Читать онлайн Жертва, автора - Карлтон Гарольд, Раздел - ГЛАВА 19 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Жертва - Карлтон Гарольд бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.64 (Голосов: 14)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Жертва - Карлтон Гарольд - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Жертва - Карлтон Гарольд - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Карлтон Гарольд

Жертва

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

ГЛАВА 19

Марчелла рвалась в запертые стеклянные двери пансиона, где жил Марк, готовая разбить их голыми руками. Было около двух часов ночи, и кошмарное путешествие вконец разбило ее. Перелет до Пизы казался нескончаемым, и все это время ее преследовали жуткие картины — Соню убивают, Соня умирает, Соня лежит мертвая в какой-то лондонской гостинице. Почему-то то, что ее убийцей оказался тот добрый гигант, которого она встретила на кладбище, казалось ей таинственным, непостижимым. Марчелла никак не могла представить, что же произошло, хотя почему-то осознавала, что тут крылась какая-то допущенная Соней ошибка. Она не хотела думать об этом — просто старалась отгородиться от трагедии, но ее подсознание рождало зловещие образы, когда она ненадолго забывалась сном. Так потерять ребенка — это все равно что отрезать какую-то часть себя. Горе сделало ее больной, она не могла читать или есть, только мысленно подгоняла самолет, чтобы он летел быстрее, быстрее к месту назначения. Потом долгая дорога из Пизы в Болонью, полтора часа сюрреалистической езды по пустынным автострадам, освещенным модернистскими подслеповатыми фонарями. К тому времени, когда такси подкатило к пансиону, где жил Марк, она уже была готова представить любую картину, которая откроется ее глазам за взломанной дверью в комнату Марка — Марк в луже крови на кровати с перерезанным горлом или Марк, болтающийся в петле. Только слова коротышки ясновидящего: «Вы спасете его, он не умрет», — вселяли в нее надежду.
Задыхаясь, она колотила в двери пансиона, вглядываясь сквозь стекло, разъяренная оттого, что ночной портье, прикорнув в кресле с газетой в руках, безмятежно спит. Беспомощно оглянувшись назад, где таксист пересчитывал кипу лир, которые она ему сунула, уже выгрузив ее багаж на тротуар, она жестами показала ему на запертые двери. Убрав деньги, шофер помог ей парой увесистых ударов, так что ему удалось наконец разбудить портье.
Немалых трудов стоило втолковать ему, что она мать Марка и хочет, чтобы ее проводили к нему в номер. Он потребовал паспорт, чтобы сличить их имена, заставив ее подписать полицейский формуляр, прежде чем наконец с недовольным фырканьем не взялся за ее чемодан. Кряхтя и стеная, дыша ей в лицо перегаром, он повел ее в маленький лифт.
— Послушайте! — торопливо заговорила она по-итальянски. — Подождите! Ради Бога! Вы знаете моего сына? Я боюсь, что он заболел…
Он пожал плечами, перебирая увесистую связку ключей, пока лифт со скрежетом поднимался на последний этаж. Когда он наконец остановился, несколько дюймов не дотянув до пола, она была готова упасть в обморок.
Прислонившись к стене возле двери в комнату Марка, она дожидалась, пока не были перепробованы несколько ключей. И вот дверь распахнулась. Спертый воздух хлынул им навстречу. Окна были плотно закрыты, запах тела наполнял комнату. У кровати горел ночничок, отбрасывая бледный зеленоватый свет.
Марк лежал голым поперек своей кровати, как только что извлеченная из земли античная статуя, тело его было таким же бронзовым и почти таким же безжизненным. Марчелла, вглядываясь, застыла у дверей. Не опоздала ли она? Она прошла в комнату, сумочка вывалилась у нее из рук, но она продолжала пристально вглядываться в него. Старик портье втащил вслед за ней чемодан, что-то бормоча. Марчелла увидела, что Марк дышит. Она быстро огляделась в поисках таблеток или шприца, но ничего этого не обнаружила.
— Грипп, — прошептал портье, отдуваясь и тоже глядя на Марка. — Сейчас по всей Италии эпидемия вируса. Знаете, от него умирают, синьора. — Он запнулся, закрыв себе рот ладонью, и тихо вышел из комнаты. Марчелла заперла за ним дверь.
Сначала она укрыла Марка одеялом и распахнула окна. Снаружи было холодно, но она решила проветрить. Пот ручьями стекал по всему ее телу. Она сняла костюм и повесила его на спинку стула, присев в комбинации на край постели и вглядываясь в лицо своего сына. «Вы спасете его», — уверял ее коротышка ясновидящий. Она закрыла окна и намочила в ванной полотенце, налила на него чуть не полпузырька одеколона и обмотала его вокруг головы Марка. Он пробормотал что-то нечленораздельное, на мгновение широко раскрыв глаза и взглянув на нее в беспамятстве.
— Я с тобой, дорогой, — нежно произнесла она. — Все в порядке. Я здесь. — Она сняла туфли и колготки, залезла в узкую постель рядом с ним, сжимая его в объятиях. У него было кислое дыхание, и она отвернулась.
Из раскаленно-горячего Марк превратился в холодного, как лед, в ее руках. Иногда в его горле что-то клокотало, и он постанывал. Она прижимала его к себе под одеялом, когда его колотил озноб, и позволяла ему полежать одному, когда его бросало в жар. Каждый час она протирала его тело свежим влажным полотенцем и капала немного воды между его воспаленных губ. Подвигая его к краю постели, она поменяла ему простыни на запачканной постели, нашла в шкафу и поменяла на свежую мокрую от пота подушку. Когда она мыла его, она осмотрела, нет ли у него на теле необычных отметин. Ничего не было. Она растворила две таблетки аспирина в стакане воды и влила ему в рот. Она шептала ему на ухо ободряющие слова, надеясь, что он почувствует ее присутствие.
Ей даже не приходило в голову, что следует вздремнуть, хотя она просто валилась с ног. Вся ее энергия была направлена только на то, чтобы поставить его на ноги. Она пыталась вобрать лихорадку из его тела в собственное, осушая его лоб, меняя пересохшее полотенце, втирая одеколон в его грудь, спину и плечи. Марк стонал и сопел, бормотал бессвязные слова, но дыхание его постепенно становилось все более ровным.
