. — Если вы чувствуете, что устали, значит, надо отдохнуть.
Я одобрительно улыбнулась Жанне. Она такая разумная и здравомыслящая.
— Прежде чем уйти, не хотите ли осмотреть дом? — спросила она. — Мы тут произвели кое-какие изменения.
Вы не очень устали?
— Да, с удовольствием. Мне давно нравится этот дом.
— Я покажу мадам Френшоу наш дом, — сказала Жанна, а я поцеловала тетю Софи и попрощалась с Долли и Альбериком.
Когда мы выходили, я услышала голос тети Софи:
— Теперь, мои дорогие, мы продолжим наш урок. Начинай, Долли. Тебе нужно больше разговорной практики.
И помни, не надо стесняться.
Закрывая дверь, Жанна улыбнулась мне.
— Это доставляет ей огромное удовольствие, — сказала она. — Они составляют приятную пару. Малютка Долли — мышка, а Альберик умеет рычать как лев. Они развлекают ее, у них получается хороший диалог. Долли делает успехи, но ей нужно преодолеть застенчивость.
Альберик… этим не страдает.
— Хорошо, что она заинтересовалась этим.
— И, кроме того, домом. Ей необходимо чем-нибудь увлечься.
Именно этого я всегда ей желала.
— Вы просто чудо, Жанна. Вы знаете, как мы вас ценим.
— Мы очень многим обязаны месье Джонатану. Он вывез нас из Франции. Нам бы там долго не выжить. Мы никогда этого не забудем.
— Как раз такого рода авантюры он проворачивает отлично, — резко проговорила я.
— Он похож на своего отца, который стал добрым мужем мадам Лотти.
— Да, — согласилась я. — О, я вижу у вас на галерее появились занавеси.
— Без них там было как-то пусто. А эти занавеси такие хорошие. Мадемуазель д'Обинье хотела повесить новые, но я решила, что, если эти занавеси хорошенько вычистить и кое-где подштопать, они станут как новые.
— Вы, как всегда, практичны, — сказала я. — А они, без сомнения, смотрятся прекрасно. Галерея буквально преобразилась. Просто чудо. Как много зависит от занавесей.
— Не начать ли нам осмотр сверху?
— Превосходно, — ответила я.
Когда мы поднимались по лестнице, она спросила:
— Вам не очень трудно?
— Нет, если время от времени делать передышки. Я действительно чувствую себя хорошо… только отяжелела.
— Понимаю. Когда у вас появится маленький, это будет такая радость.
— О да, я жду этого с нетерпением.
Мы прошли мимо той самой комнаты. Дверь была закрыта. Нужно крепко держать себя в руках, ведь мне предстояло осмотреть и ее.
Мы поднялись по лестнице на следующий этаж.
— Вы увидите, что мы уже сделали довольно много, — говорила Жанна. — Но и осталось немало работы.
— Поразительно!
— Я не тороплюсь с ремонтом.
— Вы хотите поддерживать у мадемуазель д'Обинье интерес к этому делу?
Жанна кивнула.
— Мы постоянно все обсуждаем и то здесь, то там находим, что еще можно сделать. Это возбуждает интерес к жизни.
— Конечно.
— Видите, мы в некоторых местах повесили новые занавески, но во многих оставили те, которые были. Пригодилась и почти вся мебель. Кроме того, нам подошло все, что отдала ваша матушка из Эверсли.
— Действительно…
Мы спустились на второй этаж. Она показала мне большую спальню и в ней постель под пологом, которую Софи взяла для себя, когда они впервые въехали в этот дом.
— Она больше не спит в этой комнате. Она перебралась в другую, а я — в смежную. Если я понадоблюсь ей ночью, нужно только стукнуть в стену. Я дала ей медную кочергу.
Она держит ее у кровати.
— Вы нужны ей ночью? Разве она больна?
— Ой, что вы, нет.
Это на всякий случай.
С тех пор как начались неприятности, у нее пошаливают нервы. Пока мы жили во Франции, мы постоянно боялись, что ночью не сегодня-завтра за нами придут. Там моя кровать всегда стояла в ее комнате, чтобы она могла меня позвать. Она очень нервничает, если меня нет под рукой, поэтому я и подумала о кочерге.
— Молодец, Жанна, все-то вы предусмотрели. Значит, теперь она занимает другую комнату?
— Идите, я вам покажу.
Она повела меня по коридору. Когда она открыла дверь в комнату, которая была мне так хорошо знакома, я чуть не упала в обморок.
Я увидела кровать с голубым бархатным пологом, недавно вычищенным и поэтому более ярким. Я увидела отполированный до блеска резной шкаф.
— Вот, значит, — еле вымолвила я, — где теперь ее спальня.
Жанна кивнула.
— А моя рядом. Мы тут сделали открытие… такое интересное.
— Да ну?
