Читать онлайн Подкидыш, автора - Хэррод-Иглз Синтия, Раздел - Глава 27 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Подкидыш - Хэррод-Иглз Синтия бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.86 (Голосов: 7)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Подкидыш - Хэррод-Иглз Синтия - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Подкидыш - Хэррод-Иглз Синтия - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Хэррод-Иглз Синтия

Подкидыш

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 27

Дэйзи плакала, Эдуард рвал и метал, но ужаснее всего была ледяная холодность Элеоноры. Уж лучше бы она пришла в ярость... Молчаливое презрение этой женщины выносить было невозможно. Элеонора правила домом железной рукой, за что её все уважали и любили. Эдуард высказался в том духе, что надо признать этот брак недействительным и за любые деньги купить разрешение церкви на другое венчание, но Элеонора неожиданно воспротивилась этому.
– Нет, – произнесла она, – пусть теперь несет свой крест. И потом, не имеет смысла прогонять её, если она ждет ребенка. Избавившись от неё сейчас, мы лишь наживем себе неприятности где-нибудь лет через двадцать, когда к нам неожиданно заявится некий незнакомый молодой человек и потребует свою долю имущества. Мы должны принять эту... девушку. А Нед, когда станет старше, поймет, какая расплата ждет легкомысленных молодых людей, поступающих по-своему, наперекор родительской воле.
После этого Элеонора отправилась в свой садик лекарственных растений и долго бродила там взад-вперед. Том, наблюдавший за ней из окна, увидел, как к ней присоединился Джоб и они некоторое время гуляли вдвоем, о чем-то разговаривая, после чего Джоб опять оставил Элеонору одну; судя по слабому движению её руки, она отослала верного слугу прочь. После его ухода её обычно гордо вскинутая красивая голова чуть поникла, и Том, который не мог видеть бабушку несчастной, поспешно спустился вниз и пошел к ней.
Не говоря ни слова, он подхватил её под руку и потом, соразмерив свои шаги с её, еще долго гулял с Элеонорой по саду. Голова её опять была высоко поднята, ибо Элеонора не могла позволить, чтобы кто-то, увидев её, не заметил обычной гордой осанки, но лицо женщины оставалось замкнутым и холодным. Наконец Том сказал:
– Не надо так расстраиваться из-за этого, бабушка. Что сделано, то сделано.
– Но кого он выбрал, Том! Полное ничтожество! Почему у него так мало гордости, у него – наследника всего имения? Что-то мы упустили в его воспитании. Я знаю, что Ричард тоже вел себя не лучшим образом, но Ричард всегда был странным, а поскольку он младший сын, то это не имело особого значения. Но чтобы Нед настолько не осознавал собственного долга... Он совсем не думает о нас.
– Он думает, бабушка. Ему очень жаль, что он вас обидел...
– Но тогда почему он так поступил? По-моему, он сожалеет не о том, что натворил, а о том, что все открылось.
Том попытался как-то успокоить Элеонору.
– Вам не кажется, что если бы он начал сейчас каяться в своих поступках, это стало бы признаком слабости его характера? Тем самым он показал бы, что действовал опрометчиво и необдуманно.
– А как еще можно рассматривать этот... с позволения сказать, брак? – презрительно осведомилась Элеонора.
– Все началось, конечно, с опрометчивости, – словно размышляя вслух, начал Том. – Он влюбился, что было опрометчиво с его стороны, и начал ухаживать за этой девушкой, что было еще более опрометчиво. Но когда он задумался о последствиях своих поступков, он почувствовал, что должен честно ответить за них, и не бросил девушку, которая уже была, в конце концов, его женой перед Богом; он обвенчался с ней надлежащим образом, а потом привез домой, в «Имение Морлэндов», не побоявшись даже потерять вашего расположения, которое он очень высоко ценит, поверьте мне, бабушка.
Элеонора скептически посмотрела на внука.
– И это ты называешь поведением благородного человека?
– Да, я называю это так, – смело ответил Том. – Он легко мог получить все, что хотел, и бросить девушку на произвол судьбы. Отец наверняка, наверняка выгнал бы несчастную из дома, она страдала бы от голода и холода – и может быть, даже умерла бы. Да, Нед мог поступить и так. Многие мужчины ведь именно так и делают. И многие именно так и повели бы себя на его месте. Но только не он! Совершив с самого начала ошибку, он не стал, искать легких путей, а храбро взвалил на себя груз ответственности и не убоялся гнева семьи.
– С каких это пор ты стал его защитником? – спросила Элеонора. – Ты же не похож на него, Том. Ты бы никогда не сделал ничего подобного.
– Я совсем не хочу защищать его, бабушка. Просто я думаю, что понимаю его, и еще я не могу видеть, как вы страдаете.
– Страдаю?
– Я не хочу, чтобы вы считали, будто он совсем не думает ни о вас, ни обо всей нашей семье, ни о добром имени Морлэндов. Он обо всем этом думает, очень даже думает!
– И ты полагаешь, что неуважение, которое проявил ко мне Нед, может заставить меня страдать?
Том покрепче прижал её локоть к себе и улыбнулся ей.
– Может, дорогая бабушка. Я знаю, когда вы страдаете, даже если остальные этого не замечают.
Элеонора с любовью улыбнулась ему в ответ.
– Нет, кое-кто замечает, – призналась она.
– Джоб?
– Откуда ты знаешь?
– Я видел его из окна. Что он вам сказал?
– Приблизительно то же, что и ты сейчас, но менее убедительно и более почтительно, – ответила она.
– Он очень любит вас. Вам это известно, бабушка?
Элеонора подняла одну бровь.
– Он состоит при мне чуть ли не с детства. – Это вряд ли можно было считать ответом, и она поспешила вернуться к прежней теме. – Хуже всего то, что Нед проделывает это уже во второй раз. Может быть, я смогла бы согласиться с тобой, если бы это было впервые – но дважды?..
Тут Тома осенило.
– А вам это никого не напоминает? – лукаво спросил он.
– Что?
– Был человек, который тоже дважды тайно женился, а вы, между прочим, любили его. Кто бы это мог быть?
Элеонора удивленно уставилась на внука.
– Кого ты имеешь в виду, дитя мое? Не можешь же ты намекать на короля Эдуарда?
– Именно о нем я и говорю. Он дважды тайно и неудачно женился, и оба раза – на женщинах, которые были значительно ниже его по положению, но в которых он безумно влюблялся. А Нед ведь состоял при дворе короля Эдуарда и почти три года был пажом этого государя.
– Уж не пытаешься ли ты доказать мне, что он ведет себя подобным образом только потому, что подражает своему повелителю? – изумилась Элеонора.