Сейчас, держа в руках свое постепенно выздоравливающее дитя, она позволила себе почувствовать боль от потери дочери. Лежа рядом с измученным телом Марка, она вспоминала дни рождения обоих своих детей, вспоминала всю ту надежду и любовь, которые дарила им в детстве. Она укачивала и поддерживала Марка в своих руках. Миллионы чувств и мыслей кружились у нее в голове, ее представления о сексе, любви и материнстве соединялись в одном предмете, единственно сейчас для нее важном — ее сыне, постепенно выздоравливающем рядом с нею. И когда он выздоровеет, она покинет его, потому что она не сможет больше контролировать и руководить им, да он и сам этого не позволит. Сейчас все стало для нее таким ясным. Ее ошибки не были подлинными ошибками, это была часть ее жизни, которая неслась бурным потоком, не требуя признать ее правильной или ложной. Человеческая жизнь только кажется более цивилизованной по сравнению с тем, что происходит между животными в джунглях, только человек лучше научился выживать. Она крепче прижималась к сыну, думая об этом, потому что эти мгновения должны были навсегда переменить ее и его жизнь. Наконец, она устала сопротивляться сну, так что мать и дитя заснули вместе в тесных объятиях.
Она проспала до десяти утра, пока ее не разбудило залившее комнату светом зимнее солнце. Марк спал более умиротворенно, его лицо разгладилось, дыхание стало ровнее. Она почувствовала, что кризис миновал. Она помылась в его маленькой душевой, оделась, прибрала постель и отправилась в ближайшее кафе позавтракать.
Дневной консьержкой в пансионе была женщина, и Марчелла остановилась рассказать ей о Марке на своем хромающем итальянском и попросила вызвать доктора как можно скорее. Она зарегистрировалась в пансионе как гость, сообщив, что она остановится у Марка в номере.
Доктор появился через час, серьезный человек с белой бородой. Он осторожно разбудил Марка, чтобы осмотреть его.
Марк спокойно поздоровался с ними, как ни в чем не бывало, будто для него было совершенно привычным делом, что его мать материализуется в его маленькой комнатке, но по его тусклым глазам Марчелла догадалась, что он еще не вполне пришел в себя. Доктор немного говорил по-английски, он выписал антибиотики и предписал сон, наказав Марчелле, чтобы она как можно чаще поила Марка.
Марк уснул сразу после ухода доктора, а она спустилась вниз, чтобы купить бутылки с минеральной водой, фрукты, лекарства для Марка и свежие газеты.
Вернувшись в комнату Марка, она чуть приоткрыла окно и шкурила, садясь с газетами в кресло с высокой спинкой. В английских газетах не упоминалось о Соне, но зато «Интернейшнл геральд трибьюн» в подробностях описывала арест Рэя Левэра. Она нехотя прочла материал, не желая вновь отдаваться той боли, которую испытывала, пока не кинулась на спасение Марка. В статье упоминалось, что полиция забрала тело Сони для расследования. Она выронила газету из рук, глядя на рыжеватые крыши и серебристое небо над Болоньей. Как она найдет в себе силы заняться приготовлениями к похоронам? Следует ли ей отвезти Сонино тело в Америку или предстоит тихо похоронить ее в Лондоне, по возможности подальше от глаз вездесущей прессы, потому что Соня относительно неизвестна в Великобритании? На эти вопросы она не в состоянии была найти ответ сейчас. Нужно подождать, вернуться в Нью-Йорк и посоветоваться с адвокатом и с Эми, чей совет ей был так необходим. А пока эта комнатка на чердаке студенческого пансиона обеспечивала ей возможность отрешиться от мира, от звонящего телефона и любопытных лиц.
Она будила Марка через каждые два часа, чтобы напоить, отводила его в ванную и вновь укладывала в постель, проверив, принял ли он таблетки. Он еще не в состоянии был разговаривать, и едва его голова касалась подушки, тут же проваливался в сон.
В четыре, приняв теплую ванну и убедившись, что Марк мирно спит, она пошла побродить по ветреным улицам и площадям. Болонья была величественным городом, и в любое другое время она не преминула бы им полюбоваться.
Вечером она затеяла уборку в неопрятной, запущенной комнате, выметая отовсюду носки, ботинки, рубашки и аккуратно сложила их в старый гардероб. Ей была любопытна та жизнь, которую он вел тут в одиночестве. В комнате не было ничего, связанного с девушкой, об отношениях с которой он рассказывал, ни ее фотографии возле изголовья кровати, ни фотографий ее самой или Кола. Комната казалась аскетической из-за полного отсутствия каких-либо лишних элементов убранства, кроме тех, которые она сама принесла сюда при его вселении. И только большая кипа нот на полу свидетельствовала о том, что здесь живет музыкант.
Она стирала пыль с папок и нот, поглядывая на спящего Марка. Сейчас он воспринимался ею как человек, совершенно отделенный от нее и не связанный более с ней и ее надеждами. Боль от осознания того, что он отдаляется от нее, что его цели и вкусы так отличаются от тех, которые они вырабатывали вместе, уже не была такой глубокой и отчаянной. Это была его жизнь, и она теперь ясно осознавала, что она бессильна контролировать ее, как не властна она над ходом другой жизни, над совместным существованием людей. Когда Марк проснется, они изобретут новые взаимоотношения. Больше он не будет центром ее чувств, ее жизни. Она чувствовала себя свободной, но ей было от этого пусто и печально. Чувства ее менялись подспудно, словно после землетрясения еще шли подземные толчки. Смерть Сони становилась для нее новым ударом каждый раз, когда она позволяла себе подумать об этом.
Она аккуратно сложила свитеры и попыталась положить их в ящик шкафа, но ящик почему-то не закрывался. Она принялась вынимать небрежно засунутую внутрь одежду, пока не наткнулась на несколько связок конвертов, ярко-голубых, какими обычно пользовалась она сама. Марк, должно быть, аккуратно собирал письма, которые она ему посылала, улыбнувшись, подумала она. Но потом она прочла адрес на одном из конвертов и обнаружила, что они предназначались вовсе не для Марка. Сердце ее застыло на мгновение, когда она, не веря своим глазам, прочла имя на конверте — Сантьяго Рока — и барселонский адрес. Марок на конверте не было — его никто не носил на почту.
Она опустилась на потертый ковер, оглушенная, разрывая свертки, все еще не в силах поверить. Она быстро перебрала конверты — ни на одном из них не было ни марок, ни почтовых штемпелей. Но каждое из них было вскрыто, письма прочитаны и вложены обратно.
— О мой Боже! — громко закричала она, повернувшись к сладко сопящему Марку. — Неужели это я породила такое чудовище? — Она глядела на распростертое на постели тело своего сына. — Как ты мог так поступить со мной? Каждый день, когда я запечатывала письмо и просила тебя отослать его Санти? Каждый день, когда я с такой надеждой ждала почты, которую тоже приносил мне ты?
Внезапно ее осенила одна идея, и в неистовстве она начала вышвыривать из ящика вещи Марк. Она тщательно просматривала бумаги, лежащие внизу, почти уверенная, что она там увидит. Так и есть, она вытащила толстый белый конверт с невероятными испанскими марками, наклеенными по всему краю; он был адресован ей от Санти. Она коротко вскрикнула, прижимая конверт к груди. Неужели ты был таким собственником в своей привязанности и любви ко мне? Да и называется ли то, что ты испытывал к своей матери, «любовью»?
