Читать онлайн Шевалье, автора - Хэррод-Иглз Синтия, Раздел - Глава 10 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Шевалье - Хэррод-Иглз Синтия бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9 (Голосов: 1)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Шевалье - Хэррод-Иглз Синтия - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Шевалье - Хэррод-Иглз Синтия - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Хэррод-Иглз Синтия

Шевалье

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 10

Это были счастливые дни, более счастливые, чем ожидала и надеялась Аннунсиата, потому что она вернулась из изгнания опустошенная, без будущего, мысль о Морлэнде причиняла ей страдание. Маленький Матт, несмотря на свою странную наивность, которую заметила Аннунсиата, стал добрым и трудолюбивым хозяином, грешным, если вообще добросовестность – грех, в том, что он сам делал или надзирал за делами, которые он мог бы передать своим подчиненным. Индия, снова беременная, являла собой образцовую жену и хозяйку, за исключением склонности воображать себя нездоровой. Дважды за лето она настояла на том, что в Морлэнде слишком жарко и что ее здоровье требует отъезда. Один раз она уезжала на неделю в Харрогейт на воды и принимала ванны, другой раз, в самые жаркие июльские дни – на три недели в Нортумберленд. Аннунсиата, видя, как ее цветущее здоровое лицо искажалось выражением терпеливого страдания, решила, что она просто скучает и хочет сменить обстановку, и в целом не могла ее слишком сильно винить, поскольку сама, когда была молодой, считала вынашивание детей в Морлэнде скучным занятием.
За ведение домашнего хозяйства взялись новые люди, и Аннунсиата обуздывала свое желание вмешиваться иногда в дела, которые, по ее мнению, делались не так. Миссис Клу все еще была экономкой, Клемент управляющим, а отец Сен-Мор капелланом. Они обеспечивали преемственность, так что разница была лишь в деталях. Одна Берч казалась несчастной и замкнулась в себе, мрачная и молчаливая. Она удалялась в детскую, где по крайней мере в присутствии Флоры и малышей чувствовала себя в знакомой обстановке. Там она проводила почти все время, покидая ее только когда Индия приходила с редким визитом. Аннунсиата отметила с одобрением, что Индия не склонна вмешиваться в воспитание малышей, и сама она побывала в детской только однажды из уважения к Флоре, поскольку новое поколение все еще оставалось в неинтересном возрасте. Позже, думала Аннунсиата с неясным приятным предвкушением, она сможет наслаждаться прогулками по саду со своими правнуками, когда они подрастут.
Сейчас у нее хватало достаточно дел и без того. Необходимо было навестить в Йорке ее давних знакомых, которых еще можно посещать, и помимо визитов вежливости встретиться с ее арендаторами. Она бесцельно искала дом для аренды на лето, так как не думала, что захочет в дальнейшем оставаться в Морлэнде. Один или два раза Аннунсиата встретилась с Ванбро и Хауксмуром на обеде в Старре, чтобы обсудить ход строительства в Хендерскельфе, и по случаю к ним присоединился Вильям Торнтон, местный житель, строивший новый дом для Боурчиеров в Бенингсборо. Боурчиеры были близкими соседями и давними друзьями Морлэндов. Аннунсиата посетила их в их старом елизаветинском доме и прошла с ними на место строительства нового дома, которое велось неподалеку, подальше от реки, на более высоком месте и более твердой земле. Торнтона заинтересовали новые идеи Ванбро и его компаньона, и однажды они все вместе поехали верхом в Хендерскельфе осмотреть место строительства замка Говарда. Почти шестнадцатимильное путешествие из Йорка из-за плохих дорог длилось даже верхом на лошадях около четырех часов. Визит и дорога заняли у них целый день от рассвета до наступления ночи.
Много времени отнимал у нее ее собственный проект строительства. Почти каждый день Аннунсиата ездила верхом или ходила через поля в Шоуз наблюдать, как идут дела, и поговорить с десятником, красивым и почти непостижимым «пришельцем» из Ньюкасла, и плотником Джоном Моулсклу, сыном брата Хлорис, очень на нее похожим. Строительство нового дома, как она обнаружила, весьма и весьма похоже на вынашивание ребенка: проходит много времени от замысла до воплощения, и до самых последних дней нет никаких намеков, кроме фантазий, на то, каким окажется законченный продукт. Однако оно доставляло столько же удовольствия, как и ребенок, но при гораздо меньшем беспокойстве, и Аннунсиата упивалась им.
В свободное от других забот время Аннунсиата ездила верхом. Она убедилась, что ей недостаточно просто брать лошадь и ездить по знакомым долгожданным землям ее детства, где каждая поляна, изгородь, дерево и возвышенность помнили многое. Матт, в манере, напоминающей его деда Ральфа, воспользовался случаем «выбора лошади для графини» и взял всю семью в Твелвтриз. Там соорудили навес, под которым они могли сидеть, пока лучших из молодых животных выводили на токах. Обед во время пикника с большим шиком устроили al fresco
type="note" l:href="#n_26">[26]
. Индия почти дрожала от возбуждения, вызванного дерзостью и изысканностью повода, едва сдерживалась, чтобы не пригласить весь цвет Йорка.