– Это не так уж нелепо, как вам может показаться, бабушка. Ведь все тогда просто обожали короля Эдуарда, а те, кто был рядом с ним, смотрели на него, как зачарованные. Ну, а когда служишь пажом, невольно начинаешь перенимать повадки своего господина, – вы же знаете это, не так ли? Иначе почему бы вы всегда так старались послать своих детей в свиту благородного лорда? Именно потому, что надеялись: они будут следовать его доброму примеру. Так стоит ли удивляться тому, что Нед вырос слишком романтичным и влюбчивым – и не таким благоразумным, как хотелось бы?
Элеонора задумалась.
– Ну что же, возможно, в твоих словах есть доля истины, – сказала она наконец. – Я простило ему его первую ошибку, потому что меня просил об этом сам король. А вдруг ты действительно прав?
Некоторое время они молча гуляли по саду. Каждый был погружен в собственные мысли. Потом Том сказал:
– Как бы то ни было, бабушка, этот брак означает, что в детской появится еще несколько ребятишек, а это должно вас радовать. А на следующий год, когда я женюсь на своей Арабелле...
– Молю Бога, чтобы мне довелось увидеть твоих детей, Том. Хоть я и рада, что ты получишь место при дворе, но порой меня это и огорчает: ведь ты не сможешь жить дома!
– Но мы будем навещать вас, – уверил её Том. – Вы же знаете, что король любит север. Надеюсь, государь будет часто посещать Йорк и проводить по нескольку месяцев в году в Миддлхэме. Так что я нередко буду оказываться рядом и смогу приезжать домой.
– Надеюсь, что так, дорогое мое дитя, надеюсь, что так, – вздохнула Элеонора. Она остановилась, повернулась к внуку и, повинуясь безотчетному порыву, взяла его лицо в свои ладони – это красивое лицо с высокими скулами и темно-голубыми, очень выразительными глазами. Это был тот мальчик, с которым они так часто, держась за руки, гуляли в саду; мальчик, которого она приучила ездить верхом, своими руками посадив в седло его первого собственного пони; мальчик, которого она научила петь и играть на гитаре; юноша, которого она определила ко двору и за чьим продвижением с гордостью следила. – Мой дорогой Том, – сказала она. – Когда твой дед отправился на юг сватать меня, его отец привез с собой подарки – прекрасные ткани, резные кубки и много других ценных вещей. А твой дед привез мне щенка собственной суки – лучшего в помете. Один щенок всегда получается лучше остальных, лучше во всех отношениях. Лучший в помете... – Она поцеловала его в лоб. – Да хранит тебя Бог, дитя мое.
Она отпустила его, и они еще долго ходили в молчании, опять взявшись за руки, как когда-то.
Ребекка была в отчаянии. Скандал, разразившийся, когда Нед привез её домой, был ужасен, но то, что последовало за ним, было еще хуже. С бабушкой Неда, от которой она ожидала самых больших неприятностей, как раз оказалось проще всего: та вообще не замечала Ребекку и, следуя по своим делам, проходила мимо неё, как мимо пустого места; но вот мать Неда... мать ни на секунду не оставляла Ребекку в покое, вечно браня её, шпыняя и придираясь к каждому шагу невестки. Довольно быстро Дэйзи выяснила, что Ребекка не умеет ни читать, ни писать, ни считать, моментально решив, что жена Неда ни на что не годится, Дэйзи не преминула сказать ей об этом.
– Я не понимаю, как ты собираешься управлять таким большим домом?! Как ты будешь вести счета, если не знаешь цифр? Как ты будешь заказывать все, что необходимо в хозяйстве, если не умеешь читать и писать? Господи, да у нас слуги и то лучше образованы, чем ты! Неужели ты думаешь, что они будут уважать тебя и исполнять твои приказы?
И бесполезно было пытаться что-то объяснять ей, бесполезно было говорить, что она, Ребекка, не собиралась становиться хозяйкой огромного имения и вышла замуж за Неда только потому, что он её об этом попросил, потому, что она любила его и была беременна, и еще потому, что хотела уйти из своего ненавистного дома. Дэйзи слушать не желала её смущенного лепета. Иногда Ребекка думала, что эти муки ниспосланы ей в наказание за грех; иногда ей хотелось снова очутиться у себя дома, спать на чердаке, бегать по поручениям отца и мачехи и терпеть их вечную брань. Здесь же было гораздо больше вещей, которые Ребекка делала неправильно, и постоянные насмешки и колкости Дэйзи были намного хуже, чем побои отца или оплеухи мачехи. Синяки сходят, боль быстро забывается. А придирки Дэйзи постоянно преследовали её, делая еще более застенчивой и неуклюжей.
Если бы Нед хоть как-то поддерживал свою юную жену, все это было бы не так страшно, но большую часть дня его не бывало дома. Он говорил ей, что должен трудиться особенно упорно, чтобы умилостивить своих родителей, поэтому каждое утро вскакивал на коня и уезжал по каким-нибудь делам, возвращаясь порой лишь к самому ужину. А вечерами, после ужина, он погружался в любимые занятия, которые были ей недоступны. Она не умела играть ни в шахматы, ни в шашки, а те карточные игры, которые она знала, были неизвестны ему. Правда, она пела, но не те песни, что были приняты здесь, а танцевать или играть на каком-нибудь музыкальном инструменте так и не научилась.
Она выросла в одиночестве и нс знала ни одной из тех игр, в которые играли они, и выучить правила ей было очень трудно, поскольку играли все так воодушевленно и неистово, что отвлекаться на то, чтобы объяснить суть игры какому-то постороннему человеку, ни у кого не было ни малейшего желания. Именно постороннему – вот кем была она на самом деле. Почти все время Ребекка проводила теперь в одиночестве – Дэйзи, обнаружив, что жена Неда весьма искусна в работе с ниткой и иголкой, правда, в самых несложных вещах (вышивать она толком не умела), каждое утро усаживала её шить что-нибудь попроще – рубашки, простыни и прочес белье, – причем оставляла её в бельевой одну. Так что Ребекка целыми днями сидела в пустой комнате перед ворохом белья, и шила, шила, шила, пока у неё не начинали болеть пальцы; лишь изредка бедняжка с тоской поглядывала в окно на сияющее солнце и зеленые поля. Ни разу не услышала она ни слова благодарности за свой труд, даже если, приложив нечеловеческие усилия, умудрялась справиться с тем, что ей приказано было сделать за день.