— Идите сюда. Взгляните… у двери. Очень искусно сделано.
Почти незаметно.
— Что это?
— Дыра в полу… как раз у стены.
Видите?
— А-а… да.
— Это конец трубы. Своего рода переговорная труба. У меня бешено забилось сердце.
— Мадам, вам нехорошо?
Я прижала руку к животу:
— Это просто шевелится ребенок.
— Присядьте на кровать. Думаю, вы переутомились. Вам надо поехать назад в экипаже.
— Нет, нет. Со мной все в порядке. Расскажите мне об этой переговорной трубе.
— Она очень умно сделана. Когда я впервые ее заметила, у меня мелькнула мысль, что нечто подобное я когда-то раньше видела. Я приставила руку к отверстию и крикнула в трубу. Я не услышала собственного голоса, но поняла, что труба ведет куда-то в другую часть дома. Мы находимся прямо над кухней, и, видимо, другим концом труба выходит туда. Должно быть, ее вмонтировали при строительстве дома… наверное для того, чтобы при необходимости отдавать распоряжения на кухню.
— Остроумно, — сказала я, заикаясь.
— Вы действительно хорошо себя чувствуете?
— Конечно.
Продолжайте насчет этой трубы.
— В это время здесь была со мной Долли. Я велела ей покричать в трубку, а сама спустилась на кухню. Я услышала ее голос и точно определила, откуда он исходит.
Вскоре я нашла то, что искала.
Она оказалась загороженной буфетом. Вот такое поразительное открытие. Когда я рассказала об этом мадемуазель, она захотела переехать в эту комнату.
Она сказала, что сможет переговариваться со мной из спальни, когда я на кухне. Вы, видно, думаете, что я преувеличиваю, мадам. Позвольте мне пойти на кухню. Я поговорю с вами через трубу.
Я осталась сидеть на кровати, и через некоторое время до меня донесся голос.
— Миссис Френшоу!
Надеюсь, вы слышите меня? И прошлое вернулось; воспоминание о моем грехопадении на этой самой кровати принес мне голос из трубы. Он отличался от голоса Жанны, был приглушенным, искаженным, подобно тому, чужому голосу.
Я неподвижно смотрела на дверь. Значит, тогда кто-то находился в доме, на кухне… и этот некто знал, что я была здесь с Джонатаном.
Тот, другой голос звучал, как эхо, в моей голове: «Миссис Френшоу, вспомните седьмую заповедь». Вернулась торжествующая Жанна.
— Слышали? Я кивнула.
— Вы могли ответить мне по трубе. Что за находка! Этот дом полон сюрпризов. Я так рада, что мы сюда въехали.
Я медленно брела домой через поле. Жанна предложила проводить меня, но я и слышать об этом не хотела.
В моем мозгу вертелась всю дорогу одна и та же мысль. Кто-то был там. Кто-то видел, как мы входили в дом. Кто-то знал.


Весь знойный июль мы жили в ожидании, когда же матушка родит. Мы все немного волновались… кроме нее самой. Она оставалась невозмутимой. Я никогда еще не видела Дикона таким нервным. Он всегда был таким самоуверенным, а теперь находился в состоянии, граничащим с паникой.
Даже известие о казни Робеспьера не вызвало у него большого интереса, хотя он неоднократно за последние месяцы это предсказывал и был убежден, что с его устранением наступит конец революции.
Он не мог думать ни о чем, кроме моей матери.
Четвертого августа родилась моя маленькая сводная сестра, и в тот момент, как она появилась на свет, наше беспокойство рассеялось. У моей матери роды прошли на редкость легко и быстро. Мы все сидели в напряженном ожидании, и я никогда не забуду первый крик младенца.
Я подбежала к Дикону и обняла его, а он взглянул на меня, и наверняка в его глазах стояли слезы. Но первая мысль его была, разумеется, о моей матери, и позже, когда я вошла посмотреть на новорожденную, он уже сидел у ее постели, держа ее за руку. Эта картина переполнила меня счастьем.
Они были в восторге от новорожденной — оба абсолютно уверенные, что никогда еще свет не видел такого прекрасного ребеночка. Они дивились всему: и на ножках-то у нее десять пальчиков, и на каждой ручке по пять, как и положено, и все пальчики с ноготками. Они любовались ее красным сморщенным личиком, как будто оно является верхом совершенства. Она стала тем единственным, чего им не хватало для полного счастья.
А сколько было споров насчет имени. В конце концов, моя мать сказала: Джессика. Почему-то это имя показалось ей наиболее подходящим.
Итак, она стала Джессикой.
Мне оставалось ждать еще один месяц; дни проходили быстро.
За исключением легкой прогулки вокруг сада, я уже не выходила. Моя мать быстро поправилась. Ей нравилось, чтобы я находилась с ней. Мы разговаривали в основном о младенцах, а для моей матери это означало — о совершенстве Джессики.