Она поближе взглянула на конверт. На нем стоял штамп, по которому она догадалась, что письмо написано в первых числах сентября, когда Марк был еще в Нью-Йорке, так что ему как раз было удобно перехватить его. Она мрачно усмехнулась. Как часто она боролась с искушением сделать неотправленное письмо сюжетным ходом в романе, но считала этот прием сильно устаревшим. В сегодняшнем мире люди не дожидаются писем, подумала она. Они снимают телефонную трубку и набирают номер. Если это только не испанские гордецы вроде Санти! Она вспомнила, как Эми называла Санти человеком прошлого века. Разумеется! Когда уверения в любви должны быть написаны! Чтобы их могли хранить, дорожить ими, перечитывать по многу раз. Предположим, что это признание в любви! Дрожащими пальцами она вскрыла конверт, став к окну, откуда падал рассеянный свет вечерней Болоньи.
«Моя дорогая Марчелла!
Значит, все-таки мне приходится писать, хотя писательница ты? А от тебя ни единого слова! Но я напишу только одно вот это письмо, которое исходит из глубин моего сердца. Если ответа на него не будет, я все пойму и не буду насильно вторгаться в твою жизнь. Я знаю, ты считаешь меня старомодным, но я не принадлежу к тем, кто будет бесконечно преследовать женщину, пока она наконец не сдастся домогательствам. По-моему, в любви мужчина и женщина равноправны, как, мне кажется, и было у нас. Я знаю, что так оно и было — до Нью-Йорка.
Ты внесла смысл в мою жизнь, Марчелла. Смысл, который я просил Бога дать мне в то утро в соборе. Это только в воображении люди считаются самодостаточными существами. Моя жизнь до встречи с тобой была насыщенной и успешной, у меня были друзья и семья, мои художники и моя галерея, мой дом в Дее, и все же жизнь моя была пуста, потому что я никого не любил и никто не любил меня. Поскольку это ты внесла в мою жизнь смысл, когда мы были вместе, то вместе с потерей тебя смысл вновь ушел из моей жизни. Но неужели я и впрямь потерял тебя, после того как так чудесно обрел тебя на моем колдовском острове?
За этот долгий год после Нью-Йорка я почти потерял интерес к моей работе, и моя галерея и некоторые художники пострадали от того, что я никак не мог взять себя в руки. Но дело в том, что я и не хочу брать себя в руки — зачем? Опять та же канитель, что и прежде? Ты нужна мне, Марчелла! Мне нужен друг, собеседник, партнер, возлюбленная. Ты была всем этим для меня, любимая моя, — и здесь, на Майорке, и там, в Нью-Йорке, — пока я не увидел тебя вместе с сыном, того, как ты на него смотришь. Как будто это он — прости меня — был мужчиной твоей жизни, а не я; это открытое обожание без тени упрека, каким ни одна мать не смотрит на своего сына старше восьми лет! Его попытка самоубийства очень быстро обнажила суть проблемы. Но, может быть, лучше было решить ее раньше, чем мы так ужасно запутались?
Ты сказала, что Марк посмеется над моим предложением усыновить его, и это тоже было причиной моего гнева. Кто такой Марк, чтобы смеяться над предложением подобной возможности? В Америке вы привыкли прибегать к помощи докторов и психологов, тогда как мы просто посылаем мальчишек работать. Ну, возможно, в Италии он станет более независимым, как ты и надеешься.
Итак, если я не хочу возвращаться к моей прежней жизни, то что же мне делать? Мне нужно как-то отделить себя от своих проблем. Мне нужно подумать не только о себе самом. Меня всегда приводит в такое изумление поведение людей, а ведь есть вещи и поважнее. Например, небо, или эволюция, или моря и вулканы. Я не могу заявить, что понимаю жизнь. Я не могу ни в чем больше быть уверенным, как я был уверен в тебе, а теперь только вспоминаю о том, как мы были вместе. Да, вспоминая проведенные нами дни и ночи на Майорке и в Нью-Йорке, я не могу поверить, что наша судьба вновь стать чужими. Неужели я так плохо представляю себе, что такое родители, Марчелла? То есть я понимаю, как важны для тебя дети, но неужели они важнее тебя самой? Так важны, что ты приносишь им в жертву то счастье, которое мы могли бы разделить с тобой?
Прости меня за это письмо, которое такое длинное, запутанное и невнятное. Я писал его целую неделю! Короче говоря, я хочу на время оставить Барселону и свою галерею на очень способного ассистента, который только обрадуется возможности повести дело самостоятельно. Он меньше натворит бед, чем я, вернувшись из Нью-Йорка.
Я отправляюсь в свой дом в Дею и начинаю заново планировать свою жизнь. Майорка всегда была для меня счастливым местом, особенно когда я бывал несчастлив и разочарован. (Вспомни, что там случилось в последний раз!)
Сейчас я даже не столько разочарован, сколько устал, а кроме того, я потерял тебя. Моя душа слишком прилепилась к твоей во время нашего недолгого счастья. Сейчас она так одинока.
Я всегда буду любить тебя, Марчелла. Даже не желая того, я буду все равно ждать тебя, Марчелла. Конечно же, я должен ждать тебя, как бы безнадежно это ни было. Мне нужна вера, что однажды мы вновь обретем друг друга и ты будешь свободна и станешь совсем моей. Я оставляю тебе свой адрес в Дее на тот случай, если ты решишь написать мне.
Помнишь, я говорил, что человек не должен жить надеждой? Но сейчас я не могу спокойно видеть почтальона, едущего на велосипеде по моей дороге, чтобы не броситься к нему с глупой надеждой, что он привез мне письмо от тебя. Вечно твой, любимая. Санти».
Она сидела над этим письмом дотемна, не включая света, пока Марк преспокойно спал, не ведая о ее горе, о слезах, текущих у нее по щекам. Сначала она решила разбудить Марка и бросить ему в лицо все обвинения, потом подумала удалиться в какое-нибудь потайное местечко, где никто не знает ее, и там провести остаток своих дней, как Санти. Но, обдумывая все это, она отчетливо осознала, что не стоит злиться слишком долго. Ведь то, что вытворяет ваш ребенок, это ваша собственная ошибка. Разве сама она не твердила всегда об этом? А когда Марк был маленьким и она изливала на него всю свою любовь и внимание, куда больше, чем может вынести ребенок, она уже тогда знала, что совершает непоправимое и результаты не замедлят сказаться. Совсем не желая того, она вырастила Марка таким, каким он стал. Это была старая история про «грехи отцов», с той только разницей, что сейчас это были грехи матери.
— Можно мне попить? — внезапно спросил Марк, заставив ее вздрогнуть.
Она подняла глаза и увидела, что он смотрит на нее. Поднявшись, она налила ему стакан, подсела к нему на постель и поддержала его, пока он жадно пил.
