Читать онлайн Шевалье, автора - Хэррод-Иглз Синтия, Раздел - Глава 17 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Шевалье - Хэррод-Иглз Синтия бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9 (Голосов: 1)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Шевалье - Хэррод-Иглз Синтия - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Шевалье - Хэррод-Иглз Синтия - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Хэррод-Иглз Синтия

Шевалье

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 17

Аллан Макаллан думал, как и все остальные, что как только они соберутся вместе, они отправятся на юг для соединения с приграничными жителями Шотландии, которые, как ожидалось, должны были восстать в то же самое время, когда они выступят. Однако как только забрезжил рассвет пятницы 14 октября, Старый Борлам поднял их и отдал приказ быстрым маршем направиться на Эдинбург.
– Что он решил? – сварливо спросил Аллана знакомый капитан. – У нас нет никаких шансов взять Эдинбург с нашими силами без всякого плана.
– Я не знаю, – ответил Аллан. – Не кажется ли вам, что Старый Борлам действует по своей инициативе под влиянием очень серьезных обстоятельств?
– Старый Борлам может заняться этим у входа в игорный дом, – ответил капитан с какой-то горькой иронией. – Он – суровое старое создание и не думает много о ветреных молодых господах моложе шестидесяти лет. Но мы не сможем взять Эдинбург. Может, он надеется напугать их до смерти?
– Вероятно он думает, что они сдадутся. В конечном счете в Эдинбурге должно быть много тех, кто ненавидит Союз и не испытывает ни малейшей любви к курфюрсту. Если они увидят, что мы подходим, они откроют ворота, выйдут нам навстречу и присоединятся к нам.
– Пожалуй, в одном можно быть уверенным: если мы возьмем Эдинбург, наши проблемы будут решены, – заключил капитан. – Оружие, деньги, пушки, – все, в чем мы нуждаемся.
– И это отрежет Арчилла от юга, – добавил Аллан.
Вскоре после полудня они подошли к городу на расстояние видимости и остановились примерно в миле от городских стен. Но не было никаких признаков, что кто-либо их встречает.
– Может быть, они нас еще не видят, – с надеждой проговорил Аллан.
Капитан пессимистично хмыкнул.
– Видят! Посмотрите туда и вон туда. Они подносят ядра для пушек. Они и не думают сдаваться, черт побери. Они готовятся к защите.
Они стояли примерно около часа под холодным октябрьским солнцем. Затем генерал Макинтош отдал приказ повернуть на север и двигаться в Лейтпор Эдинбурга. Стало очевидным, что какую бы помощь ни ожидал Старый Борлам из Эдинбурга, она не пришла. Но им и в Лейте хватало дел. Городская стража вышла и выглядела взволнованной и готовой к отпору, однако перед лицом очень большого количества воинов им ничего не оставалось делать, как сложить оружие. Аллана послали с горсткой солдат в тюрьму Тобус, чтобы освободить сорок человек, схваченных во время второй переправы, и вернуть их к службе. Потом они захватили здание таможни, где хранилось большое количество провианта, а также, к несчастью для дисциплины, много бренди.
– Они ни на что не будут способны, если начнут открывать бутылки, – в отчаянии воскликнул Аллан.
Однако оказалось много дел, чтобы в течение некоторого времени занять людей. Они захватили Старую Крепость, построенную для защиты Лейта, но не использовавшуюся, и начали укреплять ее. Она была в хорошем состоянии, и приготовления заключались только в том, чтобы заделать одну или две дыры и забаррикадировать ворота. В гавани стояло несколько вооруженных кораблей. Их взяли на абордаж, а пушки сняли и установили на крепостном валу Старой Крепости. К десяти часам вечера их аккуратно замаскировали для безопасности, и солдаты смогли начать долгожданное откупоривание бутылок.
Аллан отказался решать проблемы дисциплины и достал бутылку для себя. Он нашел кусок совершенно черствого хлеба, немного жесткого мяса из запасов на захваченных кораблях и остался полностью доволен. Дружелюбный капитан, которого звали Блэк, присоединился к нему.
– Неплохо. Все решилось лучше, чем я полагал, – заметил Блэк, вытаскивая бутылку. – Солдаты не смогут двинуться к утру, но это неважно. Нас отсюда не выкурят.
– Кто?
– Как кто? Генерал Аргилл и его люди. Они подойдут к Эдинбургу немного погодя.
– Сколько их? Целая армия?