Акушерка осталась в доме, а моя мать наняла няню, Грейс Сопер, чтобы она потом ухаживала за двумя младенцами. Все было подготовлено, началось томительное ожидание.
В те последующие недели я довольно часто забывала свои страхи. Я жила в мире безмятежности. Я оправилась от шока, вызванного открытием, что голос, который я слышала, принадлежал вовсе не призраку, а живому человеку, находившемуся в доме в то время, когда я была там с Джонатаном, и этот человек знал наш секрет.
Это убийственное открытие наполняло меня ужасом, и все же я смогла о нем забыть. Я не могла думать ни о чем, кроме предстоящих родов.
Наконец, этот день наступил. Мои роды были не такими легкими, как у матери. Я долго и тяжело мучилась, и время от времени мне в голову приходила мысль, что я терплю наказание за собственные грехи.
Но наконец все кончилось, ребенок родился. Когда я услышала первый крик новорожденного, для меня наступил момент полнейшего блаженства.
— Еще одна девочка, — сказала акушерка.
Девочка! Я ликовала. В этот момент меня не заботило, кто ее отец. Самое главное, что она появилась на свет.
Ее положили мне на руки. Она выглядела красивее Джессики. Но, возможно, это было всего лишь материнское чувство. У нее были светлые волосы, в то время как у Джессики — темно-коричневые. Ее лицо выглядело более нежным. Мне она казалась прекрасной, напоминающей лилию.
Они стояли у моей кровати — Дэвид и матушка. Дэвид восторгался новорожденной, которая, как он считал, была его дочерью. Мать не отводила от меня глаз, полных гордости и нежности.
«Это ребенок Дэвида, — думала я. — Это так. Так будет. Но все же как я могу быть уверенной?»
Матушка сказала, что теперь мы имеем двух самых прекрасных младенцев на свете. А как я собираюсь ее назвать?
Имя пришло мне в голову внезапно и сразу показалось единственно возможным. Несколько изысканное, но совершенно подходящее ей: Амарилис.


В течение нескольких последующих недель для меня ничего не было более важного, чем мое дитя. Каждую минуту я думала о ней. Дэвид разделял мой энтузиазм, и я была счастлива.
Матушка решила, что двух наших младенцев нужно крестить одновременно, и предложила выбрать день в конце октября.
Я согласилась, что это великолепная идея, и она взялась строить планы.
— Не надо ничего грандиозного, — сказала она.
Да мы и не можем, ведь не так давно умерла Сабрина. Поэтому я решила — только наша семья и несколько близких друзей. А ты как думаешь?
Я ответила, что это идеальный вариант.
— Ну, тогда назначим дату.
Так мы и сделали.
Мы пригласили семью Петтигрю и колебались, включать ли Фаррингдонов. Но моя мать сочла, что единственными посторонними, кроме нашей семьи, должны быть они.
— Конечно, — сказала она, — Петтигрю являются членами нашей семьи или скоро станут, но я не могу обойти стороной Фаррингдонов.
Все будет тихо, посемейному. Я надеюсь, что Петтигрю останутся у нас. А нельзя ли предложить Фаррингдонам тоже заночевать? Темнеть начинает рано, а до них путь неблизкий.
Наши детишки подрастали, и встал вопрос, кого из них одеть для крещения в семейную рубашку.
Я сказала, что, разумеется, Джессику, как старшую.
— Ты действительно не возражаешь? — спросила мать.
— Ничуть.
По-моему, это не имеет значения.
— Я позову Молли Блэккет. Она сошьет чудесную рубашку для Амарилис.
И эта проблема разрешилась.
Примерно за две недели до крестин я отправилась в Эндерби проведать Софи. Она рассказала мне, что Альберик уехал в Лондон на несколько дней. Жанне потребовался какой-то особый материал, и она отправила за ним Альберика.
— Ему уже случалось несколько раз ездить туда по делам и всегда удачно. Это для нас куда-то поехать все равно, что гору свернуть, а он управился мигом.
Я немного поболтала с ней о предстоящих крестинах, а на обратном пути, совсем рядом с Грасслендом, встретила миссис Трент.
Когда она увидела меня, ее лицо просияло.
— О, да это миссис Френшоу. Как поживаете? Вы чудесно выглядите, моя дорогая. Материнство вам пошло на пользу.
— Благодарю вас, — ответила я.
— А как ваш ангелочек?
— Все хорошо, спасибо.
Я хотела было пройти мимо, но она взяла меня за рукав.
— Не заскочите ли ко мне на минутку, немного поболтаем, выпьем чего-нибудь.
— Не сейчас, спасибо. Я засиделась в Эндерби, и мне пора домой.
— Только чуть-чуть перекусить, — уговаривала она меня. — Я хотела поговорить с вами.
У меня сердце замерло, и я стала придумывать извинения.