— Я долго спал? — спросил он, отставляя стакан. На нее он смотрел слегка ошалелыми глазами.
— День или два, — ответила она, укладывая его. — Ты был болен, но уже пошел на поправку. Как ты себя чувствуешь?
— Очень устал, — он снова откинулся на подушку. — Так устал. — И прежде чем снова заснуть, он пробормотал: — Когда ты сюда приехала? — И засопел, прежде чем она успела ответить.
Она почувствовала облегчение, увидев, что с ним все в порядке. Потом она собрала письма, которые она писала Санти, и сложила в чемодан. Она была готова снова погрузиться в пучину своей боли и несчастья, оплакать свою униженность и мученичество, как вдруг новая мысль пришла ей в голову. «Кто сказал, что уже слишком поздно? — произнес ее новый внутренний голос. — Кто сказал, что все кончено?» Она вновь посмотрела, когда Санти написал свое письмо. Пятнадцатое сентября. Сейчас только декабрь. Он, вероятно, так и сидит в своем идиллическом домике в Дее, размышляя о вулканах или о чем он там собирался поразмышлять. Она должна разыскать его, показать ему все эти любовные письма, которых он не получил, и сказать ему, что он был совершенно прав, утверждая, что дети не имеют права посягать на счастье родителей!
Вся ее любовь к Санти всколыхнулась в ней сейчас, когда она освободилась, когда любовь к Марку не поглощала больше все ее существо. Марк был теперь вне опасности. Она попросит консьержа прислать к нему утром доктора. Она сделала все, что может и когда-либо делала для своего ребенка. Теперь все в руках Марка, а у него есть талант и силы, чтобы найти себя.
Она быстренько оделась, подкрасилась, написала длинное заботливое письмо Марку, рассказав ему, что случилось с Соней, как он болел и как она обнаружила спрятанные им ее письма к Санти. Она сообщала ему, что решила доставить свои письма к Санти лично. У кровати она оставила таблетки с подробной запиской, как их принимать.
Она огляделась и проверила, при ней ли ее паспорт, ее деньги и сумка. «Вот и настало время для моей жизни, — подумала она, глядя на сына. — И я молюсь Богу, чтобы ты не успел разрушить мою жизнь или жизнь Санти! Санти должен дожидаться меня там — или же, сделай так, Господи, чтобы он ждал меня, потому что теперь я приму и верну его любовь. Теперь я буду любить его так, как ни одна женщина не любила мужчину. Теперь-то я раскрою ему смысл заглавия «Вечность начинается сегодня», может быть, уже сегодня вечером!»
Она наклонилась и коснулась губами лба Марка. Его лицо было красивым, как и всегда, только бледным.
— До свиданья, мой милый эгоист, — попрощалась она. — До свиданья, свет моей жизни! Свет, который так ясно осветил мне новую жизнь!
Она вытащила из комнаты свой чемодан, тихо притворив дверь.
В самолете она спала. В Мадриде она пересела в самолет до Пальмы. Она хотела позвонить Санти, но у нее не было его телефона в Дее, не было и сил, и справочника, чтобы разыскать этот телефон. Она только перечитывала его письмо. Если она разыщет его, то он, может быть, согласится сопровождать ее в Нью-Йорк и взять на себя печальные обязанности по организации Сониных похорон. Это они смогут обсудить вместе, после того как выплачут друг у друга на груди свои любовные обеты.
Во время двухчасового ожидания в Мадриде она позвонила Эми в Нью-Йорк, но той не было, и пришлось оставлять сообщение на автоответчике.
— Думаю, ты уже знаешь, что случилось с Соней. Потом заболел Марк, а потом… — Она нахмурилась, подбирая слова. — Насчет Сониных похорон — я ума не приложу. Лондонская полиция забрала ее тело для вскрытия. Это все так ужасно, я… — она опять запнулась, стараясь овладеть голосом. — Я в Мадриде по пути на Майорку, — сказал она. — Я лечу к Санти.
Самолет приземлился в Пальме в десять вечера, и она поехала на такси в отель. Как ни хотелось ей поскорее увидеться с Санти, она была слишком утомлена, чтобы явиться перед ним в таком виде. Ей нужно было отоспаться, принять ванну и переодеться.
Когда она зарегистрировалась в отеле, она попыталась, с помощью местной телефонистки, разыскать номер телефона Санти в Дее, но его не было в списке абонентов на Майорке. Но раз он так хотел скрыться из внешнего мира, может быть, он позаботился и о том, чтобы обойтись и без телефона? Она попыталась представить Санти — своего прекрасного, трепетного Санти, своего отшельника. Потом она стала представлять себе, как он улыбнется, увидев ее, как вспыхнет от радости его лицо, как он протянет к ней руки, и он уже не отпустит ее от себя. И вечность начнется на следующий день, немного с опозданием, но все же так, как он и предсказывал. Но сначала она должна поспать! Она рухнула на постель в номере и проспала целых двенадцать часов. В девять она проснулась, приняла горячий душ и заказала кофе и сандвич, чтобы уже полностью прийти в себя. Поев, она набралась мужества, чтобы позвонить в Лондон и расспросить о Соне. К телефону подошел детектив, который сообщил ей, что тело останется у них еще на неделю.
— Ах, слава Богу! — вырвалось у нее.
— Мэм? — изумился детектив, и она представила себе вежливое английское лицо, на котором брови поднялись от изумления сумасшедшей американкой, которая, похоже, готова наплевать на свою погибшую дочь.
— Да нет, я знаю, что это звучит ужасно, просто я сейчас в таком состоянии, что просто представить не могу, как заниматься похоронами, — объяснила она. — Может быть, через неделю я буду чувствовать себя… — Она осеклась.
— Я все понимаю, миссис Уинтон. И приношу свои соболезнования.
Она повесила трубку, борясь с истерикой, которая готова была вот-вот разразиться. Она стояла напротив окна, глядя на горы Майорки и заставляя себя вдохнуть полной грудью чистый, свежий воздух. Ты уже ничего не можешь сделать для Сони, уговаривала она себя. Она умерла, а ее тело просто оболочка. А дух ее свободен и парит где-нибудь. Может быть, она даже видит меня. И одобряет, надо надеяться. Ну вот, а теперь к Санти.
Она призвала на помощь горничную, и вместе они собрали ее вещи. Только в три часа дня она была готова. Она вышла из отеля и объяснила, куда нужно ехать, таксисту, стоявшему впереди длинной вереницы машин у входа в отель.