Аннунсиата согласилась на все это, хотя с первого взгляда было видно, что у нее нет сомнений относительно выбора, ибо она твердо верила: выбор лошади – должен быть любовью с первого взгляда, иначе не возникнет необходимая связь. Все животные, выведенные для показа, отличались красотой и хорошей статью, а некоторые черной масти – просто великолепны, но ей всегда нравились гнедые, которыми отличались Морлэнды до появления жеребца Барбари. И именно гнедая лошадь приковала сейчас ее внимание, притягивала ее к себе. Перед ней стоял четырехлетний жеребец с берберской статью, сочетанием силы и изящества, что весьма впечатляло, наследием черного прадеда и морлэндской бабушки цвета осеннего листа.
На нем не видно было ни одного белого волоска. Его грива и хвост были так длинны, что хвост касался маргариток при ходьбе, а грива спускалась с плеч, светлея от красно-коричневой до медной и чисто золотой на бахромчатых концах. Он стоял, как положено, рядом с подростком, который вел его. Изящные уши, похожие на листья, были навострены, темные кроткие глаза, казалось, смотрели прямо на Аннунсиату, словно он знал ее в сладких дремах материнской утробы и только ждал мгновения встречи с ней. Она поднялась и направилась к нему, ее пальцы протянулись к нему. Он слегка фыркнул и переступил передними ногами по светлой изумрудной траве. Когда его оседлали, Аннунсиата села на него и проехалась по загону. «Может быть, – думала она, – души животных переселяются, ибо они недостойны небес». Возможно, Золотой Глаз, Флаг и этот жеребец обладали одной и той же душой. Он родился для нее, она знала. Аннунсиата прошла через процедуру осмотра и испытания других лошадей, чтобы не умалить усилий Матта, а затем объявила свой выбор.
– Отличный выбор, – воскликнул Матт. – А как вы его назовете?
Аннунсиата нисколько не колебалась.
– Феникс, – объявила она.
Выбор собаки – это совсем другое дело. Собаку надо брать щенком и выбирать по силе и размеру. Ее характер – результат воспитания. Матт подарил ей лучшего щенка от лучшей рыже-белой суки Морлэндов, большую крепкую девочку с белым пятном на груди и почти черной мордой, что придавало ей вид маленького разбойника с большой дороги. Аннунсиата назвала ее Китра, что, как и Фэнд, стало почти семейной традиционной кличкой для гончих. Ее обучение занимало все время, которое она выкраивала среди других дел. Китра оказалась способной ученицей, и к октябрю, когда Аннунсиата покидала Морлэнд, та была вполне готова стать хорошей и полезной спутницей.
Вся семья высыпала провожать ее. Кловис, несколько раз наведывавшийся в Лондон, пока она находилась в Морлэнде, вернулся к сбору урожая. Он сказал ей:
– Скоро я еду в Лондон. Я увижу тебя там.
– Я прежде остановлюсь на неделю или две в Оксфорде, – предупредила его Аннунсиата.
Он улыбнулся ей, продолжая держать руку на плече Феникса.
– Твой новый друг?
– Приятно иметь умного друга, – ответила Аннунсиата серьезно, но в ее глазах сверкнули веселые искорки.
Уставшее лицо Кловиса осветилось на миг.
– Я это всегда говорил тебе, моя госпожа. Ладно, встретимся в Лондоне в конце месяца. Мы сможем вместе подобрать новые пьесы сезона, если ты захочешь.
– Мечтаю об этом, – сказала она.
Минутой позже Аннунсиата выехала со двора и оглянулась, чтобы помахать рукой в последний раз. Она увидела качающуюся изысканную высокую шляпку Индии, белеющую над седой головой Кловиса и лысой макушкой отца Сен-Мора, и ее рот изогнулся в улыбке неожиданного для них всех притворства.
В день своего отъезда Аннунсиата в последний раз видела Кловиса. Он отправился в Лондон во второй неделе октября и добрался до Эйлсбери девятнадцатого, где остановился в гостинице «Роза и Корона». Он легко поужинал и отправился прямо в постель, сославшись на большую усталость и попросив разбудить его с рассветом. Слуга, пришедший к нему в комнату утром, нашел его мертвым в постели. Он, по-видимому, умер мирно, во сне. «Такую смерть, – думала Аннунсиата сквозь слезы, когда новость достигла ее, – Бог приберегает для тех, кого особенно любит».