Вечерами она безмолвно, сидела в зале и смотрела, как все играют и веселятся. Ночами в постели Нед иногда занимался с ней любовью, но это было совсем не так, как раньше, до свадьбы, ибо теперь им приходилось делать это тихо, поскольку в спальне они были не одни; да и случалось это далеко не каждую ночь, иногда Нед просто поворачивался к ней спиной и засыпал без единого слова. А потом, когда Ребекка пробыла в этом доме уже месяц, выяснилось, что она вовсе даже и не беременна – то была ложная тревога, – и Нед пришел в ярость, обвинив жену в том, что она хитростью заманила его под венец, и после этого едва разговаривал с ней, не целовал её и не ласкал ночами; он полностью игнорировал Ребекку, словно той здесь и не было.
Стоит ли удивляться, что она была в полном отчаянии и иногда, сидя в одиночестве в своей рабочей комнате, тихо проливала слезы, оплакивая свою любовь, которая обернулась такими страданиями. Как-то днем, как раз перед ужином, она бесшумно выскользнула в сад, села там под дерево и горько разрыдалась. И вдруг почувствовала неуверенную руку, которая гладила её по голове, словно стараясь утешить. «Нед! – подумала она. – Все-таки, несмотря ни на что, он меня любит – и вот пришел успокоить меня и обнять!» Ребекка подняла залитое слезами лицо и, обернувшись, вцепилась в эту руку. И тут же, испуганно охнув, разжала пальцы. Это был не Нед, а его кузен – Эдмунд.
– Я... я думал... – начал он, и тут Ребекку вновь охватило отчаяние, нахлынув с такой силой, что слезы ручьями полились из её глаз.
Эдмунд сел на траву рядом с ней и молча смотрел на юную женщину, давая ей выплакаться, и только время от времени поглаживал её по голове или плечу; так успокаивают маленького раненого зверька. Наконец она немного пришла в себя и, все еще всхлипывая и икая, села прямо и взглянула на Эдмунда. Его лицо было типичным лицом Морлэндов, но ему не хватало их обычной красоты. Черты его были не совсем правильными, слегка асимметричными. Глаза у него были какими-то блеклыми и не такими большими, как у Тома, а волосы слегка светлее, каштановыми. Он был не особенно красив и так тих и необщителен, что у него, казалось, вообще нет никакого характера. Порученную ему работу он всегда выполнял спокойно и хорошо, а развлекался в основном чтением.
– Почему ты так несчастна? – спросил он её сейчас. Голос у него тоже был каким-то тусклым, невыразительным, как будто Эдмунд не хотел привлекать к себе внимания даже тогда, когда говорил. – Кто-нибудь обидел тебя?
– Моя свекровь, – быстро ответила Ребекка. – Она злая. И вообще, все здесь презирают меня, потому что я необразованная и не из богатой семьи. Даже Нед сторонится меня и жалеет, что женился на мне. А я жалею, – пылко воскликнула она, – что вышла за него замуж!
– А ты-то почему это сделала? – спросил Эдмунд все тем же тихим, безразличным голосом.
– Потому что я любила его! – воскликнула она. Эдмунд ждал продолжения, и она честно добавила: – И чтобы уйти из дома.
– Тебе было там плохо?
– Да.
– Ты не любила своих родителей?
– Моя матушка умерла. У меня была только мачеха, которая ненавидела меня, и отец, который с самого начала не хотел, чтобы я появилась на свет. А как насчет тебя? Что случилось с твоими родителями?
– Отца у меня никогда не было, – ответил Эдмунд, – зато у меня было две матери.
Ребекка подумала, что он шутит, и улыбнулась. Эдмунд же без тени улыбки продолжал:
– Моя первая матушка утонула здесь, во рву.
– Ох! – По выражению его лица Ребекка никак не могла понять, как ей следует реагировать на эти слова, и потому просто спросила: – И как это случилось?
– Она влюбилась в лебедя, жившего во рву. Днем она кормила его крошками со своего стола, а ночами он подплывал к берегу и превращался в человека, прекрасного принца; моя мать поджидала его там, и они гуляли и разговаривали друг с другом всю ночь напролет, пока не пряталась луна. А когда луна садилась, он опять превращался в лебедя, оставляя мать одну, с разбитым сердцем.
Ребекка смотрела на него во все глаза, приоткрыв рот. Она еще никогда не слышала, чтобы кто-нибудь рассказывал такие замечательные истории.
– Как-то раз она посоветовалась с одной ведьмой, спросив у неё, существуют ли такие чары, которые могли бы навсегда освободить его от заклятья. Тогда моя мать вышла бы за этого принца замуж. А ведьма оказалась как раз той, которая его и заколдовала. Она приревновала мою матушку и решила наказать её за то, что та влюбилась в принца. Поэтому ведьма сказала ей, что принца от заклятия освободить нельзя, но она может дать моей матери снадобье, которое превратит в лебедушку её саму. И моя мать вскричала: «Так дай же мне его быстрее, и я смогу быть с любимым до конца жизни. Союз лебедей нерушим – мы никогда не расстанемся». И колдунья дала ей флакон со снадобьем и сказала: «Когда луна сядет и принц опять станет лебедем, выпей это до дна и следуй за ним. Как только ты ступишь в воду, ты превратишься в лебедушку».
Эдмунд замолчал, искоса поглядывая на Ребекку. Слезы на её лице высохли; затаив дыхание, слушала она чудесную историю, забыв о собственных невзгодах.
– И что же было дальше? – с трепетом спросила Ребекка.
– Колдунья обманула её. Флакон был наполнен обыкновенной водой. Так что, когда моя мать выпила его и шагнула в воду, та расступилась перед ней, матушка упала, а вода вновь сомкнулась над её головой, и моя мать утонула.
– О! – Ребекка застонала от горя. – А что случилось с принцем?
– Он так и остался лебедем. Он никогда не покидал рва и не заводил себе новой подруги. Он и сейчас еще там – если хочешь, можешь сходить посмотреть – все плавает и плавает печальными кругами, оплакивая свою потерянную любовь, и так будет до самой его смерти.
– Ах, как грустно, – прошептала Ребекка. И только тут до неё дошло, что все это – сказка. – Это же... это же просто легенда, правда? Зачем ты мне её рассказал?
– Чтобы ты сама перестала печалиться. И мне это удалось, не так ли?
– Да... пожалуй, да. Я забыла о...
– О своих горестях?
– Да. Я иногда и сама себе рассказывала такие истории. Когда я спала на чердаке, а крысы бегали по стропилам и мне было очень страшно, я сочиняла всякие небылицы, чтобы не бояться и не думать о крысах. Но я не слишком-то умная и не могла придумать много сказок, – печально закончила она. – Так что обычно это не помогало.
– Я тоже так делаю, – кивнул Эдмунд. – Но мне кажется, что истории, сочиненные другими людьми, лучше моих.