– Нет-нет, около пятисот, как сказал лазутчик. Показывает, что мы беспокоим генерала. Может быть, такой у него план. В любом случае, пока он здесь, он не в Стирлинге. Если у генерала Мара есть хоть какой-то здравый смысл, он быстро подойдет к Стерлингу и все будет кончено.
Аллан подумал о Стирлинге и о марше от Перта, о том, что армия пройдет мимо его дома в Брако и замка Морлэндов в Бирни. Затем его мысли естественно переключились на Сабину и детей. Он надеялся, что они уже выехали. Может быть, он неправильно поступил, оставив их всех, может быть, его долг – находиться с ними, а не воевать за шевалье? Но он знал, что сказала бы на это Сабина. Вздохнув, он еще раз глотнул бренди и передал бутылку Блэку.
– Грязное вонючее пойло, – произнес Блэк. – Как бы я хотел немного виски. Однако надо делать все, что возможно. Тост за короля за морем, за шевалье! И за поражение маленького немецкого помещика!
Он выпил тост с энтузиазмом и начал петь:
«Поднимем дружно тост за Сэнди Дона
type="note" l:href="#n_41">[41]
,
Поднимем тост за Пляшущего Джона,
Мечей и копий собрано немало,
Мы в задницу вонзим Георгу жало!»
Аллан присоединился к нему:
«Представ перед нами средь шотландских гор,
Обмочишься ты, маленький Георг».
Бренди развеяло его сомнения и страхи. Из разных концов крепости он мог слышать звучащие голоса, некоторые из них звонкие, другие – уже пьяные и неясные.
* * *
Аргилл подошел и ушел. Он предложил сдаться, а когда получил отказ, отступил без выстрела. Все радовались, но гадали, что будет дальше. Люди чувствовали недостаточную целенаправленность в командовании и что они делают не то, что надо. Возможно, генерал ощущал то же самое, потому что ночью 15 октября он отдал приказ покинуть крепость и привел через песчаные земли в Сетон, где они заняли дом Сетон Хаус, принадлежавший лорду Уинтоуну, которого там не оказалось, так как он поднимал приграничных шотландцев на защиту шевалье. Во время ночного марша нескольких солдат потеряли, как полагали из-за того, что те напились до такой степени, что не могли дойти даже до Сетона. Остальные впряглись в работу на всю ночь и на следующий день по заготовке провизии и укреплению дома. Но алкоголь долго не выветривался из них. Аллана самого мучила отвратительная головная боль, но он догадывался, что ему лучше, чем большинству других, выглядевших будто они при смерти.
Они работали весь понедельник 17 октября и вечером уснули здоровым сном. 18-го начались волнения, когда из Эдинбурга подошли двести всадников и триста пеших воинов, по-видимому посланных по приказу Аргилла попытаться захватить Сетон Хаус. Но Сетон Хаус был хорошо укреплен. Подобно Морлэнду или дому в Аберледи он был вначале разрушен, а потом восстановлен, так что без пушек не имелось никакой надежды взять его. Подошедшие выстрелили несколько раз по внешним стенам, постояли около часа, а затем ушли.
Люди были возбуждены и насмешливо приветствовали отход ополчения. Позже в этот же день от генерала Мара пришла депеша. Ближе к вечеру капитан Блэк разыскал Аллана и сказал:
– Пришел конец инициативе Старого Борлама. Map приказал соединиться с шотландцами приграничных районов как можно скорее, и, как я слышал, приказ сформулирован весьма резко. Мы выступаем завтра, чтобы встретить их в Келсо.
Аллан пробурчал что-то в ответ, но его глаза и мысли были далеко от капитана. Он смотрел на восток, где начинал виднеться странный огонь по мере наступления темноты.
* * *
Мавис держалась храбро перед Сабиной, так как Сабина боялась, что заболела оспой, и ее требовалось постоянно уверять, что никаких пятен нет. Что значила лихорадка, Мавис не знала и не могла предполагать, но она была неострой и прерывистой, и после глубоких раздумий Мавис решила не звать доктора, так как хотела как можно меньше привлекать внимания к тому, что их дом все еще оставался занятым. Всего неделю назад дом в Хаддингтоне подвергся атаке группой соседей и ополчения за то, что его хозяин поддерживал якобитов, а сын хозяина дома был убит. Мавис держала двери запертыми, а окна с закрытыми ставнями, и приказала нескольким оставшимся слугам вести себя тихо. Она старалась казаться веселой и уверенной, но тишина действовала ей на нервы, поэтому она вскакивала при малейшем звуке. Дети чувствовали себя прекрасно, и Мари часами занимала Хамиля картами, играми и рассказами. Доставлял хлопот младенец, потому что у него, похоже, начиналась та же лихорадка, что уложила его мать, и он много капризничал и кричал.