* * *
По его собственному желанию, выраженному в завещании, Кловиса похоронили рядом с его родителями в Сент-Джеймс Пикадилли. На его похороны пришло столько людей, что на всех не хватило места, и многие вынуждены были стоять сзади и даже на паперти, вытесняемые в церковный двор. Отдали дань его самоотверженности, его всеохватывающей совершенной доброте. Хорал пели ученицы женской благотворительной школы с соседней улицы Карнаби-стрит. Эту школу для дочек бедняков открыли на пожертвования в 1699 году. Кловис принимал участие в делах школы и лично и денежными взносами. Купцы, придворные, лавочники – все классы были представлены на молебне. Королева послала своего казначея лорда Годолфина, чтобы представлять ее, так как Кловис верно служил короне в Морском департаменте, а позже в Казначействе. Пришли проститься старые друзья из обоих служб, как сделали и почти все члены Королевского Общества, все чиновники Департамента общественных работ, начиная с сэра Кристофера Рена.
Когда воля Кловиса была зачитана, обнаружилось, что его состояние гораздо больше, чем предполагали, но распоряжение его никого не удивило. Помимо различных пенсий старым слугам и большого пожертвования Женской благотворительной школе и школе Святого Эдуарда в Йорке, вся недвижимость завещалась Кловер, ныне леди Баллинкри в ее полное право и распоряжение, как ей будет угодно. Это дало Кловер огромную свободу, ибо обычно собственность замужней женщины вся принадлежала ее мужу. Обдумывая волю Кловиса темными зимними днями, Аннунсиата задавалась вопросом, выражал ли Кловис таким образом недоверие Артуру и давал Кловер силу противостоять любому дурному обращению, которому она могла подвергнуться со стороны мужа.
Аннунсиата провела Рождество спокойно в доме Челмсфордов, ослабленная потерей еще одного старого друга. Рождество в Морлэнде также прошло тихо, так как в Сочельник Индия родила третьего ребенка и роды прошли тяжелее предыдущих. Все рождественские праздники она была очень слабой. Опять родился мальчик. Его назвали Эдмундом. Отец Сен-Мор окрестил ребенка, а на Новый год Аннунсиата получила от священника письмо с просьбой разрешить ему оставить Морлэнд и прибыть в Лондон, чтобы снова стать ее капелланом. Приводя причины, он писал, что чувствует себя очень старым для того, чтобы должным образом учить мальчиков, подрастающих в Морлэнде, и что он желает закончить свои дни мирно на службе у того, кого он всегда считал своей госпожой.
Аннунсиата не возражала. Она была очень рада, оговорив только, что Матт должен дать на это свое согласие. В конце января, несмотря на погоду, отец Сен-Мор отправился в Лондон. Он прибыл сумрачный и иззябший. Аннунсиата поспешила усадить его к огню и угостить крепким вином.
– Такая спешка требует более веских причин для отъезда, чем ваш возраст, отец.
Старый священник отрицательно потряс головой. Позже, когда он смог говорить, он только произнес:
– Я страстно желал приехать домой, моя госпожа. Как только меня отпустили, я больше не мог вынести ожидания.
Путешествие не отразилось на его здоровье, Аннунсиата была рада присутствию своего духовника и вновь обретенной возможности вести разговоры с человеком, который не только знал ее, но во многом сформировал ее ум. Но в ее душе оставались небольшие сомнения относительного того, почему он покинул Морлэнд так поспешно. Аннунсиата не сомневалась, что что-то произошло, но пока он первый не заговорит с ней об этом, она не станет расспрашивать его.
* * *
Весной 1704 года Джон Франкомб прибыл в Лондон и явился в дом Челмсфордов, прося о встрече с графиней. Аннунсиата тепло приняла его, всегда испытывая сдержанное уважение к управляющему, ставшему хозяином. Он не стал зря терять время, а сразу приступил к существу.
– Моя жена получила письмо от ее тетушки Кэти о том, что та устроила бракосочетание между своей дочерью Сабиной и молодым Алланом Макалланом Брако. Это заставило меня подумать о своей дочери. Ей четырнадцать, скоро будет пятнадцать, и если вы одобряете, я бы желал выдать ее замуж за вашего внука Джона Мак Нейла. Что вы на это скажете?
Аннунсиата подняла брови на такую грубоватую прямоту и спросила осторожно:
– Четырнадцать лет – юный возраст для замужества, господин Франкомб, а Джон не закончил университет и даже не повидал свет. Какие у вас основания думать, что я могу одобрить брак?
Франкомб наклонился вперед и остановил на ней взгляд ясных голубых глаз.
– Моя девочка – наследница большого имения. Жизнь становится такой неопределенной, как видите, и чем скорее она выйдет замуж и родит ребенка, тем лучше. В декабре ей исполнится пятнадцать. Вполне подходящий возраст для родов. Сейчас, моя госпожа, недостатка в поклонниках у нее не будет. Она богата, миловидна – можно заключать сделку. Но я подумал прежде о Джоне, так что вам я делаю предложение первой.
Аннунсиата улыбнулась и спросила:
– Ваши причины, сэр?