– Но как ты можешь заставить людей рассказывать их тебе? – удивилась Ребекка. Она совсем не чувствовала себя скованно рядом с этим юношей, который был одним из Морлэндов, – он говорил с ней так просто, не смотрел на неё свысока, беседовал как с равной, как с одной из них.
– Я читаю их в книгах, – ответил он. – Так давно умершие могут до сих пор рассказывать нам свои истории.
– А-а-а, – разочарованно протянула Ребекка. Она-то надеялась, что сейчас он откроет ей секрет, который ей очень пригодится.
– А почему «а-а-а»? – осведомился Эдмунд.
– Я не умею ни читать, ни писать, – печально ответила она. – Меня никогда не учили грамоте. Эдмунд неожиданно улыбнулся. Мало кто знал, какая у Эдмунда улыбка. Юная женщина, видя её впервые, про себя изумилась, как это она, Ребекка, могла подумать, что он безликий, ибо его улыбка осветила все его лицо.
– Я могу научить тебя, – сказал он.
– Можешь? Правда, можешь? Но я не слишком-то умна, – сокрушалась она. – Это очень трудно?
– Сначала трудно, а потом – все легче и легче, пока не становится так же просто, как и говорить. – Он раскрыл книгу, которую держал в руке, – он читал в саду, когда, услышав рыдания Ребекки, подошел к ней, – и протянул эту книгу жене Неда. Она с изумлением посмотрела на страницы, покрытые крохотными черными значками.
– Это правда? – удивленно прошептала она. – Ты на самом деле понимаешь, что говорят эти закорючки?
– На самом деле, – ответил он, улыбаясь.
– В один момент?
– В один момент.
Она с сомнением посмотрела на него и указала на одну из строчек. – Что это означает?
Он взглянул туда, куда она ткнула пальцем.
– «Пилигримы», – прочел он.
Она в изумлении не сводила с него глаз. Цепочка каких-то закорючек, выбранная ею наугад, – а он посмотрел на них, колдовским образом постиг их смысл и извлек из них слово, мысль, целый набор связанных между собой понятий. Пилигримы. Воистину, это чистое волшебство. Неужели и её глаза, которые видят сейчас только черный узор, смогут когда-нибудь разглядеть сквозь эту плотную бумагу свет магического кристалла, озаряющий листы книги? Это казалось невозможным. Она опять подняла на Эдмунда изумленный взгляд, а пальцы её в это время нежно поглаживали толстые страницы.
– Ты сможешь научить меня? Правда? Это похоже на чудо.
– Я смогу научить тебя. И научу. Правда. – Он смотрел на неё так пристально, что внезапно она почувствовала, что у неё бешено заколотилось сердце и теплая кровь прихлынула к щекам. От участившегося дыхания губы её слегка приоткрылись. Эдмунд, не сводя с неё глаз, положил свою ладонь на её руку, все еще покоящуюся на книге, и начал гладить её маленькие худенькие пальчики.
Страна пребывала в мире и благоденствии под мудрой и справедливой властью Ричарда, но при дворе царил дух печали, несмотря даже на внешнее веселье, с которым отпраздновали Рождество. С тех пор как умер принц Эдуард, королева чувствовала постоянное недомогание, но истинная природа её болезни открылась только сейчас.
Том писал бабушке:
«Моя бедная госпожа, хоть и облачалась в самые роскошные свои наряды, таяла прямо на глазах, и её болезненный вид лишь подчеркивался тем, что в течение всех праздников рядом с ней постоянно находилась принцесса Елизавета, златокудрая красавица, одетая почти так же великолепно, как и сама королева. Государь все время пребывал рядом со своей супругой, и хотя он и стремился как можно лучше сыграть роль радушного хозяина, все равно чувствовалось, сколь велики его страдания. Единственной радостью был для него приезд гонца, появившегося в самый разгар празднеств с известием о том, что летом валлийцы наверняка вторгнутся в наши пределы. Узнав об этом, король вскочил с криком: „Благодарю тебя, Господи, за сию благую весть!“ – ибо теперь у государя хоть будет чем заняться.
После Рождества королева слегла, и словно для того, чтобы окончательно добить государя, врач сказал ему, что причиной её болезни – изнурительной слабости – является какая-то инфекция и что милорду следует избегать супружеской постели и даже стараться как можно меньше находиться рядом с королевой, сведя встречи с ней к кратким визитам. Король горестно кричал, что он и так уже потерял все, что уже лишился сына, а теперь от него ускользает и жена, оставляя его одного во мраке и печали. Потом государь удалился в свой кабинет и несколько недель не переступал его порога, изнуряя себя трудами и питаясь неизвестно чем. И все-таки он ни на секунду не забывал, что он – король, и распоряжался даже о таких мелочах, как отправка новой одежды для милорда Бастарда в Шерифф-Хаттон. Милорд назначил своего сына Джона Глостерского комендантом Кале, а когда после этого поползли слухи, будто государь хочет усыновить этого своего внебрачного отпрыска и сделать его своим наследником, Его Величество публично объявил, что наследовать ему будет милорд Линкольн, а вслед за ним – граф Уорвик. Все должно делаться, как подобает, даже в такое время.
А потом пришел март, и королева скончалась. Это был ужасный день. Я вспомнил тогда слова своего господина – что он остается один во мраке и печали, – ибо когда она лежала на смертном одре, солнце скрылось, хотя на дворе был полдень, и ужасная, невероятная тьма пала на нас. Говорят, что она покрыла всю страну, значит, вы тоже пережили это и почувствовали тот же ужас, что сжал наши сердца. Люди на улицах падали на колени и молили небеса о прощении; звери в лесах выли от ужаса и жались друг к другу.
В этом страшном мраке королева и испустила дух, а король кричал и плакал, мы же все думали, что пришел конец света и мы никогда больше не увидим солнца, а так и умрем во тьме, как наша госпожа.
Солнце вернулось для нас – но не для него. Мне кажется, он до сих пор пребывает в этом мраке, ибо в глазах его больше не осталось света, который когда-то сиял там. Не успела королева умереть, как за границей поползли слухи, что он даже рад её кончине, ибо может теперь жениться на своей племяннице, принцессе Елизавете. Пусть вечно мучается в аду тот, кто измыслил такое! Милорд созвал всех видных людей страны у себя в Вестминстере и публично заявил им, что у него нет и никогда не было намерения взять в жены принцессу Елизавету. Сама принцесса была настолько опечалена как смертью своей госпожи, которую искренне любила, так и этими подлыми слухами, что милорд отослал её в Шерифф-Хаттон, чтобы она побыла там со своими братьями и кузенами и немножко развеялась.