— Пойдемте, — продолжала она. — Это весьма важно. Я уверена, вы с согласитесь, когда я расскажу вам.
У меня дрожали ноги, и я почувствовала, как кровь приливает к лицу.
— Вы не переутомились? Знаете, вам нужно заботиться о себе. Должна вам сказать материнские заботы отнюдь не пикник.
— Я отлично себя чувствую, благодарю вас. Вот только как раз сейчас…
— Давайте зайдем ко мне. Я должна поговорить с вами. Я уверена, когда вы услышите, что я собираюсь вам сказать…
Она пожирала меня глазами. Я подумала: она все знает. Что же теперь делать?
Придется узнать худшее. Если я не выясню, на что она намекает, то, возможно, буду воображать себе нечто гораздо более страшное… катастрофическое.
Я уступила и пошла с ней в Грассленд.
— Заходите. Здесь нам будет уютно. Мои девочки как раз ушли. Я полагаю, они отправились в Эндерби. Мадемуазель Софи так добра к Долли. Кажется, она сочувствует ей.
И Долли очень привязалась к ней.
— Да… я ее там встречала.
— Это хорошо и для нее, и для мадемуазель. Я всегда говорю, что в мире не так часто можно найти друзей. Что вы будете пить?
— Ничего, благодарю вас. Я перекусила у мадемуазель д'Обинье.
— Хорошо. — Она провела меня в небольшую гостиную рядом с холлом, закрыла дверь и, когда я уселась, пристально посмотрела на меня и сказала:
— Это по поводу моей Эви.
— Да?
— Я беспокоюсь о ней. Она такая милая девушка. Видите ли, мистер Фаррингдон очень увлечен ею. Но из этого ничего не получается, а почему? Потому что он совсем не встречается с ней, да и как им встречаться? Я полагаю, что очень скоро они смогут увидеться. Он весьма приятный молодой человек. Но чуточку медлительный, правда, иногда такие люди оказываются самыми лучшими. Но его нужно чуть-чуть подтолкнуть.
Он приглашен к вам на крестины?
— О нет, никакого приема не будет, миссис Трент. После крестин мы соберемся в семейном кругу.
— Я полагаю, Петтигрю все-таки будут там… учитывая, что мистер Джонатан помолвлен с молодой леди.
Я подумала: все-то она знает о нас!
— Они в некотором роде члены семьи, — сказала я.
— А Фаррингдоны?
— Фаррингдоны — близкие друзья мистера Френшоу-старшего, и, может быть, они заглянут к нам.
— Они безусловно придут… а с ними их сын. Мне очень хочется, чтобы он почаще встречался с моей Эви. Я думаю, что тогда он обязательно сделал бы ей предложение.
— Я, право же, ничего в этом не понимаю, миссис Трент.
— Зато я понимаю. Никогда не видела молодого человека, более готового влюбиться, чем этот Гарри Фаррингдон. Но что происходит? Стоит ему пробыть с ней пару часов, как их тут же разлучают. Он, безусловно, влюблен в нее. Она такая милая девушка. Я думаю, если бы только она попала в подобающее общество…
Вы улавливаете смысл?
— Да, конечно, я, право, что-нибудь сделала бы, если… гм…
— Миссис Френшоу, пригласите мою Эви на крестины. Пусть этот приятный молодой человек снова увидится с ней. О, я беспокоюсь о девушках, миссис Френшоу. Я сделала все возможное, чтобы дать им хорошее воспитание, — и вы должны признать, я многого добилась в отношении Эви. Видите ли, я не настолько богата… не так, как ваша семья. Мне всегда приходилось считать деньги и наскребать по мелочам. Понимаете, все из-за моего сына Ричарда. Он был довольно невоздержанным. Погуливал, и его женили. Но она умерла, когда Долли появилась на свет.
Он остался с двумя девочками и привел их ко мне.
А потом, когда Эви еще не было и десяти лет, он ушел от нас навсегда.
Такой девочкой, как Эви, можно гордиться. Я мечтаю увидеть ее хорошо устроенной. Я желаю ей добра.
— Хорошо вас понимаю.
Тогда пригласите ее на крестины, чтобы она встретилась с Гарри Фаррингдоном. Это все, чего я хочу.
— Этим занимается моя мать, — сказала я.
— Она послушается вас.
— Я бы обязательно позволила Эви, если бы мы отмечали это событие более широко. Но тут, действительно, собирается только семейный круг и несколько..
— Вы имеете в виду Фаррингдонов; но почему тогда нельзя пригласить и Эви? Думаю, вы это сделаете для меня. Сделаете, когда я вам кое-что расскажу… нечто такое, что вам следует знать.
Я почувствовала тошноту и головокружение. Началось… Это — шантаж. Она все знает. Это она находилась тогда в доме и говорила в трубу. Она собирается сказать: если вы не выполните мою просьбу, то я все расскажу.