– Весьма простые, мадам. Во-первых, парень, кажется, уже вырос и у него есть титул и к нему переходят права его брата. Во-вторых, я не настолько несправедлив, чтобы игнорировать свое положение по отношению к вашей семье. Вся собственность принадлежала моей жене и не должна уйти чужому. В настоящее время нет среди Морлэндов парня подходящего возраста, так что ближайший следующий родственник – ваш сын, поскольку вы родом из Морлэндов. А в-третьих, молодые знают друг друга, выросли вместе, и, я думаю, очень увлечены друг другом. Я говорил с моей маленькой Фанни об этом, и она призналась, что желала бы выйти замуж за Джона. А на своем пути сюда я остановился в Оксфорде и осторожно выспросил парня. Он с достаточной радостью отнесся к этому.
– Вы считаете важным, чтобы дети одобрили ваш выбор? – спросила Аннунсиата.
Франкомб энергично кивнул:
– В данном случае, да, моя госпожа. Это может не иметь такого большого значения, когда семья живет в Лондоне или в каком-нибудь другом месте, вроде Морлэнда, где большое общество. Но севернее, в Нортумберленде, в Блиндберне или даже в Эмблхоупе пусто. Пустынная страна. Жизнь может быть суровой и скудной, месяцами без новых лиц. Сейчас молодой паре дела нет до забот друг друга, но затворенные вместе без надежд на освобождение, когда даже из дома не выйдешь, если снег навалил... Ладно, решайте сами. Такая жизнь не вдохновляет, не так ли?
Аннунсиата признала справедливость доводов. Франкомб откинулся назад с чувством выполненной работы.
– Вы говорите, что молодым людям эта мысль понравилась?
– Фанни полностью поддержала ее, ну а парень – он робок, но, похоже, остался доволен.
Франкомб проницательно посмотрел на нее и сказал:
– Вы отделались от того другого своего внука достаточно легко. Но я предлагаю вам даже лучшую сделку, потому что я устраиваю женитьбу задаром. У Фанни есть состояние ее матери, и молодые не будут ни в чем нуждаться.
Аннунсиата рассмеялась на это.
– Вы предлагаете очень выгодную сделку, сэр! Мне трудно возразить вам.
– И не надо, мадам, – ответил он, и в его голосе и глазах чувствовалась ласка, что, она знала, было частью его игры, частью способа, каким завоевывают сторонников. – Не ударить ли нам по рукам?
Она знала, что должна все обдумать, обсудить условия контракта, по крайней мере, отослать его с прохладным назначением недельного срока, но что-то было в его грубоватости, взывавшее к мужской стороне ее натуры. С улыбкой, обнажившей ее белые зубы, она дотянулась рукой до него и хлопнула его по темной ладони. Он торжествующе усмехнулся ей в ответ.
– Мы скрепим сделку вином, – сказала Аннунсиата, позвав слугу, – а вы должны остаться и пообедать со мной.
– Я буду весьма рад оставаться столько, сколько вы пожелаете, – ответил он с расчетливым видом.
Аннунсиата взглянула на его голубые глаза и ощутила его притягательную силу. Было бы приятным, подумала она, лишь очень ненадолго стать прислугой, чтобы получить выгоду от этого безмолвного предложения, поскольку по отношению к ней самой это не может быть сделано. Однако не было никого вреда в том, чтобы позволить себе вечер в его мужицкой компании и легкий благоразумный флирт.
* * *
На следующий день после первой мессы отец Сен-Мор попросил ее поговорить с ним наедине. Он казался смущенным, а когда они остались одни, спросил:
– Моя госпожа, вам мой вопрос может показаться странным, но я бы хотел знать, что этот человек делает здесь, почему он пришел.
Это действительно показалось странным. Не было никакой причины, почему священник должен знать. Слегка нахмурившись, Аннунсиата ответила:
– Он приходил, чтобы заключить брачное соглашение между его дочерью и моим внуком Джоном. В чем причина вашего вопроса?
Отец Сен-Мор покраснел. Видно было, что он испытывает затруднения в формулировке ответа.
– У меня... у меня есть причина, но я не могу вам ее назвать. Я бы посоветовал вам... просил бы вас... не иметь никаких дел с ним. Я не думаю, что союз между вашим внуком и кем-нибудь из его семьи желателен. Я имею основания полагать... полагать, что любой связи между нашей семьей и этим господином следует, избегать.
Аннунсиата уставилась на него с удивлением.
– У вас есть основания считать его больным? Сен-Мор не ответил.
– Отец, я настаиваю на ответе. Вы не можете, я уверена, думать, что бросать тень на человека и не называть причину ваших подозрений, достойно христианина. Священник, отец должен иметь больше милосердия.
Сен-Мор поднял на нее глаза с отчаянием.
– Моя госпожа, я не могу сказать вам. Дитя мое, я прошу вас поверить мне. Вы знаете меня большую часть своей жизни, и я надеюсь, что в свое время я давал вас хорошие советы. Можете ли вы не согласиться с моими словами без вопросов?
– Нет, я не могу. У меня свое суждение, которым вы, среди прочего, учили меня пользоваться. Я не могу слышать, что человека обвиняют беспричинно.
– Я не могу рассказать вам о том, что относится к тайне исповеди, – сказал Сен-Мор.