И теперь мой несчастный повелитель, который никогда не был особо страстным охотником, целыми днями рыщет по окрестным лесам, чтобы хоть как-то отвлечься от горестных мыслей. Мне кажется, что если бы не огромная сила воли и осознание своего долга, он давно сошел бы с ума, ибо никогда еще ни один муж так не любил свою жену и так не нуждался в том, чтобы она была рядом».
Английские шпионы за границей доставили сведения об активизации Валлийца и о том, что он получает поддержку от короля Франции, который снабжает его деньгами и людьми для вторжения в Англию этим летом. С Тюдором были Мортон, его дядя Джаспер Тидр и граф Оксфордский. В случае своего появления он мог рассчитывать на некоторую поддержку в Уэлсе и на юго-западе, где еще оставалось немало сторонников Ланкастера, достаточно честолюбивых, чтобы помочь ему. Англии нужно было держать армию наготове – на случай, если он решится начать войну, и ко всем богатым людям страны были посланы гонцы с просьбой о денежной поддержке. Причем на этот раз, как уверили состоятельных англичан, не безвозмездно, а в виде займов, которые корона потом вернет. Мало у кого просили больше пятидесяти фунтов. Морлэнды и еще одна или две богатых семьи с севера дали по сто фунтов; ну, и, как обычно, было обещано прислать людей – двух тяжеловооруженных всадников и двадцать лучников.
– Если дело дойдет до битвы, – сказал Ричард Морлэнд, – я хочу пойти сражаться, бабушка.
– И я тоже, клянусь Господом, – горячо добавил Нед.
Ричарду опостылела жизнь на одном месте, Неду же претило его добродетельное существование, а так как он не любил больше свою жену, то дома его ничего не удерживало. Таким образом число обещанных тяжеловооруженных всадников возросло до четырех. В июне двор опять перебрался в Ноттингем – удобное место в центре Англии, откуда разумно было начинать защиту королевства, если в том возникнет нужда, и король объявил в стране чрезвычайное положение, повелев шерифам, чтобы те были готовы выступить с оружием в руках сразу же после получения приказа.
Потом, в конце июня, к королю явился лорд Стэнли и попросил разрешения удалиться в свое поместье, дабы отдохнуть. С того момента, как был раскрыт заговор Гастингса, лорд Стэнли ни на минуту не выпадал из поля зрения короля; государь освободил его из-под стражи и, простив, назначил на должность сенешаля королевского двора, чтобы постоянно присматривать за ним. Переменчивый характер лорда Стэнли стал притчей во языцех; этот человек менял хозяев так часто, что говорили, будто он и сам не знает, в какую сторону метнется в следующую секунду, и король сделал все, чтобы быть уверенным: лорду Стэнли и шагу не удастся ступить без его, государя, ведома.
Сейчас, накануне вторжения, лорд Стэнли запросил разрешения удалиться от дел. Его жена была матерью главы захватчиков. Был самый подходящий момент упрятать лорда Стэнли в тюрьму, пока не отгремят сражения.
Но король колебался.
– Ваше Величество... сир... Вы не можете позволить ему уехать, – кричали его советники. – Он сразу переметнется на сторону врага!
– Он говорит, что сможет быстрее прислать своих людей нам на подмогу, если будет дома, – отвечал Ричард. – И это правда.
– Точно так же он сможет быстрее послать своих людей на подмогу Тидру, если будет дома, – заметил Лоуэлл.
– И это тоже правда, – кивнул Ричард. – Но я все равно разрешу ему уехать.
– Но почему? Почему, Ваше Величество? Почему просто не посадить его на некоторое время под замок?
Том знал ответ заранее, и, хоть и восхищался человеком, который может сказать такое, какое-то смутное беспокойство все-таки шевельнулось у юноши в душе.
– Человек может хранить кому-то верность лишь по собственной воле, – проговорил король. – Силой его этого сделать не заставишь. Если Стэнли пожелает предать нас, мы будем сражаться и против него.
Так что Стэнли спокойно отбыл, а страна затихла под жарким летним солнцем в ожидании дальнейших событий. В Ноттингеме король почти ежедневно уезжал в большой соседний лес на охоту, и всегда рядом с монархом скакал Том, помогая Ричарду управляться с ловчими птицами и неся на перчатке чудесного красавца-сокола, которого еще весной привез королю из «Имения Морлэндов». Государь был серьезен и учтив, как всегда, но в душе его пряталась скрытая от всех безмерная печаль, которую Тому так хотелось утолить и которая заставляла юношу ни на шаг не отходить от своего повелителя. Он спал только тогда, когда почивал и король, а все остальное время был рядом с ним, как собака, жмущаяся к ногам своего хозяина, когда раздаются раскаты грома и где-то рядом начинается буря.
Июль перешел в август. Король со своими ближайшими придворными охотился в Шервудском лесу, останавливаясь иной раз переночевать в Бествуд-Лодже; именно там их и разыскал взмокший и запыленный гонец на взмыленной, изнуренной лошади. Это было в четверг, одиннадцатого августа. Гонец был последним в череде сменявших друг друга посланцев; он доставил из Уэлса известие о том, что Тидр со своими французскими наемниками ступил на землю Англии, высадившись в прошлое воскресенье, седьмого августа, в гавани Милфорда.
Две армии встретились двадцать первого августа вблизи деревушки Саттон-Чейни, расположенной примерно в десяти милях от Лестера, в паре миль от Маркет-Босуорт, и ясным, теплым вечером разбили свои лагеря. Английское войско расположилось на холмах к востоку, французское войско Тидра – в долине к западу, а на севере, между двумя армиями, разместился отряд лорда Стэнли. Он отказался перейти под знамена Ричарда, как, впрочем, и ожидалось, но не принял пока и стороны французов. Переменчивый, как всегда, лорд Стэнли прекрасно знал, что никто в Англии и гроша ломаного не поставит на Валлийца, и, невзирая на обещания, данные жене, до поры до времени держался в стороне, намереваясь сначала посмотреть, какой оборот примет битва, а потом уж решать, кого поддерживать. Ричард был настолько всепрощающим человеком, что Стэнли чувствовал: даже если он примкнет к нему в самый последний момент, то все равно все будет в порядке.
Когда стемнело, король созвал своих командиров на последний совет, на котором была определена тактика предстоящей битвы. Джону Говарду, герцогу Норфолкскому, предстояло наступать на равнине, король же со своим отрядом должен был оставаться на холме Амбьен, расположенном на северо-западе, и удерживать Стэнли от внезапного удара во фланг Норфолка. Третью часть армии, людей под командованием Нортумберленда, государь практически не принимал во внимание, хотя этого и не показывал. На призыв к оружию Нортумберленд отзываться не торопился, и можно было ожидать, что и завтра он воевать не станет. Он сражался на стороне отца Ричарда и брата Ричарда и устал от битв за интересы короны. Теперь Перси будет отстаивать интересы только самого Перси – таков был его подход к делу; поэтому Ричард разместил своих ратников чуть западнее и севернее людей Нортумберленда, словно тех там вовсе и не было.