К четвергу Сабине стало намного лучше. У Мавис появилась надежда на то, что они смогут на следующий день уехать. Прошло более четырех дней с момента переправы, и, очевидно, если их собираются атаковать, это случится вот-вот, как она думала. Должно быть, они считают, что дом пустой, размышляла Мавис. Много больших домов вдоль побережья в этой части использовались только как летние резиденции богатыми лордами.
Днем Мавис стала готовиться к отъезду на следующее утро, при условии, что состояние Сабины будет улучшаться. Поскольку все было спокойно, она послала двух слуг в деревню узнать, нельзя ли купить какой-нибудь еды. Они отсутствовали два часа и вернулись в состоянии большой тревоги.
– Хозяйка, хозяйка, подходят солдаты, – закричали они. – Большая армия из Эдинбурга направляется сюда! Мы должны немедленно бежать!
Мавис успокоила их как только могла и попыталась добиться от них вразумительного рассказа, хотя они были так напутаны, что едва могли говорить. Мари и Хамиль подкрались близко сзади и молча слушали с раскрытыми глазами. Наконец ей удалось выяснить, что якобиты заняли Сетон Хаус и что из Эдинбурга пришло ополчение, чтобы попробовать их вытеснить. Это не удалось и большинство повернуло назад к Эдинбургу, кроме отряда, направившегося в Аберледи.
– Ладно, мы не знаем, для чего они идут в этом направлении. Они могут идти куда угодно, в Северный Бервик, например. Вовсе не обязательно, что они идут именно сюда.
Но один из слуг с побелевшими, как у испуганного вола, глазами начал снова торопливо бормотать о том, что женщина в деревне знает его и сказала ему, что солдаты собираются сжечь их дом.
Мавис лихорадочно думала. Первое, что она решила, это проверить истинность утверждения. Она велела слугам оставаться на месте и взобралась на верх дома и вылезла на крышу, откуда было видно далеко вокруг. То, что предстало ее взору, заставило ее кровь похолодеть. Солдаты приближались, все правильно. Небольшая армия, конечно, но достаточно, вероятно пятьдесят или шестьдесят, как предположила она. Но что хуже всего, с ними шли местные жители, обыкновенные горожане, недовольные действиями якобитов или, возможно, просто желающие им зла. Наблюдая, она увидела двух людей с поднятыми вилами, встретившихся с солдатами и суетящихся рядом с ними, пытаясь попасть в ногу. Они качали головами, возможно болтая друг с другом и смеясь.
Мавис вернулась в дом и бегом бросилась вниз. Хамиль и Мари сидели одни в комнате, где она их оставила.
– Где люди? – спросила Мавис.
Лицо Мари побелело, но голос еще ее слушался.
– Они разбежались. Они сказали, что не хотят погибнуть за свои труды. Мама, что будет?
– Все будет хорошо, дорогая, – ответила Мавис, пытаясь не выдать своего волнения. – Мы будем сидеть здесь тихо. Может быть, они опять пройдут мимо. Не пойдешь ли ты со мной наверх посмотреть, все ли в порядке с Сабиной? Не говори ей об этих людях. Это только растревожит ее. Хамиль, беги в конюшню, быстрее, и закрой лошадей в каменном коровнике во дворе. Там они будут в большей безопасности.
Дети убежали с поручениями, а Мавис обошла дом в поисках слуг и проверила, все ли окна и двери заперты. Никаких слуг в доме не было видно, однако на кухне она встретила старую Катерину, спокойно упаковывающую еду в пару мешков.
– Где все остальные? Катерина посмотрела на нее.
– Все ушли, хозяйка, будь прокляты их черные сердца. Только я осталась и девушка наверху с госпожой Сабиной. Кто эти люди, что идут к нам, хозяйка? Я ничего не поняла из того, что они говорили.
– Это ополченцы и сброд из деревни, – ответила Мавис, не видя никаких причин лгать этой отважной старой женщине. – Некоторые говорят, что они идут, чтобы сжечь дом.
– Сделать это сейчас? Да, дела и в самом деде плохи. Этот дом всегда не любили, хозяйка, еще со времен, когда он был снесен при лорде Кромвеле, пусть сгниет его черное сердце в аду, или где бы он ни был. Но южане безбожники, я это всегда говорила. Вам надо было вернуться домой в вашу родную страну, когда умер ваш муж, хозяйка, я это всегда говорила.