Его щеки тряслись от волнения. Аннунсиата холодно посмотрела на него.
– В таком случае, вам не следовало говорить. Теперь оставьте меня и никогда не заговаривайте об этом снова.
Старый священник удалился с красным лицом и мокрыми глазами. Потом она пожалела, что говорила с ним так резко, но не раскаялась в своих действиях. Чудовищно возводить обвинения на человека и не указывать, на чем они основаны. Между прочим, даже если Сен-Мор знал что-то о предосудительном поведении Франкомба, это не делало бракосочетание худшим. И еще. Они ударили по рукам, и она ни за что не возьмет назад своего слова.
* * *
Работа над новый домом в Шоузе неуклонно продвигалась вперед. Летом, когда Аннунсиата приехала в Йоркшир, она провела только две недели в Морлэнде перед переездом в арендованный дом в городе, потому что она почувствовала, чего не ощущала в прошлом году, что ее присутствие вызывает некоторую напряженность. Возможно, это было из-за того, что Берч и отец Сен-Мор покинули Морлэнд и вернулись в ее дом. Это не могло быть, она полагала, из-за какой-либо антипатии к ней со стороны новой хозяйки, поскольку после ее отъезда в Йорк, Индия очень часто наносила ей визиты, хотя никогда не оставалась надолго. Аннунсиата решила, что она также навещает в городе свою мать, так как нередко сталкивалась с ней в разных местах города.
Аннунсиата в то лето провела в Йоркшире менее трех месяцев, поскольку в середине августа пришли новости из Лондона о том, что генерал Мальборо одержал крупную победу над французами в Баварии у деревни Бленгейм
type="note" l:href="#n_27">[27]
. Сообщалось, что французы были полностью разгромлены и понесли тяжелые потери. В одном из сообщений французские потери оценивались в сорок тысяч человек. Новость восприняли с большой радостью. Французы были старыми врагами, и поколения выросли с верой, что французская армия никогда не может потерпеть поражение на материке. Мальборо стал героем дня. В его честь поднимали тосты в каждой таверне. Королеву называли «доброй королевой Анной». Азинкур
type="note" l:href="#n_28">[28]
был у всех на устах. Судьба Англии поднималась на вершину славы.
Аннунсиата чувствовала себя одинокой, не разделяя общую радость, хотя, вероятно, были и другие, думавшие о короле, живущем милостью французов. Но среди сорока тысяч павших французов, наверное, были и друзья, и она боялась, как бы в их число не вошли Карелли или Бервик. Она поспешно вернулась в Лондон. Аннунсиата унаследовала от Кловиса переписку с его братом Эдмундом, ее бывшим протеже в Сент-Омере. Если есть плохие вести, они придут через него, и ей легче и безопасней получить их в Лондоне.
Эдмунд писал со всеми подробностями. Карелли и Бервик живы и здоровы, хотя двадцать три тысячи французов пали и пятнадцать тысяч взято в плен. В сентябре Аннунсиата наблюдала большую процессию во главе с королевой в роскошной карете, двигавшуюся в собор Святого Павла на благодарственный молебен. Она ехала, украшенная драгоценностями, почти одна, если не считать жену Мальборо Сару, доказательство, если таковое требуется, уважения, проявленного к Черчиллям их госпожой.
Интерес Матта к победе под Бленгеймом поблек перед более близким, домашним кризисом. Его заботила очевидная неугомонность его жены в это лето. Ее здоровье не вызывало тревоги и обстоятельства не вынуждали ее уезжать на время жары, как в предыдущие годы, однако она проводила огромную часть времени без него под каким-либо предлогом, нанося визиты в городе, в Бенингборо или просто совершая прогулки верхом по имению. Он боялся, что Индия несчастна, потому что проводила, как представлялось, в церкви необычно много времени для человека, который никогда раньше не отличался набожностью. Новый священник, высокий, худой и рыжеватый, со светлыми глазами и торчащим адамовым яблоком, только недавно был посвящен в духовный сан и еще не имел прихода. Матт принял его по рекомендации отца Сен-Мора, счел его искренним и хорошо образованным и увидел, что тот с готовностью принял на себя все другие заботы, которые обычно наследуются семейным капелланом.
Только к концу лета Матт стал понимать, что Индия не вполне сблизилась с отцом Бирном. Ее отношение к нему было холодным. Однажды, когда она и Матт находились в комнате одни, она разразилась страстной просьбой, чтобы он не разрешал отцу Бирну обедать с ними.
– Но, моя дражайшая супруга, капеллан всегда обедает с семьей. Что он мог сделать, чтобы навлечь на себя твой гнев? – с тревогой спросил Матт. Индия нервно шагала по комнате.
– Ничего. Совсем ничего. Просто я сомневаюсь, походящее ли это лицо, чтобы воспитывать наших дорогих детей. Я вовсе не думаю, что он – наилучшая кандидатура, уверяю тебя.
– Он очень хорошо образован, – с нерешительностью в голосе произнес Матт, – и его рекомендовал отец Сен-Мор.