Совещание закончилось, и военачальники разошлись по своим шатрам, а король решил немного прогуляться по лагерю. Том наблюдал за Ричардом, стараясь понять, какие чувства бушуют в душе короля. Монарх обошел несколько групп солдат, сидевших у своих костров; он пристально вглядывался в лица воинов, иногда останавливаясь, чтобы проверить, хорошо ли наточен меч у одного и туго ли натянута тетива на луке у другого – вот чем занимался полководец! Люди с радостью и уважением приветствовали его. За глаза они звали его «Старина Дик» или «Хозяин Дикон»; такие прозвища простые люди обычно дают тем господам, которые хоть и относятся к ним по-дружески, но работать заставляют по-настоящему. Солдаты были рады идти в бой под его началом, под началом самого выдающегося полководца в мире. Тидр был обречен.
Гуляя, король на несколько секунд задержался на гребне холма, взглянул вниз в долину, где раскинулся французский лагерь. Огни костров трепетали в бархатной темноте, словно хвосты шутих; вокруг, за пределами английского лагеря, все было тихо, так тихо, что, казалось, можно было расслышать голоса французов, слабый шелест звуков, тянувшийся вдоль долины и поднимающийся с легким ветерком сюда, на холм. А это что – никак, лошадь заржала? Звон железа о камень, наверное, котелок поставили на землю, а может быть, кто-нибудь точит свой меч?
Потом взгляд короля обратился к нескольким огонькам в лагере Стэнли, и Том увидел, как лицо государя, которое юноша видел теперь в профиль, окаменело, а лоб прорезали морщины. Что предпримет Стэнли? Единственной вещью, которая могла по-настоящему ранить короля, была измена – все остальное он воспринимал как неизбежное дополнение к грузу, и так уже лежащему на его плечах. Легкий ветерок взъерошил шелковистые волосы короля, растрепал темные пряди, Ричард поежился. Том шагнул к нему.
– Может быть, вы выпьете немного вина, Ваше Величество, и отправитесь спать?
Ричард резко обернулся на голос, и несколько секунд, прежде чем король успел взять себя в руки, на лице его была написана такая безмерная боль, что у Тома защемило сердце. Потом все исчезло, и перед юношей опять стоял полководец, мрачный, но уверенный в себе, обращающийся к своему оруженосцу.
– Наша позиция удачнее, – сказал Ричард. – И солдаты у нас лучше. Решать Господу. Если мы завтра потерпим поражение, Англии придет конец – она задохнется и погибнет под властью французов.
– Мы победим, сир, мы должны победить, – откликнулся Том.
Ричард несколько секунд пристально смотрел на юношу, потом вспомнил начало разговора.
– Мы с тобой еще должны взглянуть на лошадей, – проговорил он, одной рукой обнимая Тома за плечо, – а уж потом оба отправимся спать. День завтра будет долгим...
Немного позже они расстались, и король удалился в свой шатер. Том же не мог сомкнуть глаз и всю ночь бродил по лагерю как неприкаянный. Он рвался в бой, и воинственный пыл юноши вызывал улыбку у всех, кто разговаривал с Томом. Но сердце верного оруженосца разрывалось от сочувствия государю, и боль, которую Том испытывал, думая о Ричарде, острым шипом впивалась ему в душу. О чем король размышлял там, на гребне холма? Только не о сражении, в этом Том был уверен. Возможно, об Анне и своем сыне – что еще могло сделать Ричарда таким несчастным?
Еще до рассвета лагерь вновь ожил, офицеры будили солдат, повара разжигали костры и готовили завтрак, конюхи кормили и чистили лошадей. В своем шатре король, бледный и невыспавшийся, молча стоял, пока пажи облачали его в золоченые доспехи, и вышел только тогда, когда перед шатром собрались все военачальники. Том следовал за государем, неся его шлем, увенчанный золотой короной – тоненьким колечком, изготовленным специально для того, чтобы носить его в бою. Тут же были и все остальные оруженосцы и телохранители, каждый – с эмблемой белого вепря на доспехах, а также королевские герольды, камзолы которых были сшиты из четырех разных кусков ткани – и в центре каждого куска располагалось изображение одного из атрибутов королевской власти, включая леопардов Англии и лилии Франции, неподалеку грум держал под уздцы Белого Суррея, выгибавшего свою могучую шею и нетерпеливо бившего копытом, коня покрывал богатый чепрак, и скакун этот был достоин того, чтобы на нем восседал король. Но сейчас из шатра вышел не государь, а полководец, лицо его не выражало ни страха, ни надежды, глаза перебегали с одного соратника на другого, Ричард пытался определить настроение этих людей, а потом взглянул на небо, забеспокоившись, не пойдет ли дождь. Тому вдруг вспомнилось, как часто его бабка говорила, что Ричард очень похож на своего отца, отца, который был до него величайшим полководцем Англии. Сейчас перед подданными как раз и стоял Ричард Йоркский; он-то и сел на Белого Суррея и надел на голову увенчанный короной шлем.
Армия спокойно заняла свои позиции. Отряд самого короля, включавший примерно восемьдесят человек личной гвардии монарха, двинулся на запад вдоль гребня холма Амбьен, отряд Норфолка расположился на его нижних склонах, а Нортумберленд остался позади, у Саттон-Чейни, готовый в случае чего отразить нападение Стэнли. Валлийско-французская армия мятежников тремя колоннами подтянулась вверх по долине. Численность войск с обеих сторон была приблизительно равной, но если Нортумберленд не поведет своих людей в бой, а Стэнли перейдет на сторону Валлийца, это соотношение сразу изменится на два к одному – и отнюдь не в пользу Ричарда.
Первыми в атаку пошли мятежники, ринувшись к подножию холма и ведя огонь из легкой артиллерии. Люди Норфолка под его знаменем с изображением серебряного льва ответили тучей стрел, что привело к незначительным потерям с обеих сторон Мятежники под «звездой с огненным хвостом» Оксфорда откатились немного назад. Пропели трубы, бунтовщики опять двинулись вперед, и с лязгом и звоном две армии сошлись. Стоя на холме, Ричард наблюдал за ходом битвы, посылая подкрепление туда, где линия английских войск могла дрогнуть, и постепенно мятежников начали теснить назад. В самой гуще боя беспощадно сражался Джек Норфолкский бок о бок со своим сыном Сурреем, а с двух сторон от них дрались лорд Феррерз и лорд Зуше, кузен нареченной Тома; они обрушивали звенящую сталь на головы врагов, прикрывая фланги. Опять в рядах мятежников грянули фанфары, бунтовщики отступили назад, перестроились под своими штандартами, и после короткой передышки битва возобновилась с новой силой.