— Дея? — спросила она, поднимая брови. Водитель — сухой, морщинистый человечек в черном берете и с газетой в руках — согласно кивнул. Она села сзади, и он тронулся, вниз по холму, как ездил и Санти, когда показывал ей окрестности. Сердце ее забилось сильнее. Она подкрасилась и поправила перед зеркалом волосы. На ней был красный костюм от Шанель, плетеные туфли на высоком каблучке удлиняли ее ногу. Она хотела выглядеть как Можно лучше для единственного мужчины, которого она любила. Все ее письма лежали у нее в сумочке, чтобы немедленно вручить ему, вместе с уверениями в любви и объяснениями обмана, который разлучил их так надолго.
Такси медленно съезжало по горе, на которой расположилась Пальма, мимо сосен, взбиравшихся по склонам. Солнце терялось за склоном, и остров был так же хорош в зимнем свете, как и поздней весной. Хотя было туманно, но солнце, светившее в окна, ослепляло ее. Через сорок пять минут они приехали в Дею, где когда-то они начали свой путь с маленького ресторанчика, пообедав там, и крутая извилистая тропинка, ведущая к его дому и саду вокруг нее, наверное, все еще хранила отпечатки их ног.
Шипя по гравию и хрипя мотором, машина катила по дороге. «Не жди, будто он греется на солнышке на террасе в декабре, — предупредила она себя. — Его может совсем не быть здесь». И все же она чувствовала присутствие Санти; для него было невозможным, чтобы его не оказалось поблизости.
Дом оказался запертым, ставни были плотно закрыты, но когда они приблизились, то им показалось, что кто-то возится в саду, подрезая веточки деревьев и кустарников. Этот человек разогнулся, когда послышался шум мотора. Это была соседка Санти, маленькая старушка.
— Сеньора! — закричала Марчелла, открывая окно. — Здравствуйте! — Старушка подозрительно вглядывалась в нее, потом решила приблизиться к машине. Вдруг она заулыбалась своей беззубой улыбкой и захихикала.
— Прекрасно выглядите! А что вы тут делаете? Марчелла с трудом понимала ее быстрый испанский разговор.
— Я приехала повидаться с Санти! — объяснила она. — Сантьяго Рока! — Сердце у нее бешено колотилось, так что она едва выговорила его имя. — Он здесь?
Старушка нахмурилась, и новые морщинки разбежались по ее иссохшему личику. Ее глазки забегали. Марчелла с трудом подавила крик. Кто мог предположить, что ее судьба оборвется так стремительно, что ее обрежет эта добрая маленькая колдунья? Но все кончено!
— Священник в монастыре, — просто ответила старушка, как будто напевала знакомый колыбельный мотив.
— Нет, нет, — рассмеялась Марчелла. — Не священник, сеньора. Сеньор Рока! Сантьяго Рока! Санти! Человек, который живет здесь, в этом доме! Где он?
— В монастыре. — Старушка кивнула, уточняя: — Отшельничает в скиту. Там! — и она показала скрюченным пальцем в сторону холмов, в легкой дымке выступающих на горизонте.
Марчелла покачала головой, глядя в отчаянии на таксиста. Старушка приковыляла к машине и оперлась на край опущенного окна.
— Его можно навестить, — кивнула она. — Туда пускают посетителей!
Марчелла вздохнула. Это невозможно. На этом острове все немного чокнутые, все взбалмошные, если уж не окончательно спятившие. И все же сморщенное личико старушки, смотревшей острыми маленькими глазами на Марчеллу, совсем не были туповатыми.
— Санти? Да? — спросила она. Старушка кивнула.
— Санти Рока. Там! — Она ткнула пальцем. — В скиту!
Внезапно Марчелла вспомнила его письмо. «Уйти от своих проблем, — писал он. — Подальше от людей, чье поведение изумляет меня». Он имел в виду меня, догадалась она. Но неужели он и впрямь стал монахом? Священником?
«Там ты найдешь меня однажды, если вдруг бросишь меня», — сказал он ей как-то, когда они проходили мимо монастыря, мимо того самого монастыря, о котором твердила сейчас согнутая старушка. Но это наверняка шутка. Она встретилась с ним в церкви. Может быть, вера была для него важнее, чем он рассказывал ей?
— Так Санти там? — спросила она. — В скиту? Старушка кивнула:
— Да. С октября.
— А долго туда ехать? — спросила она. Старушка очень быстро заговорила с шофером.
— Пятнадцать минут, — сказал он, показывая на часы.
— Поехали! — велела Марчелла.
Она помахала на прощание старушке. Хотелось бы ей подарить что-нибудь, но деньги могли ее только обидеть.
«Быстрее! — поторапливала она шофера, не произнося при этом ни слова. — Быстрее! Какого черта делает Санти в монастыре? Гостит? Ухаживает за бедными?» Страх подкатывался к самому горлу. А вдруг вся эта погоня бессмысленна? Могла ли она представить обратную дорогу и возвращение на Манхэттен без него? Нет, отвечала она сама себе, нет!
Она опустила стекло, когда они начали подъем по холму. Здесь воздух был гораздо холоднее, но ей хотелось вдыхать этот запах сосен и земли, слушать звон колокольчиков, подвязанных к овечьим шеям. Этот звук долетал до них издалека, за сотни ярдов, через поля и луга, просачиваясь сквозь деревья. Воздух казался серебристо-золотым. Низкорослые чахлые оливы с кривыми стволами, сбросивший листву миндаль — все было таким безжизненным зимой, и только высокие темные кипарисы словно указывали ей путь к Санти.
— Вот там. — Шофер указал на самую верхушку холма. Она высунулась из окна, чтобы разглядеть это старинное каменное здание без признаков человеческой жизни. Что же может делать здесь любовь всей ее жизни? Молиться, или поститься, или он дал обет молчания? Наверняка маленькая старушка ошиблась, и она вновь обретет своего Санти в его галерее в Барселоне, и они вместе посмеются над предположением, что он мог стать монахом.
Вход в скит был через длинный узкий проход в ограде, которой были обнесены двенадцатифутовые каменные стены. Стены нависали над человеком, будто намереваясь унизить его размером. И лишь простой железный крест над угловой папертью указывал, что это приют веры.
Она почувствовала удар стальным клинком, когда такси зашуршало по гравиевой дорожке. Затем взрыв гнева. Это что, высокодуховное место, где интеллигентные люди в двадцатом веке прячутся от мира? Однако как она ни старалась, но представить Санти здесь так и не смогла. Мужчина, с которым она гуляла по улицам Нью-Йорка, в поисках новых открытий и приключений, не мог отрезать себя от мира, который он находил таким привлекательным.
Она попросила шофера подождать, не имея понятия, сколько здесь пробудет. Идя по каменным плитам внутреннего дворика, она думала, куда же спряталась радость? Жизнь, которую посвящают Господу, должна быть радостной, это точно, думала она. Если Санти томится в этой темнице, она уведет его отсюда и он вновь будет счастливым. Она подошла к дверям и перевела дыхание, чтобы набраться храбрости и позвонить в грубый железный колокольчик.