– О, если святой отец Сен-Мор говорит, значит несомненно он – само совершенство, – пронзительно вскрикнула Индия.
Матт подошел к ней и попытался успокоить.
– Любовь моя, скажи мне, чем он расстроил тебя.
– Ничем. Совсем ничем, – ответила она и странно саркастически усмехнулась. – Он самый правильный во всех отношениях.
Она ничего больше не сказала, и Матту пришлось отложить вопрос. После этого он стал думать, что его жена, должно быть, хочет преодолеть антипатию, так как она, казалось, проводила больше времени, чем прежде, в капелле, а также приходила в комнату священника в свободное время для «исповедывания» или «в поисках духовного руководства», как она выражалась. Но в августе, вскоре после поспешного отъезда графини в Лондон, Индия пришла к Матту в комнату управляющего, где он писал письма, с пылающим лицом. Ее глаза странно блестели, а волосы немного спутались.
– Муж мой, мне надо срочно поговорить с тобой, – крикнула она без предисловий.
Он встал, выронив перо от удивления.
– Дорогая, что такое? Что случилось?
Индия стала быстро ходить туда-сюда по комнате, придерживая сзади юбку одной рукой и поворачиваясь с яростным шумом через каждые четыре шага. Она была совершенно очевидно возбуждена, но не заговорила сразу. Матт наблюдал за ней с опасением.
– Моя дорогая, расскажи мне. Я не смогу тебе помочь, пока ты не расскажешь.
– Я сомневаюсь, стоит ли говорить, муж мой, – начала Индия, – потому что моей натуре претит говорить плохо о ком-нибудь, особенно о том, к кому ты расположен. Я очень боюсь показаться злобной или мелочной, как ты знаешь...
– Дорогая моя, если кто-нибудь из слуг оскорбил тебя…
Она прервала его грубым смешком, но он продолжил:
– Ты знаешь, что твое счастье – самая важная вещь для меня на свете. Ты не должна думать, что я выкажу предпочтение слуге.
– Это не слуга, – обронила она и хлопнула себя рукой по рту, словно не хотела проговориться. Сердце Матта упало.
– Это отец Бирн, – предположил он.
Индия не стала отрицать, лишь отвела глаза. Ее щеки горели.
– Что он сделал? Подойди ко мне, дорогая. Твой долг рассказать мне, даже если тебе ненавистно отзываться плохо о ком-нибудь. Подумай о наших детях. На нас лежит ответственность за них и за слуг. Мы не должны допускать в дом недостойных. Он был неуважителен к тебе?
Индия, казалось, собралась с мыслями. Она перестала шагать по комнате и повернулась к нему с горящим и полным решимости взглядом.
– Матт, я пыталась полюбить его. Правда, пыталась.
– Я знаю. Я видел. Ты великодушна.
Она опять засмеялась тем же грубым саркастическим смехом. Ему было больно слышать ее смех.
– Да, я была великодушна, и вот как он платит за великодушие. Я не имею в виду себя, это относится к тебе. То, что он оскорбил твою доброту к нему, совершенно преодолевает мою естественную скромность. Иначе я бы резко поговорила с ним и ничего больше не сказала, веря, что повторения не будет. Но я так сильно люблю тебя, дорогой Матт, что не могу терпеть, чтобы его... его неблагодарность проходила безнаказанно.
– Но что он сделал? – нетерпеливо спросил Матт.
Она опустила глаза.
– Я... Мне трудно говорить...
Он молча ждал, и она продолжила:
– Я пошла к нему недавно попросить совета в духовном вопросе, он... Он... он кинулся на колени и открыто признался в любви ко мне.
Наступила короткая напряженная тишина. Она поспешила опередить его.
– Я приказала ему замолчать. Я упрекала его мягко, как могла, что моя скромность оскорблена, и я не желаю больше ничего слышать об этом. Потом он схватил мою руку и поцеловал ее. Он воскликнул, что не может больше скрывать свою любовь, что он должен высказаться. Я напомнила ему, что он священник, а я замужняя женщина. Я сказала ему, что он должен замолчать и никогда больше не произносить ни слова об этом. Я встала и пошла, но он преследовал меня на коленях. Смешной вид!
Ее голос поднялся до крика, а лицо алело, будто память о случившемся все еще оскорбляла ее.
– Я бросилась вон и выбежала из комнаты. Я побродила, не знаю где, пока мое сердце не успокоилось. Потом я поняла, что надо идти к тебе.
В этот раз молчание длилось дольше. Румянец исчез со щек Индии, и она даже стала казаться очень бледной. Она порывистым движением села на стул у камина, как бы обессиленная, что побудило Матта к действию. Он припал к ней и стал потирать ее руки.
– Любовь моя, моя дорогая, мне так жаль. Это, наверное, самый ужасный удар для тебя. Не бойся, ты никогда его больше не увидишь. Ты правильно сделала, что пришла ко мне. Пойди сейчас в сад, погуляй, пока твой дух не восстановится. Прежде, чем ты вернешься домой, его выгонят, я обещаю тебе.