На вершину холма взобрался гонец – один из тех соглядатаев, которых Ричард разослал по окрестностям, – и доложил, что ему удалось обнаружить то место, где находится претендент на престол; когда гонец указал рукой, Ричард увидел Валлийца в окружении примерно пяти сотен человек, явного резерва, стоящего в стороне и пока не ввязывающегося в бой. Почти одновременно пришло сообщение, что в битве пали Джек Норфолкский и лорд Феррерз. Горевать по ним было некогда. Король послал новое подкрепление на передний фланг и гонца к Нортумберленду, призывая того вступить в бой. Пришедший назад ответ был таков: Перси Великолепный лучше останется позади, там, где он находится сейчас, «на случай атаки Стэнли».
Кэтсби, один из секретарей короля, обратился к нему:
– Сир, нам следует отступить – ничего еще не потеряно. Если мы отойдем, то сможем набрать новых людей и дать сражение позже.
– Нет, – ответил Ричард. – Спор должен решиться здесь и сейчас.
– Стэнли может ударить нам в спину в любой момент... – начал Кэтсби.
Но король нетерпеливо махнул рукой, отсылая секретаря прочь.
– Мой шлем, – крикнул Ричард Тому, и юноша подошел к государю, чтобы опустить забрало. – Мы отправимся искать Генри Тидра, – заявил король.
Поднялась суматоха. Позади короля собралась вся его свита, эскорт и пажи, оруженосцы, аристократы и сыновья мелкопоместного дворянства – все, кто служил Ричарду и беззаветно любил его. Том оглянулся на них: вот Фрэнсис Лоуэлл в тунике с изображением гончего пса; Джон Кендалл, секретарь короля; Редклифф, Эштон, Констебль – стаффордширцы; добрый сэр Брэкенбери, комендант Тауэра, прискакавший с отрядом лондонцев, чтобы участвовать в битве на стороне своего повелителя; оруженосцы, пажи, некоторые – совсем еще мальчики. В общей сложности человек восемьдесят против пятисот солдат Тидра. Но этого могло вполне хватить. Если им удастся сразить Валлийца, мятежникам не за что будет биться, они отступят и побегут. И Стэнли поспешит, как всегда, перейти на сторону победителя. Люди Ричарда должны отдать за победу жизни.
Испустив боевой клич, Ричард помчался на своем Белом Суррее вниз по склону холма, а за королем поскакала его свита, ободряя себя дикими воплями. Это были его, его собственные люди, верность которых не могло поколебать ничто. Layalute me Lie. Том подстегивал своего Барбари, не сводя глаз с маленькой фигуры впереди, размахивающей боевым топором и увенчанной золотой короной; пыль летела из-под копыт, над головами реяли три штандарта: с королевскими регалиями Англии, крестом Святого Георгия и белым вепрем Глостеров. Долину воины пересекли галопом, высунув языки, как охотничьи собаки, под самым носом у одетых во все красное людей из отряда Стэнли, ратники короля мчались прямо к тому месту, где стояла группа всадников, плотно сбившаяся вокруг Валлийца и его знамени с красным драконом.
Лошади вставали на дыбы и ржали, крутящиеся в воздухе топоры вспыхивали, как молнии, в ослепительных лучах солнца, крики гнева и боли сотрясали воздух, а земля была обильно полита кровью. Люди Ричарда прокладывали себе путь в людском море, расступавшемся перед ними. Мечи их иногда звенели, встретившись с металлом доспехов, а иногда податливо тонули в плоти и костях. Лоуэлл и сэр Роберт Перси были впереди вместе с королем, Том с Редклиффом были с другой стороны, чуть позади государя. Шаг за шагом расчищали они себе путь к бьющемуся сердцу мятежа, к этому бледному, соломенноволосому Валлийцу. Трясясь от страха, сидел он на своей лошади и смотрел, как все ближе и ближе подступает к нему смерть.
Оказавшись всего в нескольких ярдах от претендента, король сам зарубил знаменосца, и красный дракон был втоптан в грязь, но тут, перекрывая шум схватки, раздался крик Редклиффа, и люди короля увидели краснокафтанный отряд Стэнли, налетающий на них с фланга. Итак, Стэнли все-таки вступил в бой! Редклифф и еще несколько человек повернулись лицом к этой опасности, но теперь уже люди Ричарда падали под ударами вокруг государя. Был выбит из седла его собственный знаменосец, но сам Ричард бился с такой яростью, что скоро оказался отрезанным от своих людей, прорубившись глубоко в ряды противника.
– Измена! Измена! – кричал король, и Том, слыша этот отчаянный вопль раненого зверя, почувствовал, как сердце у него подпрыгнуло куда-то к горлу. – Измена!
Жадно хватая ртом воздух, с глазами, мокрыми от слез, Том бросился вперед, к своему лорду, видя через частокол пик, окружавших Ричарда, его увенчанный короной шлем и руку, сжимавшую залитый кровью боевой топор, все еще опускавшийся на головы врагов.
– Милорд! – крикнул Том, но горло его было забито пылью. Он успел мельком увидеть бледное лицо Ричарда и был уверен, что король услышал голос своего оруженосца, но тут на голову юноши обрушился мощный удар; мир, казалось, взорвался. Том упал, и в тот же миг целая дюжина копий насквозь пронзила доспехи короля, и с ужасным криком Ричард тоже расстался с жизнью, упав под градом ударов всего в каком-нибудь метре от своего заклятого врага. Испуская дух, король все еще шептал то слово которое принесло смерть.
Разбитые и истекающие кровью остатки армии последнего английского короля разбрелись по северу и югу. Люди из Йорка, включая и отряд Морлэндов, были еще в пути: призвать их к бою было задачей Нортумберленда, а он не выполнил её, и весть об общем сборе достигла их только поздно вечером в пятницу, девятнадцатого. Они выступили еще до рассвета, двадцатого, но к десяти часам утра двадцать второго, когда битва уже завершилась, они не добрались еще и до Лестера. Им оставалось лишь повернуть своих коней и с сердцами, преисполненными горя и стыда, отправиться по домам.
Двадцать третьего, приблизительно в то же время, когда некий Джон Спунер, один из членов Совета мэрии, докладывал о происшедшем мэру и олдерменам в Палате совета в Йорке, до «Имения Морлэндов» доковылял покрытый кровью и грязный беглец, искавший убежища; он и принес с собой горькую весть о поражении.