Было не так уж легко увидеться с Санти, даже когда она установила, что он действительно здесь. Ей объяснили, что сначала она должна переговорить с настоятелем этой маленькой обители. Все внутри той комнаты, где ее попросили подождать, было сделано из холодного безжизненного камня. Камень был без единого пятнышка, но для нее он был лишен всякой человечности. Узкая щель, заменяющая окно, была прорезана, казалось, лишь затем, чтобы показать, как толсты стены, и выхватить кусочек восхитительного пейзажа с морем далеко внизу. Стены были так крепки, так мощны, что настоящая жизнь, казалось, кончилась века назад. Марчелла почувствовала неосознанный призыв похоронить себя здесь. Лучшего места, чтобы уйти ото всего, избавиться от хитросплетения человеческих чувств, Санти просто не мог найти.
К счастью для нее, отец-настоятель немного говорил по-английски и не собирался отказывать в необычном здесь посещении красивой элегантной женщине. Это был шестидесятилетний человек с курчавыми седыми волосами и по-детски круглыми карими глазами. Лицо его было аскетичным — ничего чувственного, — что напомнило ей отца Кармелло. Коричневая ряса.
Ома почувствовала, что ей следовало признать, что она здесь по делам духовным, и кляла себя за красный костюм от Шанель. Ей следовало бы выглядеть попроще, но как она могла догадаться, что ее путешествие закончится в монастыре?
Выслушав ее, отец-настоятель сказал: — Сантьяго может прийти только по собственному изволению. Я не могу его заставлять встречаться с кем-либо, если он сам этого не хочет. Я спрошу его. А вы, пожалуйста, подождите тут.
Она осталась в неуютной комнате, воздух в которой был холоднее и сырее, чем на улице. Ей хотелось курить, но она знала, что здесь это невозможно. Ее пересохшие губы незамедлительно нужно было бы подкрасить, но она не могла пошевелиться и достать помаду. Почему он так долго не идет? И возможно ли, чтобы он отказался увидеться с нею? Будет ли он тоже одет в рясу, как священник, с которым она только что разговаривала? Она же не сможет удержаться от смеха, если он явится в рясе! Упрятать себя в такое глухое место, подумала она, это же значит наложить на себя страшную епитимью. Или получить неизлечимую рану. Потом, когда в дверном проеме появился Санти, она уже знала, что эту рану нанесла ему она.
Он остановился, и их взгляды встретились, и как будто не было того времени, что прошло после их расставания в аэропорту Кеннеди. Он немного похудел, а сияние в его глазах погасло. Но когда она поймала его ответный взгляд, она увидела, как вспыхнули его карие глаза, увидела блеснувшую в них искру, от которой глаза могли бы засветиться снова. Кожа его стала бледнее, он носил джинсы и синий широкий свитер, умудряясь сохранять даже в этом скучном одеянии элегантность.
Она пошевелила губами, чувствуя, что не может сдержать слезы.
— Санти, Соня умерла! — разрыдалась она, бросаясь к нему, желая, чтобы он заключил ее в объятия. Но он отвел ее руки, с бесстрастным лицом придержал ее за локти.
— Это ужасно! Что случилось?
— Ее убили! — плакала Марчелла. — В Лондоне. Кто-то растерзал ее! Ах, Санти, я…
Она заливалась слезами, и он протянул ей большой белый носовой платок, все еще придерживая ее твердой рукой, словно ожидая, когда она сумеет совладать с собой.
— Так ты поэтому сюда приехала? — мягко осведомился он. — Чтобы рассказать мне об этом?
— Нет. — Она порылась в своей сумочке и вытащила пачку писем, раскладывая их на темном деревянном столе. — Мои письма не были отправлены к тебе, — плакала она. — Я написала тебе больше двадцати писем, чтобы рассказать тебе… — Она замолчала. Слишком неуместно было добавлять «как сильно я тебя люблю» в этом строгом и чинном месте. Она показала ему его письмо. — А твое письмо я смогла прочитать лишь вчера! — сказала она.
— Почему же?
— Марк спрятал их все! — пояснила она. — Ты думал, что я не ответила, а я думала, что ты не писал мне, и все это время… — Голос ее пресекся, и она замолчала, потому что он не вел себя в соответствии с придуманным ею сценарием. В этом месте, когда Санти услышал о спрятанных Марком письмах, он должен был заключить ее в объятия и сказать: «Итак, мы должны начать с того момента, где мы остановились, любимая!» Но сейчас, в действительности, Санти произнес:
— И что это меняет, эти несколько писем? Просто судьба распорядилась так, что у этой любви не было будущего, вот и все.
— Что ты говоришь — несколько писем? — закричала она, хватая голубые конверты и размахивая ими. — Взгляни на них! Ты должен прочесть их! Мы прочтем их вместе! Потому что и сейчас я могу подписаться под каждым написанным здесь словом!
Он покачал головой:
— Я не могу пройти через это снова, Марчелла. Теперь я достаточно сильный, чтобы смириться.
— Сильный? — расхохоталась она, звуки застревали у нее в горле. — Спрятался в этом Богом забытом месте? И будешь меня уверять, что ты во все это веришь?
Он улыбнулся уголками губ.
— Теперь я совсем ни во что не верю, — сказал он.
— Даже в нашу вечную любовь, любовь навеки? — закричала она. — Ты все забыл?
Он покачал головой:
— Дело в том, что это я как раз не могу забыть. Но приходится жить, а здесь можно отлично поддерживать жизнь. С бедняками, с цыганятами, с юными наркоманами, со стариками. Это полезная работа, ради этого стоит жить. И наверное, я более благочестивый, чем сам думаю, потому что мне позволено остаться. Я нахожу, что это успокаивает.
— Но ведь это не жизнь, Санти! — закричала она. — Это бегство от жизни. И ты здесь не потому, что тебе самому так захотелось. Ты здесь из-за меня!
Он вскинул глаза и тихо произнес: «Да», и в его глазах она увидела неприкрытую любовь. Она скользнула взглядом по его смуглой тонкой руке и коснулась ее, взяла в свои руки, ощущая его тепло, трогая длинные пальцы.
— Пожалуйста, прочти мои письма, — умоляла она. — Я натворила ужасные ошибки с моими детьми, но я и наказана. Ведь ты же полюбишь меня снова?
Он мягко высвободил свою руку.
— Я никогда не переставал любить тебя, — низким голосом произнес он. И взглянул ей в глаза так, как прежний Санти. — Какой ужас с Соней! Это ужасно! Я буду за нее молиться…
— Но ведь ты же ни во что не веришь! — заплакала она.
Он кивнул.
— Но в молитве главное утверждение, — сказал он. — Мысли, направленные против всего зла мира.
— Но мы же созданы друг для друга, Санти, — рыдала она. — Разве это место для тебя? Ведь ты принадлежишь мне. Поедем вместе в Дею. Сейчас! Я была в твоем доме утром и виделась с доброй старушкой…
Санти посмотрел на нее таким нежным жалеющим взглядом, что она, забыв о своем достоинстве, бросилась целовать его, покрывать его лицо поцелуями.