Я словно издалека услышала свой голос:
— О чем же… вы хотите мне рассказать?
— О, знаете, у всех есть свои секреты, не правда ли? А человеческая натура такова, что всегда есть какие-то вещи, которые нам не хочется вытаскивать на свет, да это и не нужно. Но, если ошибка уже сделана… здравомыслящие люди… они пытаются ее исправить, так ведь?
До меня донесся мой притворный смех:
— Я, право же, не понимаю вас, миссис Трент.
— Ну, вы знаете, нужно прощать людей, когда они молоды. У них горячая кровь. Они совершают такие дела, о которых потом жалеют, но тогда уже слишком поздно. Нам следует думать о таких вещах… как последствия… когда мы уступаем своим маленьким слабостям.
— Пожалуйста, миссис Трент…
— Хорошо, моя милая, я подхожу к главному. Я только хочу сказать, что моя Эви имеет такое же право на хорошую жизнь, как любой человек. Если бы она имела то, что ей причитается, то давно бы посещала все эти балы и приемы. Она имела бы реальную возможность найти там того, кто даст ей богатство и позаботится о ней в будущем.
Она, казалось, отклонилась от темы, и я тоскливо ждала, когда же она вернется к своим угрозам, чтобы я выполнила ее просьбу в уплату за молчание.
— Я вам это рассказываю, миссис Френшоу, потому что знаю вас как разумную молодую женщину. И к тому же у вас доброе сердце. Вы не станете судить других слишком строго, не так ли? У меня такое чувство, что вы меня поймете.
— Скажите же наконец, что именно я должна понять.
— Это очень давняя история.
— Пожалуйста, расскажите мне ее, миссис Трент.
— Вас тогда еще не было и в помине, миссис Френшоу. Это было, еще когда ваша бабушка жила здесь, в Эндерби.
Я вздохнула свободнее. По-видимому, речь пойдет не о том, чего я боялась, если, конечно, она не перейдет к той теме в дальнейшем.
— Я жила здесь с матерью, экономкой в Эверсли, присматривавшей за старым хозяином. Появилась ваша бабушка, и все нарушилось. Старик сошел в могилу… тот мистер Френшоу… Дикон стал хозяином Эверсли. О, он был совсем другим тогда.
У него было какое-то имение далеко отсюда… не слишком богатое, но он получил Эверсли. Женившись на деньгах, он стал очень важным господином… но я-то знала его тогда, когда он был простым парнем. Да и я сама была тогда простой девушкой. Мы с ним забавлялись… вы понимаете, что я имею в виду… еще до того, как я вышла замуж за Эндрю. Потом я перебралась в Грассленд и Эндрю влюбился в меня. Я его тоже полюбила… и он на мне женился. Можете вообразить, что говорили по этому поводу все наши соседи.
— Да, миссис Трент, — сказала я, почувствовав, что снова оживаю. Скорее всего, это не имеет ко мне никакого отношения.
— Люди не всегда добры к другим, вы согласны? Они ничего не забывают, и в таких местах, как это, дурная слава ложится на всю семью. Я знала, что моя мать оставила Эверсли из-за толков. Говорили, что она еще счастливо отделалась. И вот все это припомнили мне. Я осталась здесь.
Мой Эндрю был прекрасным человеком.
Когда я ходила беременная, он выглядел счастливым отцом. Я не знаю, считал ли он на самом деле Ричарда своим. Он был таким самолюбивым. Разве я могла сказать ему правду? Иногда нужно хранить молчание о таких делах. Это бы разбило его сердце… И я решила, пусть он считает, что ребенок его, для общего блага. Вы понимаете, что я хочу сказать?
— Да, — слабо вымолвила я.
— Я хочу сказать, что отцом моего Ричарда был муж вашей матушки.
— Нет, нет!
— О да! В этом все дело.
— Он знает?..
— Я полагаю, он отлично знает. Я могла забеременеть только от него, но никак не от Эндрю и ни от кого другого. Но мне удобнее всего было говорить, что это ребенок от Эндрю. Так было лучше и для Эндрю, и для мистера Френшоу.
— Кому об этом известно?
— Мне, и ничто не убедит меня, будто мистеру Френшоу не известно тоже.
А теперь знаете и вы.
— И вы доверили мне этот секрет, который хранили годами?
— Только потому, что желаю восстановить справедливость. Эви имеет законные права, разве вы не видите?
— Да, — ответила я.
— Конечно, теперь не имеет значения, многим ли людям об этом известно, верно? Мой бедный Эндрю сошел в могилу, думая, что у него есть сын… но с тех пор минули годы. Такие вещи со временем улаживаются. Но все-таки существуют права… и я хочу, чтобы Эви их получила.
Вы меня понимаете, я надеюсь.
— Да, я вас вполне понимаю.
— Значит, вы поможете мне, да?