Мягкий неторопливый голос Катерины успокоил Мавис. Старая женщина была уроженка далекого севера и рассматривала остальной мир за пределами своей родной горной долины как отклонение от нормы на теле Бога, а остальное человечество помимо своего лорда и его рода – грубыми варварами. Но пока они разговаривали, Мавис что-то подсознательно услышала и сейчас только поняла, что это был звук лошадей, заходящих во двор. Хамиль уже должен был вернуться. Она велела Катерине подняться наверх в комнату Сабины и вышла во двор. Дверь в каменный коровник все еще оставалась открытой, и он был пуст. Она прошла к конюшне. Дверь в конюшню также была открыта. Она поняла до того, как заглянуть внутрь, что лошадей там не было. Их опередили. Кто-то украл лошадей, а с ними и шансы на спасение. Но где Хамиль? Она хотела повернуть назад, когда что-то задержало ее взгляд, какой-то бледный отблеск в глубине одного стойла. Сердце у нее опустилось. Она осторожно шагнула вперед, чтобы проверить.
Хамиль лежал лицом вниз, его щека покоилась на согнутой руке, будто он прилег поспать на солому жарким днем. Его нос, все еще по-детски курносый, был прижат другой рукой, а приоткрытый рот показывал белизну зубов. Но он не спал. Его затылок был проломлен чем-то тяжелым, возможно булыжником или железным ломом, и его волосы были красными и влажными. Мавис почувствовала, как горечь поднимается к ее горлу и судорожно проглотила слюну. Ей нельзя быть слабой. Она опустилась на колени в солому и дотронулась до шеи, пытаясь пошевелить его голову, не трогая кровавое месиво. Кости черепа вокруг раны были странно подвижными, словно черепа не существовало. Мальчик был мертв.
Она поднялась и застыла на месте, с дрожью глядя на него, не в силах что-то предпринять. Ее потрясенный ум отказывался понимать происходящее. Мавис совсем не думала, что его убийца мог находиться где-то рядом. Она захотела убежать, убежать прочь из дома и от людей, находящихся в нем, которые ей уже не подчинялись. Так она стояла, покачиваясь на ногах, когда услышала шум со стороны фасада дома, взволнованные голоса и звуки ударов. Боже мой, толпа появилась! Она вышла из состояния оцепенения. Там была Мари. Ворота двора открыты. Она подобрала юбку, быстро повернулась и побежала.
С усилием Мавис закрыла ворота, подперев их толстыми шестами, юркнула в дом и заперла дверь на засов. Она слышала доносящиеся снаружи яростные удары и внушающий ужас рев толпы. То тут, то там она могла даже разобрать слова:
– Сжечь дом! Повесить жаков
type="note" l:href="#n_42">[42]
! Вздернуть их!
Дом был беззащитен. Он строился не для обороны. Они могли ворваться в любой момент и потом... Мавис была не в силах даже думать, что может случиться. Она бросилась наверх в комнату Сабины. Сможет ли она их вывести, думала она, пока бежала. Она слышала хлопающий звук разбитого стекла, после того как толпа перестала колотить в дверь и начала бить окна, чтобы ворваться внутрь.
Дверь в комнату Сабины была открыта. Мари стояла там, дрожа от страха. Мавис стремительно затолкала ее в комнату, захлопнула за собой дверь и стала искать, чем ее можно забаррикадировать. Снизу было слышно, как чернь пробивается в зал через окна, и их возбужденные голоса раздавались по всему дому. Катерина и служанка Бет стояли с обеих сторон кровати, на которой сидела Сабина, с безумным видом прижав к себе ребенка.
– Что происходит! – воскликнула она. – Кто эти люди? Где Хамиль?
Времени на нежности не было.
– Хамиль мертв, – произнесла Мавис. – Эти люди – ганноверский сброд. Они пришли за нами.
Мавис заметила, что страх и шок не позволили Сабине понять, что она сказала о Хамиле, что, возможно, было к лучшему.
– Ты можешь встать с постели? – быстро спросила Мавис. – У нас одна надежда – где-нибудь спрятаться. Возьми ребенка и спрячься в туалете, где куча белья. Катерина, помоги ей. Бет, Мари, помогите мне.
Катерина взяла Сабину за руку, чтобы помочь подняться, в то время как Мавис, Мари и Бет сдвигали какую могли мебель к двери, чтобы забаррикадироваться. Но шаги уже слышались на лестнице, и когда они загородили дверь стулом, ее яростно толкнули с другой стороны. Дверь дернулась и стул ударил женщин по ногам. Бет пронзительно вскрикнула.