— Я жил в Дее долгие месяцы, прежде чем прийти сюда, — сказал он. — Ты меня не услышала, и что-то умерло во мне. Все стало мне отвратительно. И только так я мог внести в свою жизнь какой-то смысл. Может быть, я потерял ту мою часть, которая любила тебя?
Она слушала, а слезы бежали по ее лицу. Как жутко это было — стоять так близко и все же не в его объятиях.
Она не могла прервать беседу, промокая платком свое мокрое лицо. Пока они вот так стояли и говорили, все еще можно было поправить, еще можно было спасти.
— Я никогда не была счастлива без тебя, — сказала она. — Я попыталась перенести мою любовь в мои книги. Я пыталась заниматься сексом с мужчинами, даже имен которых не знала! Я наделала много отвратительных, низких…
— Ты сейчас говоришь чепуху, Марчелла, — остановил он ее излияния. — Ты хочешь разволновать меня и… — Он отрешенно махнул рукой. Его лицо затуманилось, и она поняла, что ранит себя только больнее, если начнет сейчас открывать ему свое сердце. Если она хочет сохранить хоть каплю своей души, тогда ей надо немедленно остановиться. Невозможно было достучаться до этого человека, который с тем же успехом мог быть замороженным или сидеть за звуконепроницаемым стеклом, до этого мужчины, которого она любила больше всех на свете.
— Так, значит, я действительно потеряла тебя? — спросила она. — И все жертвы напрасны, Санти? И наши жизни пусть себе рушатся?
— Рушатся? — повторил он. — Нет. Единственная возможность жить дальше достойно — это уйти тебе сейчас, Марчелла.
Он впервые произнес ее имя. Она вытерла свое зареванное лицо носовым платком и нерешительно ступила прочь.
— Ты правда этого хочешь, Санти? — прошептала она.
Он кивнул. Но щека у него подергивалась, и она видела, каких усилий ему стоит принять решение.
— Нет, — покачала она головой. — Ты не можешь хотеть этого!
Лицо у него стало просительным, жалобным.
— Пожалуйста, Марчелла, — едва не умолял он. Она забрала его письмо, оставляя те, которые писала ему она. Он смотрел на нее почти с одобрением. Она вздохнула так глубоко, что у нее заболела грудь. По крайней мере, пусть восхищается тем, что она не падала ему в ноги, не умоляла, не унизила себя до конца. Он по-прежнему стоял в стороне. Она посмотрела на его худое лицо, в его глаза, стараясь набраться как можно больше силы, кидая на него этот прощальный взгляд.
Потом, собрав все усилия, она заставила себя покинуть каменную комнату, выйти из здания, пройти по широкому внутреннему дворику и оставить скит, не оглянувшись.
Тело подчинилось ее гневной воле— оно послушно двигалось, хотя она не имела представления, куда теперь идти. Она шла, ничего не видя, не пытаясь разобраться в своих чувствах, отложив это на какое-то отдаленное время.
Она не заметила ожидающего ее при въезде в монастырь такси, ни шофера с газетой в руках за рулем. Да даже если бы и заметила, она не села бы в машину. Она так бы и шла, слепо, не разбирая дороги, пока что-нибудь не остановило бы ее. Она перелезла через низкую каменную стену; гладкие глыбы, обточенные ветром, держались без всякого цемента. Она прошла вдоль монастырского сада, идущего под уклон, большого хозяйства с голыми сейчас фруктовыми деревьями — инжиром, миндалем, апельсинами. Ноги ее скользили по этому склону, становившемуся все круче, и она цеплялась за выпуклые корни и сухие прутья. Она не размышляла, просто существовала в зыбком пейзаже своей боли, где деревья с кривыми, острыми ветвями рвали ее платье и тело. Она спотыкалась, падала на землю, но поднималась на ноги, карабкалась, продолжала спускаться. Казалось, оливы знают то, что недоступно ей, может быть, тайны жизни? Иначе почему они стали так безобразны? Узловатые, черные, кривые, они росли на этом острове сотни лет и, казалось, насмехались над нею своими уродливыми фантасмагорическими формами, как будто они выносили куда больше боли, чем она могла вообразить. Как будто боль одного ничтожного человеческого существа ничего не значит. Столько людей спотыкалось об их корни, цеплялось за их ветви, срывало их плоды, в нетерпении срывало их кору, мочилось на них, занималось в их тени любовью. Она была просто очередной женщиной в длинной веренице таких же несчастных, разочарованных в жизни и любви, и деревья знали это и потешались над этим. Теперь холм стал обрывистым, почти отвесным, и она не могла контролировать свою скорость. Она продолжала спотыкаться, потеряла туфлю, падала. Она не обращала на это внимание.
Она ненавидела себя впервые в жизни. За все потери, за то, что она родила дочь, которой было суждено так рано погибнуть, и сына, который так бесцеремонно вмешался в ее жизнь и жизнь человека, которого она любила. За то, что она не знала, как принять — как ухватить — любовь и счастье, которые предлагал ей Санти. За то, что она позволяла себе пускаться в сомнительные сексуальные приключения, позволяла волнующие прикосновения к себе в темноте целой армии безызвестных любовников. За профанацию любви.
На краю оврага она потеряла вторую туфлю и рухнула, падая и хватаясь за корни и землю, пока не упала на кучу хвороста на дне оврага. И тогда она поняла, что то наказание, которое она сама на себя навлекла или которое ниспослал ей Бог, наконец-то настигло ее. Она лежала, тяжело дыша, страдая от боли. Она хотела расплакаться, но внезапно начала истерически смеяться. Уж слишком смешно стало ей от мысли, что ее безумная одиссея последних дней — из Нью-Йорка в Болонью, потом на Майорку — может окончиться здесь, в этом Богом проклятом овраге. Она смеялась и смеялась, пока наконец не изнемогла. Потом она начала звать на помощь. Ей удалось отразить столько ударов судьбы за последние несколько лет, чтобы сдаться сейчас. Какой-то паршивый овраг не может сломить ее! Ей нужно перестать себя оплакивать, вновь обрести власть над своей жизнью, даже если это будет жизнь без Санти. — Помогите! — кричала она. — Помогите мне!
Санти стоял в пустой комнате, прислушиваясь к шуму дождя, и вертел в руках пачку голубых конвертов. Если поднести их к лицу, то можно почувствовать запах Марчеллы. Этот аромат принес в его комнату весь тот мир, который он пытался отринуть, со всеми желаниями, потребностями, с его собственной принадлежностью этому внешнему миру. Все устремления, которые он похоронил в глубине своего сердца, всколыхнулись снова, и он проклинал их. Глядя на конверты, он понимал, что не должен позволять себе читать эти письма, но уже знал, что прочтет. Разве мог он сопротивляться? И как можно устоять? Ответ, правда, был прост. Нужно найти большой коричневый конверт в библиотеке, написать адрес Марчеллы и отослать его ей вместе с письмами.