Индия посмотрела на него со слезами на глазах и выражением такого облегчения, что он сразу понял, какой сильный ужас внушал ей священник. Он проводил ее до двери, приказал ожидавшему снаружи слуге прислать Миллисент к ее госпоже в розарий и сходить немедленно за отцом Бирном в комнату управляющего.
Священник пришел через пять минут. Он встал перед Маттом, более бледный, чем обычно, но не выказывая никаких опасений или чувства вины. Его бесстыдство возбудило Матта до ярости.
– Что вы скажете в оправдание? – потребовал он. – Я могу дополнить, что госпожа рассказала мне все. Так что не будет никакой пользы прибавить к другим преступлениям ложь. Как вы осмелились поступить так по отношению к тем, кому вы недостойны шнурки на туфлях развязывать. Знаете ли вы, что она хотела бы по своей сердечной доброте скрыть вашу злую выходку, если бы ее верность мне не заставила ее говорить. Вы не стоите такого великодушия. Что вы можете сказать в свою защиту? Священник мрачно произнес:
– Могу ли я знать, в чем меня обвиняют?
– Вы знаете очень хорошо. Не перекидывайтесь со мной словами, сэр! – закричал Матт.
Священник не отреагировал на гнев, только терпеливо повторил:
– Пока еще каждый обвиняемый по крайней мере может знать, в чем он обвиняется.
Холодным тоном Матт изложил ему обвинения, используя точные слова Индии, насколько он их помнил. Воздействие на священника было замечательным. Он не выглядел смущенным, пристыженным или испуганным. Он не опустил глаза вниз и не стал умолять о прощении. Он только посмотрел на Матта с выражением необычайной печали, почти с жалостью. Казалось, он решал долгое время, говорить или нет. Затем, наконец, произнес:
– Мне нечего сказать, сэр.
– Совсем нечего?
– Нечего.
Матт отвернулся в удивлении, гневе и со смутным ощущением тревоги. Он взял перо со стола и ломал его кончик, не замечая, что делает, затем отшвырнул его и повернулся снова лицом к священнику.
– Я не обвиняю вас в любви к моей жене. Мы непременно начинаем любить лучшее, когда видим его. Я даже не обвиняю вас в том, что вы нарушили правила приличия и выразили свою любовь. Но не выказать никакого раскаяния, никакого сожаления. Разве я не был с вами добр?
– Вы были добрый и хороший хозяин, – проговорил священник, все еще с этой ужасной жалостью в глазах. Матт избегал его глаз.
– Я обещал жене, что вас не будет в этом доме прежде, чем она вернется. Если бы вы попросили прощения, я отослал бы вас со своей протекцией. Теперь же я рассчитаю вас без заработка и без рекомендательного письма. Пакуйте ваши вещи немедленно и уезжайте в течение часа. И ни с кем не разговаривайте все это время. Я настоятельно вам советую уехать как можно дальше отсюда и никогда не рассказывать, что произошло в этом доме, ибо я не без влияния и определенно использую его, если появится причина.
– Я не огорчу вас более чем вы уже огорчены, – ласково сказал священник. – Я никогда не буду говорить об этом, обещаю вам. Благослови и храни вас Господь.
Он повернулся и вышел, оставив Матта со странным чувством, будто именно он совершил неблагодарный поступок и прошен рыжим священником.
* * *
Индия была в хорошем расположении духа в тот вечер, хотя Матт видел, что она неестественно оживлена, и что смех ее звучал немного натянуто. Он пытался успокоить ее и через некоторое время настоял, чтобы она села шить, пока он играл для нее. Это в конце концов прорвало искусственный барьер и дало выход слезам. Он поспешил утешить ее, позвал Миллисент, чтобы та отвела ее в постель, положила ей на лоб компресс с отваром лещины и хорошо расчесала волосы, чтобы успокоить ее. Когда он пришел в спальню час спустя, он нашел ее доброй и спокойной. Глаза ее были опухшие, а ресницы влажные. Она выглядела, как ребенок, и его сердце сжалось от жалости. Он разделся, юркнул в кровать и обнял ее. Она прижалась к нему, как дитя. Впервые за время их женитьбы он почувствовал себя сильным, способным защитить ее, он ощущал себя старше ее и мудрее. Впервые он почувствовал, что он управлял ситуацией, а не она. Он успокаивал ее некоторое время без слов, потом поцеловал ее и стал осторожно снимать с нее ночную одежду. Она не сопротивлялась, но соглашалась неохотно. Он обхаживал ее с большой нежностью, пока она не задрожала от удовлетворения. Затем Матт снова обнял ее, положил ее голову к себе на плечо, как в колыбель и проговорил:
– Теперь спи, моя дорогая. Я всегда буду заботиться о тебе.
Она слегка вздохнула, и он почувствовал, что она улыбнулась, прежде чем закрыть глаза и уснуть, как он сказал.