Я испытывала такое облегчение, что даже сочувствовала ей. В конце концов, она заботилась только о благополучии внучки, что довольно естественно.
Я сказала:
— Что смогу, сделаю, миссис Трент.
— Я знала, что вы отнесетесь ко мне с пониманием. По правде говоря, я бы умерла спокойно, зная что Эви вошла в семью Фаррингдонов, потому что тогда Эви сможет позаботится о Долли — а кроме их двоих, меня больше ничто не беспокоит.
Я сказала, что мне пора уходить, и на этот раз, полностью высказавшись, она не пыталась меня удерживать.


Все оказалось проще, чем я предполагала. Я как бы невзначай сказала матери:
— Меня мучает совесть из-за того, что Эви Мэйфер не имеет возможности чаще встречаться с Гарри Фаррингдоном.
— Кажется, этот роман постепенно должен угаснуть. Это не подходящий вариант. Не думаю, чтобы Джон и Гвен горели желанием породниться с миссис Трент.
— Я понимаю, она весьма неприятная женщина, но, по-моему, искренне любит Эви, а Эви — довольно милая девушка. Думаю, мы должны ей чуточку помочь. Гарри будет на крестинах. Почему бы нам одновременно не пригласить и ее?
Мать недовольно поморщилась:
— Я бы не возражала, но есть еще ее бабка и та другая девица, вечно угрюмая и молчаливая.
— И все же мне бы хотелось пригласить Эви. А что если позвать ее одну? Вот что я сделаю. Скажу, что состоится чисто семейная встреча, но если Эви имеет желание прийти… вроде как представительница от Грассленда…
— Ладно, относительно Эви я не возражаю, — согласилась мать.
Я сказала, что приглашу ее.
Потом я задумалась, что сделала бы миссис Трент, не выполни я ее настойчивую просьбу. Вытащила бы на свет Божий тот старый скандал, а как отнеслась бы моя мать к юношеским шалостям своего мужа? Разумеется, она бы не слишком переживала. Это было так давно, а время все лечит. Следует поблагодарить миссис Трент за эту спасительную мысль.
На следующий день я отправилась в Грассленд и увиделась с миссис Трент.
— Собирается только наша семья, миссис Трент, — сказала я, — поэтому хорошо, если Эви придет одна… представительницей Грассленда, так сказать.
Ее лицо расплылось в улыбке, и мне это было очень приятно.
— Я знала, что вы поможете, миссис Френшоу, — сказала она.
Я радовалась, что смогла оказать ей услугу. Она совершенно права. Если ее рассказ правдив, то, безусловно, Эви заслуживает некоторой помощи, но, даже если все это ложь, Эви все равно надо помочь.


Крестил детей тот же самый священник, который венчал нас с Дэвидом в нашей маленькой семейной часовне в Эверсли. Это была трогательная церемония. Джессика выглядела чудесно в фамильной рубашечке для крестин, в которую облачали младенцев Эверсли последние сто лет, а Молли Блэккет превзошла себя, чтобы Амарилис выглядела не хуже. Амарилис вела себя безупречно, тогда как Джессика у самой купели разразилась истошным воплем и не останавливалась, как ее ни увещевали, пока крепко не ухватилась за довольно-таки выдающийся нос священника, который по неосторожности вдруг оказался рядом.
За исключением этого, все прошло отлично; младенцев отнесли обратно в детскую, сняли с них церемониальные одежды и уложили спать в колыбельки.
После того как все поочередно тихонько зашли взглянуть на них и выразить свое восхищение, мы вернулись в холл, где были накрыты столы с вином и бутербродами, а мы с матерью разрезали пополам праздничный торт.
Приехали тетя Софи с Жанной. Их привез Альберик — Софи недавно приобрела небольшой экипаж, похожий на рессорную двуколку с удобными сиденьями для нее и Жанны, и местом для кучера спереди. Альберик обкатывал ее и, безусловно, этим очень гордился.
Я уговорила Жанну присоединиться к нам, что она сделала довольно неохотно. Альберик пошел на кухню. Он был в большой дружбе с одним из наших слуг, молодым Билли Графтером, которого он, собственно, и устроил к нам.
Наймом персонала у нас обычно занимались экономка или дворецкий. Я знала, что они подыскивали человека на место Джема Баркера, умершего несколько месяцев назад, и, когда появился Билли Графтер, дворецкий просил разрешения его нанять. Разрешение было немедленно дано, так как молодой человек произвел хорошее впечатление и представил рекомендации, которые убедили нас, что он неплохой работник. Оказалось, что в один из своих визитов в Лондон Альберик познакомился с Билли, который работал в гостинице. Билли был деревенским парнем, который не любил городскую жизнь и мечтал поселиться в провинции. Поэтому он ухватился за возможность поступить к нам.
Я знала, что Альберик часто проводил время с ним. Ему приходилось объезжать двух лошадей для Софи, а в нашей же конюшне их было несколько, и молодые люди часто выезжали вместе в свободное от работы время.