Дождь нещадно стучал по карнизу его крошечного окошка, и он знал, что ему нужно перечитать эти письма, хотя бы затем, чтобы успокоить свои взволновавшиеся желания. Он уличит ее во лжи, обнаружит фальшивые признания и поздравит себя с тем, что не стал вновь жертвой любви. Он внутренне засмеялся, берясь за конверты. «Почему ты не хочешь посмотреть правде в глаза? — спрашивал он сам себя. — Ведь ты по-прежнему любишь ее, как и всегда любил. Даже больше, чем всегда». Он проклинал упорную гордость, которая опять не позволила ему поступить так, как он хотел, выказать свои подлинные чувства. Ему всегда требовалось так много времени, чтобы обдумать происходящее, чтобы изучить возможности выбора.
Он присел на свою узкую койку и жадно принялся читать письма, вбирая в себя ее любовные признания, страсть, о которой она писала так просто, что он легко понимал ее, и бумага, хранящая следы ее слез, намокала от его.
Закончив читать, он сполоснул лицо ледяной водой из кувшина с ключевой водой и насухо вытерся грубым полотенцем.
Ночь наступила, когда он мучился в поисках верного решения. У него было две возможности: остаться здесь навсегда, отрезанным от мира, или кинуться за Марчеллой, разыскать ее и провести с ней всю оставшуюся жизнь, к чему призывали его ее письма. Так каков же должен быть честный, верный выбор? Он знал, что ему хочется предпочесть, но сможет ли он устоять, как заставила поклясться его упрямая гордость, и забыть ее?
Торопливый стук в дверь, столь необычный для размеренной монастырской жизни, прервал его мысли.
Он отпер дверь.
— Да-да? — спросил он. Монах объяснил ему:
— Там таксист спрашивает о вашей посетительнице. Я сказал, что она ушла очень давно, но он мне не верит. Вы не можете сами с ним поговорить?
Санти нахмурился, засунул в ящик стола голубые конверты и по каменному коридору пошел за монахом к входным дверям.
Шофер готов был присягнуть, что не видел, как ушла американская сеньора. Он признался, что задремал ненадолго в машине, но не мог понять, почему она не разбудила его, ведь поездка обратно в город такая долгая. Попытки монастырского привратника найти ее были безуспешны. Вместе с шофером Санти отправился в ближайшую деревню и позвонил в отель, спрашивая, не останавливалась ли у них миссис Уинтон. Да, ответили в отеле, остановилась именно у них, но в номере ее сейчас нет. Они посмотрели, нет ли ее в баре или ресторане, но там ее тоже не оказалось.
— Что будем делать? — спросил отец-настоятель у Санти, когда тот вернулся.
— Подождем до полуночи, — сказал Санти. — Если к этому времени она не вернется в отель, мы должны будем сообщить полиции. Она ушла отсюда такая расстроенная. Наверное, она блуждает где-нибудь, сбилась с дороги…
Настоятель взял его за руку.
— Мы должны поискать ее, — решил он. — У нас есть карманные фонарики, мы все сильные. Она такая красивая женщина.
Санти встретился взглядом с его понимающими глазами и согласно кивнул.
И без того слабый запас ее мужества истощился за два часа совсем.
Всю ночь бушевала гроза, и она вымокла до нитки. Попытки выбраться из оврага не помогли, и, что еще хуже, она вывихнула или сломала ногу. На рассвете она очнулась оттого, что дождь заливал ей уши. Конечности ее свело, и страшно болела подвернутая нога. Красная земля превратилась в жидкую грязь, облепившую ее волосы и одежду. Внезапно ее осенила мысль, что она может и не выжить тут, и осознание это впервые заставило ее содрогнуться от страха. Она закрыла глаза, пытаясь отдохнуть, потому что дождь постепенно слабел. На сером небе появились золотые сполохи зари и над нею начали порхать птицы. День медленно тянулся, пока она то приходила в сознание, то вновь забывалась. Что о ней подумают? Подумают ли, что она глупая? смелая? жертва? А может быть, ее никогда не найдут — овраг засыплет ветвями и зальет слякотью, которые скроют ее тело? Она будет погребена в природной могиле — по крайней мере, это удобно.
Наступила следующая ночь, и боль в ноге усилилась. Она пробыла в забытьи до следующего полудня. Очнувшись, она поняла, что силы совсем покинули ее. «Ищите меня, — молилась она. — Ищи меня, Санти! Прочитай мои письма, позвони в отель, узнай, что я потерялась! Если ты меня любишь, ты узнаешь, где меня найти! Ты же сказал, что не переставал любить меня!» Сильные толчки, как током, пронизывали ее больную ногу, заставляя кричать от боли. Она совсем вымокла, но плакала и плакала, пока слезы не иссякли. Она больше не могла держаться мужественно. Она так устала, так замерзла, что уже не чувствовала в себе сил переносить все это. Она знала, что вынесет это, если сделает очередное немыслимое усилие воли, но сил уже не было. Она слишком много перенесла, не в человеческих силах было бороться дальше. Сейчас для нее наказанием было не умереть, а длить жизнь. Но она не могла больше представить себе жизнь без Санти. Она простила Марка, и это на мгновение наполнило ее сердце радостью, но теперь она была до смерти напугана черной пустотой неизвестного будущего, неопределенного и пугающего. Она могла только уповать на Господа… Она отбросила эту мысль. Какое право у нее ждать помощи от Бога? Мысли ее путались, угасали. У нее больше не было сил думать. Она просто тихо лежала на дне оврага, ничего не слыша, кроме отдаленных позвякиваний овечьих колокольчиков, звеневших, благовестивших все громче и громче, пока они не превратились в металлический звон, который поглотил своим набатом все вокруг. Теперь колокольчики звенели прямо у нее в ушах, в голове у нее свистело, раздавался жалобный вой, плач, крики. «Так, значит, вот как я умираю?»— поймала она себя на мысли. Ах, Господи, так вот как ей суждено покинуть землю? Такой одинокой, и нельзя даже пожать руку Санти? А потом она увидела своих отца и мать, стоящих на краю оврага, и улыбнулась.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Жертва - Карлтон Гарольд



Для ГГ-ни брак - это ЖЕРТВА. Отсюда и название романа. Гг-ня выходит замуж без любви, что называется "по залету". Что из этого вышло, читайте... Очень много откровений и эротики. Рекомендую и молоденьким девочкам, которые, что называется "в начале жизненного пути", так и более зрелым дамам.
Жертва - Карлтон ГарольдТ
30.08.2015, 13.04








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100