Мавис услышала вопли.
– Здесь! Они здесь!
Дверь толкнули еще раз, и она открылась полностью. Отскочивший стул сбил Бет с ног. Она не переставала кричать с широко открытыми от ужаса и обезумевшими глазами. Трое мужчин ворвались внутрь, а другие нажимали сзади из коридора. Бет схватили. Кричащую и неспособную двигаться, ее передали из рук в руки в середину толпы как узел с бельем. Больше Мавис ее не видела. Мари стояла сзади нее и какую-то секунду держалась твердо, но потом в ужасе побежала к окну, пытаясь сопротивляться. Мари вцепилась обеими руками за подоконник и пронзительно кричала, когда ее оттаскивали назад. Мавис в последней отчаянной и бесполезной попытке схватила что под руку попало – это оказалось оловянным кувшином – и ринулась к солдату, подняв кувшин над головой, чтобы ударить нападавшего. Но ей удалось сделать не более одного-двух шагов. Она услышала сзади как другой солдат кинулся к ней, а потом настала тишина – от сильного удара в шею, подобно взрыву в ее голове, она, даже не успев почувствовать боль, упала вперед в темноту.
* * *
Аллан Макаллан свирепо хлестал свою лошадь, чтобы заставить ее бежать быстрее, и мчался в сторону зарева на горизонте со страхом в душе. «Конечно, – убеждал он себя, – они несколько дней как уехали, а это, возможно, просто горящий стог, как уехали, а это, возможно, просто горящий стог, никакого отношения не имеющий к их дому, а если бы это был их дом, то он пустой». Лошадь споткнулась и чуть не выбросила его из седла. Он не знал, чья это лошадь, он просто схватил ее. Блэк звал его, когда он кинулся прочь, но лениво, думая, вероятно, что его скоро поймают. У него не было времени проверить седельное снаряжение, и он чувствовал, что подпруга была затянута неплотно и седло скользило. Он вынул ноги из стремян и ухватился за длинную грубую лошадиную гриву, чтобы удержать равновесие, когда седло съедет.
Лошадь, устав, замедлила бег. Он кричал на нее, бил и стегал по шее поводьями. Она рванулась на мгновение, потом решительно замедлила бег снова. Это была тягловая лошадь, а не для господской охоты, и быстрый бег был не в ее натуре. В отчаянии он пытался подталкивать ее, но она только снизошла до рыси. Он решил спрыгнуть и бежать, но понял даже в своем безумстве, что верхом двигаться быстрее, чем на ногах.
Когда он подъехал ближе, он догадался, что горел его дом в Аберледи. Еще немного, и он смог видеть очертания дома на фоне пылающего неба и темные окна, как ослепшие глаза. Лошадь начала храпеть в тревоге, мотать головой, чуя запах гари. Теперь Аллан бросил поводья, спрыгнул на ходу с седла и сразу же кинулся вперед. Лошадь развернулась и поскакала с такой быстротой, которой она не показывала раньше. Спотыкаясь в темноте, Аллан шел вперед. Дом подвергся нападению и разграблению перед сожжением, о чем можно было судить по мусору в саду. Окна внизу зияли пустотой, дверь сорвана с петель, возможно, для облегчения поджога.
Однако это было еще не все. Аллан увидел темные силуэты на фоне пламени и почувствовал приступ тошноты. Он двинулся вперед почти против своей воли. Две фигуры висели на ветках большого дуба, более древнего, чем сам дом. Две женские фигуры, судя по их юбкам, висели неподвижно и безвольно, подвешенные за шею. Он подобрался ближе, постепенно различая лица: почти не изменившееся – было лицо Мавис. Другое – избитое почти до неузнаваемости – Мари.
В страхе он оглянулся по сторонам. Где его жена и дети? Он стал безумно и бестолково метаться из стороны в сторону, затем развернулся и бросился в дом. Зал и ступени еще не занялись огнем. Должно быть, огонь запалили в комнатах, где поджог облегчался мебелью и дощатым полом, а зал преимущественно был облицован мрамором и находился в стороне от деревянной лестницы. Аллан побежал наверх в пелену дыма, и через несколько секунд после того, как добрался до верха, он вынужден был опуститься на четвереньки, наглотавшись дыма и ничего не видя. Он знал, где комната Сабины, наизусть. Дверь была открыта, внутри валялась сломанная мебель. Ощупав кровать, он понял, что она пуста. Аллан повернулся, чтобы уползти назад, но тут какой-то инстинкт, а возможно, подсознательно услышанный звук, заставили его двинуться к туалету и открыть дверь. Он почувствовал нечто твердое под грудой одеял и стал тащить. Груда закричала и стала извиваться. Аллан стащил одеяло и понял, хотя и не видел, что там была Сабина. Он чувствовал ее, ее открытые и мокрые глаза, ребенка у нее на руках и стал подтягивать ее к двери. Сабина сопротивлялась, и он, задыхаясь, выговорил:
– Это я, Аллан.