Софи была этим довольна. Она говорила, что Альберику нужно совершенствоваться в английском языке и она рада, что у него есть друг в Эверсли.
Мое внимание в тот день было обращено на Эви и Гарри Фаррингдона. Они казались такими счастливыми. Я удивлялась, почему Гарри не делал никаких попыток встречаться с ней. Он всегда мог поехать в Грассленд под предлогом, что собирается к нам.
Миссис Трент была очень хитрой женщиной. Она понимала, что не может пригласить Фаррингдонов в Грассленд потому, что она не принадлежала к тому кругу людей, которых охотно принимают в их семье.
По-видимому, по этой причине дело и не клеилось. Будь Эви из подходящей семьи, они бы уже давно обручились.
Я пыталась сделать для Эви все, от меня зависящее. Мне она нравилась. Она отличалась от своей бабушки и сестры. Она была приятной, хорошенькой, нормальной девушкой.
Джонатан приехал домой на крестины. Внешне он казался преданным Миллисент. Одна только я по взглядам, которые он бросал на меня, понимала всю фальшь его поведения. А проходя мимо, он шепотом произнес, что все еще не оставил надежду на нашу встречу.
Честно говоря, его поведение наполняло меня дурными предчувствиями. Я чувствовала его сексуальность, и меня пугал тот факт, что я все еще не уверена в себе.
Я понимала, что должна вести себя осмотрительно.
Я стала проводить с Дэвидом как можно больше времени. Уверена, что он никогда в жизни не был таким счастливым. Он восхищался Амарилис и очень радовался, когда ему казалось, что она узнает его. Я заметно успокаивалась, видя его рядом с малышкой, и не могла не думать о давно умершем Эндрю Мэйфере, который был счастлив с ребенком, рожденным не от него. Но Амарилис-то была ребенком Дэвида. Я была в этом уверена или старалась убедить себя, что это действительно так.
После крестин Альберик отвез тетю Софи домой, поскольку она приехала только на церемонию. Моя мать была поражена, насколько она изменилась:
— Помнится раньше, когда мы еще жили в замке, она вообще не выходила на люди.
— На нее благотворно подействовал Эндерби, — заметила я.
— Эндерби и Жанна. Кажется, она проявляет участие в этом парне — Альберике.
— Слава Богу, она нашла интерес в жизни.
— Надеюсь, она постепенно смирится со своим несчастьем.
Матушка предложила Эви остаться на неофициальный скромный ужин, и Эви охотно согласилась. Застолье оказалось приятным, мы вдоволь повеселились; услышали во всех подробностях о крестинах самой Миллисент, а Гвен Фаррингдон рассказала о том, как крестили Гарри. Радовало и то, что ни разу не упомянулось о состоянии дел по ту сторону пролива.
После ужина мы расположились в гостиной, беседуя почти до полного изнеможения, пока матушка вежливо не намекнула, что пора расходиться. Кто-то должен был проводить Эви домой. Гарри немедленно предложил свои услуги, а мать решила, что Дэвиду или Джонатану ел едут сопровождать их, благоразумно полагая, что неприлично отпускать эту парочку одну. Дэвид вызвался пойти с ними, а мать и Дикон пожелали всем доброй ночи.
Я направилась в библиотеку за оставленной там книгой и уже собиралась выйти, когда вошел Джонатан. Он закрыл дверь и, улыбаясь, прислонился к ней.
— Я думала, ты ушел к себе.
— Нет. Я видел, как ты вошла сюда, и последовал за тобой.
— Зачем?
— Глупый вопрос. Чтобы сделать то, от чего ты все время уклоняешься.
Поговорить с тобой.
— О чем же?
— О нас.
— Не о чем больше разговаривать.
— И это после всего, что у нас было! Нельзя так все порвать.
— Это было безумие… мимолетное безумие.
— Ну что ты, Клодина. Неужели это было мимолетным? Разве мы не договаривались о встречах?
— Допускаю, что я поступила ужасно. Пожалуйста, Джонатан, забудь об этом и позволь мне забыть.
Ты никогда не сможешь забыть. И я тоже. Кроме того, у нас есть на память наш маленький ангелочек.
— Нет, нет, — сказала я. — Амарилис — дочь Дэвида.
Он злорадно усмехнулся.
— Умный отец всегда узнает своего ребенка.
Кто из нас умнее, Дэвид или я?
— Тебе доставляет удовольствие говорить гадости. Джонатан, оставь меня в покое. С этим покончено. Мы ужасно виноваты перед Дэвидом. Я постараюсь сделать все возможное, чтобы он был счастлив. Неужели ты не поможешь мне в этом?
— Конечно, помогу. Не думай, что я скажу ему: «Твоя жена очень страстная дамочка, в чем я и убедился на собственном опыте». За кого ты меня принимаешь?