Вся семья с искаженными от горя лицами собралась в зале, чтобы послушать, что скажет этот человек. Элеонора сама опустилась на колени рядом с ним и перевязывала ему страшную рану на руке, пока Дэйзи и Ребекка смывали грязь с его лица и подносили кружку вина к его губам. Едва отдышавшись, он начал плакать, его узкие плечи беспомощно тряслись. Он был одним из оруженосцев, герб на его плаще с эмблемой белого вепря был залит кровью, собственной и чужой. Он служил вместе с Томом, хотя и был моложе его. Запинаясь, юноша рассказал о битве, и все это время по его щекам бежали слезы, которые хлынули ручьем, когда он подошел к ужасному финалу своего повествования.
– Том... что с Томом? – прервала юношу Дэйзи, когда он начал рассказывать о предательстве Стэнли.
– Он пал, он и король – в одно и то же время.
Дэйзи издала хриплое рыдание и закрыла лицо руками; Элеонора же только пристально смотрела на мальчика. Лицо её побелело и осунулось, а глаза сверкали, как два голубых факела.
– Там было так много мечей и копий, – всхлипывал паж, – что за ними ничего не было видно. А когда он упал, все, кто там был, продолжали рубить и колоть его. Вероломные собаки, они терзали его мертвое тело, хотя, пока он был жив, так боялись его, что тряслись от страха при одном упоминании его имени. О, милорд король! – Он замолчал, не в силах продолжать.
Руки Элеоноры, все еще занятые перевязкой, замерли, словно у неё остановилось сердце и никогда уже больше не забьется вновь.
Наконец мальчик продолжил:
– Мистер Редклифф тоже погиб. Отозвал нас назад, тех, кто был в живых, сэр Фрэнсис. Мы поднялись на холм и остановились там. Оттуда мы увидели, как этот предатель сорвал с короля шлем, поднял его вверх, потом снял со шлема корону и водрузил её на голову Валлийцу. Я думал, мое сердце разорвется, но впереди было кое-что похуже!– Он запнулся.
Элеонора прошептала:
– Продолжай.
– Мы бросились на дорогу к Лестеру, но скоро я почувствовал, что из-за раны теряю сознание и не могу идти дальше, так что опустился на обочину, а услышав, как мимо проходят солдаты, отполз в канаву и спрятался. Я увидел, что это был Валлиец, все еще в короне моего государя, – да сгноит Господь поганое сердце Тидра. За этим негодяем следовала его армия. Французы и валлийцы шли, ругаясь и богохульствуя, ликуя и радуясь победе, которую принес им этот подлый предатель! О, грязные собаки...
– Тихо... не надо больше брани, дитя мое, – сказала Элеонора. – Сейчас это ни к чему. Вспомни... – Она никак не могла закончить. – Вспомни, кто умер.
Мальчик со всхлипом перевел дыхание.
– О, госпожа, – прошептал он, – мы слышали, как он закричал, когда они поразили его. Я никогда не забуду этого, ни во сне, ни наяву, до самой своей смерти. Эти мерзкие шакалы раздели его догола – не оставив даже лоскутка, чтобы прикрыть его естество, и перебросили его, нагого, поперек седла, словно убитого зверя. И они насмехались над ним, пока проезжали мимо меня, а один из них накинул ему веревку на шею и называл его бандитом.
Слушатели оцепенели от ужаса.
– Это законного-то монарха! – дрожащим голосом воскликнул Эдуард.
– Они не смели... – раскачиваясь взад-вперед, Дэйзи стонала, как при родах, а Элеонора до крови закусила губу.
– Богохульство, – прошептала она с расширенными глазами и перекрестилась. – О Святой Боже на небесах, что же теперь с нами будет, если этот мерзкий пес, не заслуживающий ничего, кроме смерти, смеет так осквернять прах помазанника Божьего? Господи, неужели мы все умрем? О, Ричард, Ричард...
– Они прошли совсем рядом со мной, но я больше не боялся, что они заметят меня. Смерть была бы мне избавлением после того, как я увидел тело моего повелителя, сплошь покрытое ранами, и каждая рана вопияла: «Измена! Измена! Отмщения! Отмщения!» – Юноша опять зарыдал.
– Хватит слез, – вмешался Эдуард, боясь, что женщины впадут в истерику или сойдут с ума. – Успокойся и отдохни.
– Пусть поплачет, – сказала Элеонора. – О, моря слез не хватит, чтобы оплакать горестные события этого дня. Наш добрый король мертв, а этот подлорожденный Валлиец носит его корону, и кто знает, какие ужасы начнет он творить завтра.
Позднее вернулись люди Морлэндов, опоздавшие вступить в битву. Души их были переполнены стыдом и гневом; ведь из-за предательства Нортумберленда северяне подвели своего повелителя! Еще позднее Морлэндам привезли официальный протокол заседания Совета мэрии Йорка. «В этот день, – говорилось в протоколе, – наш добрый король Ричард был самым подлым образом убит, к величайшему горю всего городам.
На следующее утро юный оруженосец вознамерился продолжить свой бесцельный путь.
– Куда же ты пойдешь? – спросил его Нед.
– Назад в Венслейд, откуда я родом. А потом, потом не знаю. Королем теперь стал милорд Линкольн. Я подожду, пока он не призовет нас к оружию.
Нед покачал головой.
– Если он до сих пор не успел спастись бегством, Валлиец захватит его в плен и убьет. Теперь Тидр устремится в Шерифф-Хаттон – там сейчас все, у кого есть права на престол. Валлиец никого из них не оставит в живых, чтобы они не смогли бросить ему вызов. Линкольн, Уорвик, даже дети короля Эдуарда – он убьет их всех.
– Ну что же, если так, – ответил мальчик, – я уйду за границу и буду ждать своего часа там. Но одно точно – есть человек, которому я обязан отомстить, – это Нортумберленд. Как только битва закончилась, он подъехал и преклонил колено перед Валлийцем, покарай его Господь. Даже если мне придется ждать полжизни, я за все отплачу нашему Великолепному Перси.
– Хорошо бы, – сказал Нед. – Да пребудет с тобой Господь. Хотел бы я быть на твоем месте, несмотря на все, что тебе пришлось увидеть. И все-таки я предпочел бы оказаться на твоем месте или даже на месте моего бедного брата, чем помнить теперь до гробовой доски, что меня там не было.
– Вы ни в чем не виноваты, – промолвил паж. – Прощайте.
– Прощай. Да поможет тебе Бог.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Подкидыш - Хэррод-Иглз Синтия



Класскласс
Подкидыш - Хэррод-Иглз Синтиянастя
7.12.2014, 21.27








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100