Он догадался, что Сабина собиралась ему что-то сказать, но она только кашляла. Теперь она уже не сопротивлялась ему, но стряхнула его руку, встала на колени и поползла сама. Они добрались до лестницы. Казалось, в его голове разрываются огни. Пелена застилала глаза, и он почти лег на ступени, чтобы видеть, куда идти.
Сабина с трудом проползла несколько ступенек вниз, а потом сказала:
– Аллан! Катерина! Она была со мной в туалете.
– Я тебя должен спасти.
– Со мной все в порядке. Ты должен вызволить ее. Она одна осталась верной.
Аллан безнадежно закатил глаза.
– Жди меня в саду. Не снимай покрывало, – проговорил он с трудом и повернул ползком назад. Он снова нашел спальню, но она, казалось, стала дальше, чем раньше. Действительно ли она никогда не была так далека? Темнота накрыла его. Его легкие горели, глаза слезились, будто кровоточили. Он нашел туалет, стал шарить рукой. Пальцы, казалось, были в сотнях миль от него, и они онемели. Он нащупал груду белья и – тело, наклонился ближе, пытаясь говорить. Пальцы ощупывали лицо, но ответа не было. «Она мертва», – подумал он, и мысль его тоже была далека. Он захватил пальцами одежду и попытался вытащить тело, но у него не оставалось сил. Отказавшись от непосильной задачи, он попытался ползти назад к двери, но расстояние до нее все увеличивалось и увеличивалось. Красная темнота становилась все тяжелее и гуще. Он свалился, задыхаясь, и его лицо ощутило жар горящих досок пола на своих щеках.
* * *
Джон Раткил, Джек Франкомб и их люди с разочарованием ощущали, что не достигли очень многого, присоединившись к армии Тома Форстера в Ротбери. Поговаривали о походе на юг для взятия Ньюкасла, чтобы иметь какую-то опору, которую можно представить шотландцам, когда те к ним присоединятся. Однако пришли известия о враждебном отношении офицеров в городе к якобитам, так что из этого ничего не вышло. Затем настала пора двинуться на север в Келсо.
Там они соединились со старым Борламом и его армией из Перта, а также с шотландцами из Киркудбрайта под командованием лорда Кенмуира, что составило внушительную силу. В воскресенье, 22 октября после их прибытия состоялся замечательный парад с церковной службой после его завершения и провозглашением шевалье королем. Играл оркестр и полковые волынщики шотландцев. Вечером обильную еду и питье обеспечили гостиницы и верноподданное благодарное население.
После дела пошли плохо. Никто не соглашался с планом действий. Шотландцы приграничья желали вернуться в свою страну, захватить главные города юго-западной Шотландии, а потом и Глазго, с тем чтобы вся Шотландия отказалась у них в руках. Англичане приграничья хотели идти на Ланкашир, который всегда был оплотом католицизма и который, как считали, выступит за шевалье. Для англичан Шотландия всегда оставалась темным и варварским местом, и они питали сильное отвращение к походу в глубь этой страны. Шотландцы, со своей стороны, намерены были воевать только в своей стране и полагали, что англичане могут сами разобраться со своими проблемами к югу от границы.
В такой нерешительности прошли почти три недели. Армия двигалась то в одном направлении, то в другом, покрывая сотни миль по районам приграничья, по дорогам, по болотам и горам и при постоянно ухудшавшейся погоде. После первой недели твердо решили идти на Ланкашир. Некоторые из шотландцев, возмутившись, вернулись домой, но большинство осталось, хотя и без энтузиазма, лишь бы не быть обвиненными в дезертирстве и трусости. 5 ноября они достигли Кендала, промокшие, усталые и в унылом расположении духа. Через четыре дня они вошли в Престон после самого тяжелого дня похода под проливным дождем и по большой грязи. Престон оказался замечательным городком с хорошими гостиницами, садами и скверами и даже театром. Командование решило остаться в городе на несколько дней для отдыха и восстановления сил перед походом на Манчестер, где, как надеялись, их, наконец, хорошо встретят. Если они только дойдут до Манчестера, очень многие присоединятся к ним, и они легко смогут захватить порт Ливерпуль, получив тем самым доступ во Францию и Ирландию.