Я неотрывно смотрела на него и думала: что со мной? Он внушал мне страх. Почему, ну почему, когда он стоит передо мной, пожирая меня жарким взглядом голубых глаз, я снова испытываю желание прижаться к нему, на время все забыть, кроме того сокрушительного сексуального удовлетворения, которое лишь он один мне может дать?
Я дрожала мелкой дрожью. Он не мог этого не заметить. Он был из тех мужчин, кто имеет большой опыт в том, что он называет любовью. Сама я не уверена, что это так называется.
Что я чувствовала по отношению к нему? Любовь? Нет. Это имеет менее благозвучное название. Похоть. Но где кончается похоть и начинается любовь? Я любила Дэвида. Мне хотелось быть с Дэвидом. Я никогда не желала причинить ему зла, и все же этот человек заставил меня нарушить супружескую клятву и оскорбить Дэвида самым жестоким способом, который только мне доступен. И все же, хоть я и боялась себе признаться, меня влекло к нему.
Я была наивной, неопытной. Я не могла разобраться в себе и поэтому боялась.
Я старалась говорить твердо:
— Все кончено, Джонатан. Я глубоко сожалению о том, что когда-то случилось. Я не знаю, что тогда на меня нашло.
Он подошел ближе и положил руку на мое плечо.
— Зато я знаю, Клодина, — промолвил он тихо. — Я знаю.
Я неохотно отстранилась от него.
— Ты не можешь без меня, — говорил он. — Так же, как и я не могу без тебя. Мы созданы друг для друга. Какая жалость, что ты вышла замуж!
— Но теперь и ты собираешься сделать то же самое.
— Но не галопом, как ты, а хорошо спланированной, элегантной рысью.
— Мне жаль Миллисент.
— Напрасно. Ее это вполне устраивает.
— А что она скажет потом, обнаружив, что вышла замуж за донжуана? За мужчину, который заключает с ней брак и одновременно пытается соблазнить другую женщину.
— Она в восторге от соединения двух наших семейств. Тебе не понять, какое значение будет иметь этот брак. А она понимает, так же как ее дражайшие родители. Миллисент слишком практична, чтобы не понимать, что даже при самой удачной сделке приходится идти на определенные уступки.
— Какой ты расчетливый!
— Все учитывается для пользы дела.
— Я устала.
Спокойной ночи. Он схватил меня за руку.
— Значит, ты говоришь, что больше меня не любишь?
— Я никогда не любила тебя. Это было нечто совсем иное, как я теперь понимаю.
— Ну, знаешь, как это ни назови, а чувство было достаточно сильным, не правда ли?
— Я вела себя глупо, абсолютно ничего не понимала в жизни. Прошу тебя, Джонатан, забудем об этом. Ты женишься, будешь подолгу находиться в Лондоне. Вряд ли мы сможем когда-либо возобновить наши отношения.
— Ты действительно этого хочешь?
— Всем сердцем.
— Для такого мужчины, как я, это вызов. То, что недостижимо, всегда более желанно, чем то, что само идет в руки. Ты бросаешь мне вызов, Клодина.
— Повторяю, оставь меня в покое.
Доброй ночи. Уже в дверях я услышала, как он, смеясь, сказал:
— Никогда не оставлю, не надейся.
Я вбежала в холл. Дэвид и Гарри только что вернулись.
— Благополучно доставили домой, — сказал Дэвид, имея в виду Эви. Он обнял меня рукой, а я ему улыбнулась.
— Ты устала, — заметил он.
— Да, сегодня был долгий день.
— Крестины удались на славу, — сказал Гарри. — Детишки отличные… вообще.
— А Амарилис в особенности, — гордо сказал Дэвид. — Она у нас красавица.
Гарри с улыбкой заметил:
— Любящий отец.
— Кажется, Эви понравилось у нас, — вставила я.
— О да, — согласился Дэвид. — Уверен, что ей очень не хотелось уходить домой. Старуха Трент ждала ее. В одном из окон горела свеча. Очевидно, она караулила. Она выскочила навстречу и хотела заманить нас каким-то джином, то ли терновниковым, то ли бузиновым, то ли оду Ванниковым, в общем, чем-то таким… Мы отговорились только поздним часом.
— Она очень печется о своих внучках, — заметила я.
— В этом нет сомнения, — поддакнул Гарри.
Мы проводили Гарри в отведенную ему комнату, пожелали доброй ночи и удалились. Мы с Дэвидом пошли к себе.
— Сегодня был такой счастливый день! Что если мы осторожненько заглянем в детскую, как там она?
Мы встали по обе стороны от спящего ребенка. Дэвид с восторгом смотрел на Амарилис. Ничего… Ничего не должно нарушать ее счастья.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Голос призрака - Карр Филиппа


Комментарии к роману "Голос призрака - Карр Филиппа" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100