* * *
На следующий день настроение Индии пришло снова в норму. За завтраком она прервала его чтение писем и газет, чтобы сообщить:
– Я полагаю, мне лучше сразу начать поиски нового наставника, так как это может занять много времени.
– Ты сама хочешь заняться этим? – удивился Матт.
Индия нежно улыбнулась.
– Дорогой муж, конечно я предложу тебе поговорить с ними, ради соблюдения формы, но я должна тоже принимать окончательное решение. В конце концов ты выбрал последнего, и видишь, что из этого вышло. Я уверена, моя оценка надежнее твоей, ибо ты такой неискушенный и добрый. Любой может обмануть тебя, как сделал тот ужасный человек. Теперь, дорогой, улыбнись и посмотри приветливей. Ты знаешь, что я права.
Матт машинально улыбнулся, и она стала ковать железо пока горячо с торжествующей улыбкой.
– Я еду в Йорк как раз сегодня и начну свои расспросы. Я так занята, не знаю, как я найду время, но я что-нибудь придумаю. Миллисент, – обратилась она к служанке, – скажи Клементу, чтобы он приказал подготовить лошадей сразу после завтрака. И поднимись сейчас наверх и сложи мои платья. Приготовь письменные принадлежности, ты отправишь письмо моей матери, потому что у меня не будет времени навестить ее сегодня.
Матт мог только улыбнуться ей через стол.
– Моя дорогая, ты великолепна. Ничто не сокрушит твой дух.
– О, я никогда не была из тех, что плачут и скорбят. Что сделано, то сделано, – объявила она.
* * *
Индия потратила много времени, чтобы найти нужного человека, но в январе она сообщила, что у нее есть подходящая кандидатура. К февралю новый священник приступил к своим обязанностям в Морлэнде. Ему было двадцать пять и он уже сменил несколько мест, которых лишился из-за ударов исключительно несчастливой судьбы. Он представлял из себя хорошо сложенного, хорошо говорящего человека среднего роста и красивыми вьющимися волосами, голубыми глазами и прекрасным лицом греческого типа. Одевался он неожиданно модно, если учесть его ограниченные средства. Звали его Энтони Коул.
– Правильно, что мы пригласили человека, одевающегося должным образом, – сказала Индия, когда Матт после первых расспросов выразил сомнение по поводу высоких каблуков у туфель Коула. – Помни, что он обязан воспитывать наших сыновей. Ты же хочешь, чтобы они стали джентльменами, не так ли?
– Есть более важные вещи, чем надлежащая одежда, для того, чтобы стать джентльменом, – кротко возразил Матт.
– Да, он сможет научить их ходить, стоять и сидеть, как войти в комнату и поклониться, как снимать шляпу. Он знает все это, я гарантирую. И как обращаться к людям высшего общества, чего нельзя сказать о том непристойном создании, – добавила она, будто это был убивающий удар.
– Да, но он также должен развивать их ум, дорогая, а ты ничего не сказала о его образовании.
– Лорд, ты можешь судить о его образовании по тому, как он говорит, – нетерпеливо перебила его Индия.
– Но где он учился? Его уровень?
– Мне кажется, он сказал, что учился в Оксфорде, – быстро нашлась она. – В самом деле, я убеждена в этом. Да, я отчетливо помню, как он сказал, что окончил Колледж Христа и знает твоих кузенов. Думаю, у них был один и тот же наставник.
Матт почти рассмеялся, но сдержал себя, потому что она могла легко рассердиться из-за вопроса образования, и подумал, что она чувствует в глубине души недостаток своей образованности.
– Я встречусь с ним еще раз, любовь моя, и спрошу его. А сейчас успокойся. Я не пойду против твоего выбора, но я должен быть уверен, что он способен учить наших мальчиков. Ты бы не хотела, чтобы они выросли дикарями, не так ли?
Она подплыла к нему, обвила его шею и потерлась о него лицом.
– Но когда ты спросишь, ты его примешь, хорошо?
– Да, моя дорогая, если ты этого захочешь. При условии...
– О, спасибо, дорогой, спасибо. Ты самый лучший из мужей, – замурлыкала она, покрывая поцелуями все его лицо, губы и глаза. Он попытался отшутиться, но его тело прижалось к ней, как это было всегда, и он крепко обнял ее и начал целовать в ответ. Через некоторое время она освободилась из его объятий и сказала:
– Сейчас, дорогой, ты не должен волновать меня, у меня очень много дел.
– Индия...
– Нет, нет, не сейчас, дорогой муж. Что скажут слуги?
– К черту слуг...
– Нет, дорогой, нет. Сегодня ночью. Подожди до ночи.
– О, тогда очень хорошо, – проворчал Матт. Она последний раз поцеловала его в лоб и пошла окрыленная. Ойстер бежала рядом сзади, пытаясь, как всегда, прижаться головой к ее платью.
– Сегодня ночью, ты обещаешь?
– Обещаю! – ответила она и юркнула за дверь.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Шевалье - Хэррод-Иглз Синтия


Комментарии к роману "Шевалье - Хэррод-Иглз Синтия" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100