Но одиннадцатого поступили сведения от лазутчиков, что приближаются две вражеские армии под командованием генерала Уилса и значительно более опасного генерала Карпентера. Старый Борлам отдал приказ готовиться к защите Престона. Утром, в субботу 12 ноября, был замечен приближающийся авангард армии Уилса на дороге из Вигана. Солдатам из сторожевой службы приказали отойти за баррикады. Они успели как раз вовремя. Не успел последний из них скрыться, как генерал Уилс пересек мост недалеко от города, а где-то в два часа дня последовала первая атака. Около двухсот всадников кавалерии Уилса ворвались на улицу Черчгейт. Шотландские снайперы, засевшие в подвалах и на чердаках, открыли по ним огонь, убив более половины воинов, и нападавшие поспешно отступили. Наконец, началось сражение.
В последующие три часа, вплоть до темноты, армия курфюрста атаковала баррикады в городе со всех четырех сторон, но была отброшена назад. С наступлением темноты боевые действия прекратились, хотя снайперы стреляли всю ночь. Непрерывный треск стрельбы никому не давал уснуть. С первыми лучами солнца, в воскресенье рано утром, была предпринята еще одна атака на улице Черчгейт, которая снова была отражена. К этому времени якобиты нанесли тяжелый урон врагу и сами потеряли нескольких воинов. Потом около девяти утра прибыл генерал Карпентер и окружил город, перерезав все пути к отступлению. Якобиты оказались в осаде. К одиннадцати часам стало очевидным, что их положение безнадежно, и начали поговаривать о сдаче.
Форстер послал представителя под белым флагом для переговоров с Уилсом об условиях сдачи, хотя шотландцы выступали за продолжение борьбы и готовы были скорее умереть, чем сдаться. Когда стало ясным, что никто, кроме них, не желает сражаться, шотландцы послали своего эмиссара обговорить отдельные условия сдачи для них. Ответ обоим парламентерам дали один – никаких условий. Шотландцы потребовали время для обдумывания и получили его до семи часов следующего утра, при условии что оставят заложника. Лорд Дервенвотер и полковник Макинтош вызвались стать заложниками. Вновь наступила темнота.
Джек Франкомб пришел на квартиру к своему зятю и отвел его в сторону.
– Мне не нравятся эти дела, Джон. Не для того я прошел весь путь, чтобы сдаться без борьбы.
– Но что мы можем сделать? – в отчаянии спросил Джон. – Шотландцы хотят воевать, по крайней мере некоторые из них, но другие так подавлены.
– Они повесят нас, Джон. Всех до единого. Ты это знаешь? Ты никогда не увидишь снова свою жену и детей.
Джон издал тяжелый вздох и обхватил голову руками. Джек Франкомб наклонился ближе и прошептал ему в ухо одно слово: «Бежим».
Джон посмотрел на него.
– Только мы оба, – сказал Франкомб. – Я уверен, что найду выход.
– Но сэр, здесь тринадцать наших воинов, двое из них ранены. Мы не можем бросить их.
– Мы не можем взять их с собой. Раненые умрут в любом случае, будь уверен. Тринадцать человек слишком заметны. Двое могут скрыться.
– Мы не можем оставить наших людей умирать, – повторил Джон.
Франкомб схватил его за мундир.
– Послушай, они все равно погибнут, вдолби это в свою голову. Мы все погибнем. Ты слышал, что сказал этот ублюдок Уилс: «С пленными поступать по своему усмотрению». Ты знаешь, что это значит? Это значит, что мы не будем иметь прав ни на что, даже на судебный процесс. Они повесят нас, как собак, если только не четвертуют. Тебя привлекает перспектива вдыхать запах своих кишок, когда их будут поджаривать перед тобой?
– Но...
– Ты желаешь умереть, зная, что все сообщат домой Франчес? Какой смысл погибнуть со всеми, когда можно жить? Она не сможет вести хозяйство и рожать детей одна. Ради Бога, Джон, подумай!
Франкомб потряс его своей страстной речью, и Джон с отчаянием начал думать. Он думал о позоре сдачи, о том, что подумают о нем домочадцы, что подумает бабушка. Он думал о смерти. Он думал о Франчес, горюющей о нем, пытающейся воспитать своего сына так, чтобы ему не было стыдно за отца. Потом он подумал, как появится в доме один, без своих людей, с которыми отправлялся в сражение. Он думал, как скажет их женам и детям, что бросил их на верную смерть. Он думал, какими глазами на него посмотрят потом, потому что он предал своих людей. Он снова тяжело вздохнул, потому что выхода не было.
– Пойдем, Джон, – сказал Франкомб.
Джон посмотрел на него. Его тесть изучающе наблюдал за ним. Джон покачал головой.
– Нет, я не могу оставить своих людей. Я привел их сюда, я должен остаться с ними.
Франкомб выпрямился и обнажил зубы, что могло быть усмешкой или гримасой.
– Ладно. Слава Богу, я не джентльмен! – произнес он. – Что-нибудь передать твоей вдове, если я вернусь?
– Ты уходишь?
– Ухожу – с тобой или без тебя.
– Без меня.
Франкомб повернулся. Когда он дошел до двери, Джон крикнул:
– Позаботишься о них, о Франчес и ребенке? Франкомб глянул на него со странной смесью сожаления и отвращения.
– А на кой черт, как ты думаешь, я в это ввязался?
И он ушел. Без него Джон ощутил холод и одиночество. И страх смерти, который мгновенно вошел в него. Джон пошел проведать своих людей, сгрудившихся вместе в одной комнате и переговаривающихся покорными голосами.
– Что будет, сэр? – спросили они его.
– Я думаю, завтра мы вынуждены будем сдаться, – ответил он.
– А что потом?
Он колебался, однако в последний момент решил, что они имеют право сами решать за себя. Они не должны умереть в неведении, подобно скоту.
– Думаю, нас всех повесят, – тихо произнес Джон и увидел на их лицах смирение, которое показало, что они давно все знали.
– Что ж, – произнес один из них, – я попрощался с моей Мари перед уходом и я не думал увидеть ее снова. Полагаю, одна смерть похожа на другую.
Джон вышел. Он не мог больше этого выносить. Он чувствовал себя в ловушке обстоятельств, над которыми не имел никакого контроля. Снаружи раздавались далекие выстрелы, будто кто-то еще не отказался от борьбы, или, подумал он с неожиданной холодной дрожью, это расстреливают его тестя, пытавшегося скрыться? Он стал вглядываться в направлении выстрелов, но они тут же прекратились и не возобновлялись, а в тишине он не мог точно определить направление.
Стояла тьма, лишь безмолвный свет от окон то там, то здесь нарушал ее. Наверное, там сидели офицеры и обсуждали положение. Неужели не было выхода, задумывался он. Бесцельные шаги привели его к баррикадам. Возможно, возможно. Это будет самоубийством, но что из того? Пусть лучше Франчес думает о нем, как о погибшем в бою, чем как о повешенном за предательство. А что касается его бессмертной души, он надеялся, что, наверное, Бог поймет.
Дело заключалось в том, чтобы не быть замеченным слишком быстро, иначе его могли просто повернуть назад. Он полз вперед медленно и тихо под прикрытием кустов и стен. Он добрался до узкой тропинки, прозванной «Снова подумай», где раньше был тяжелый бой. Тут пахло кровью, и его ноздри подергивались, как у коня. Вдали было одно из мест переправы на реке, а еще дальше виднелись мерцающие огоньки вражеского лагеря и большие черные тени солдат, двигающихся туда и сюда. Он шагнул к реке.
– Стой! Кто идет! – сразу же послышался голос.
Из его лагеря или противник? Никакого шотландского акцента, но это не имело значения. Он продолжал идти.
– Стой, стрелять буду! – сказал голос менее уверенно. Он повернулся к нему и сделал движение, будто поднимает ружье к плечу. Этого было достаточно для напряженного часового. Джон услышал хлопок выстрела. Нервы у него были настолько напряжены, что ему показалось, что прошла вечность, прежде чем пуля ударила его в грудь. Он удивился ее силе, заставившей его отшатнуться назад. Его ноги стояли на чем-то податливом, что рассыпалось, и он упал в холодную сырость.
Джон догадался, что упал в одну из сточных канав, которая вела к реке. Пахло навозом и гниющим мясом. Там валялись и другие тела. Он слышал, как его палач шуршал где-то над ним, выглядывая его в темноте, боясь ответного выстрела.
«Смерть в канаве», – подумал он с безразличием. Боль в груди росла. Вначале ее не было. Потом он подумал, что убит при попытке к бегству. Это звучало лучше. Он позволил своей голове опуститься назад в грязь и улыбнулся.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Шевалье - Хэррод-Иглз Синтия


Комментарии к роману "Шевалье - Хэррод-Иглз Синтия" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100