Читать онлайн Князек, автора - Хэррод-Иглз Синтия, Раздел - Глава 16 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Князек - Хэррод-Иглз Синтия бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.75 (Голосов: 4)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Князек - Хэррод-Иглз Синтия - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Князек - Хэррод-Иглз Синтия - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Хэррод-Иглз Синтия

Князек

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 16

Июньским днем 1578 года «Пеликан» и «Елизавета», сопровождаемые шлюпом «Мэриголд» и полубаркасом, осторожно зашли в гавань Святого Юлиана у берегов Патагонии – но никто не напал на них. Берег был тих и пустынен – настолько, что моряки заробели, а кое-кто даже нервно перекрестился. И вдруг, приглядевшись, вздрогнули и выругались.
– Поглядите, сэр, там, на берегу – повешенный!
– Ха, вот только этого и не хватало, – пробормотал матрос, не глядя на Артура. – Мурашки по спине бегут... Разве повешенный – не символ смерти?
Артур лишь смерил его презрительным взглядом. Дрейк пристально глядел в подзорную трубу на болтающееся на веревке мертвое тело – оно висело неподвижно, не колеблемое ветром...
– Похоже, этот молодец уже давненько тут кукует, – беспечно обронил Дрейк, сложил трубу и сказал громко – так, что его услыхали и на нижней палубе: – Я скажу вам, что это, ребята, – этот парень мятежник, казненный самим Магелланом лет пятьдесят тому назад. Я читал об этом в его дневнике.
– Это знак, вот что это! – послышались выкрики. Дрейк оставался невозмутимым.
– Да, знак – знак, что это как раз подходящее место, чтобы разделаться с изменником. Как только бросим якорь, устроим над ним суд – прямо здесь, на палубе, и покончим с этим.
Это хоть как-то отвлекло суеверных матросов от всяческих знамений и предзнаменований. Артур знал, что Дрейк считал губительным для команды наличие на борту живого изменника. Это был человек по имени Даути – капитан одного из шлюпов. Выплыло, что он подкуплен испанским послом. Пару недель тому назад он попытался возмутить спокойствие и даже поднять мятеж, но «Мэриголд» легко догнала мятежный шлюп и матросы пленили изменника. Дрейк спалил судно, а Даути до суда держал взаперти в одной из кают.
Три корабля и полубаркас бросили якоря в чистые и прозрачные воды, на берег послали вооруженный отряд – разведать обстановку и поискать пресной воды. Та, что оставалась в бочонках, уже протухла и зацвела. Разведчики, вернувшись, отрапортовали, что индейцев нигде не видать и что в сотне ярдов на берегу протекает пресный ручей. Отрядили еще группу к ручью – вымыть и наполнить бочонки, но на берегу выставили охрану – на случай внезапного нападения индейцев. Еще несколько моряков отправились на охоту за свежей дичью. А тем временем оставшиеся на борту плотники и парусники занялись мелким ремонтом.
Суд состоялся на закате, после ужина. Председательствовал Дрейк, в качестве судей выступали офицеры, а все до единого матросы безмолвно смотрели, так вершится справедливость. Приговор сомнений не вызывал – Даути выдал себя с головой собственными действиями, а в остальном чистосердечно признался. Но Дрейк обязан был соблюсти все формальности. Когда приговор был произнесен, Дрейк собственными руками поднес распятие к губам приговоренного, поцеловал его в обе щеки и потребовал меч.
– Вы что – собираетесь обезглавить его собственноручно, сэр? – вполголоса спросил капитан Уинтер. – Это может сделать кто угодно...
Брови Дрейка сдвинулись, а светлые и чистые глаза расширились:
– Нет, Джим, никому из моих людей не предложу я запятнать руки кровью, когда могу сделать это сам. Я капитан – и король на корабле. Это мое дело.
Те из матросов, кто стоял достаточно близко, чтобы расслышать, одобрительно зашумели – теперь это будет передаваться из уст в уста и вскоре о благородстве капитана Дрейка узнает вся флотилия. Все молча глядели, как взлетел и опустился меч в руках Дрейка... Когда унесли тело, капитан обратился к команде, все еще не выпуская из рук обагренного кровью меча:
– Вы видели, как совершилось правосудие. И такая судьба ожидает всякого изменника. Приговор был жесток и суров. Но почему? А потому, парни, что жизнь каждого из нас всецело зависит от нашего единства! Мы не должны изменить друг другу ни мыслью, ни словом, ни тем более действием. Вы подчиняетесь мне – и не только потому, что я капитан и плачу вам, а оттого, что малейший выход из повиновения может означать гибель для всех нас, вплоть до младшего юнги. – Глаза капитана скользили по обращенным к нему суровым лицам. Матросы безмолвствовали. За его спиной закатное небо сияло багрянцем и золотом, словно одевая капитана в царственный пурпур. Никто не сводил глаз с этого невысокого коренастого человека. – Наш путь полон опасностей – но опасность потерять жизнь ничто перед тем, что подстерегает наши души. Храните верность, ребята, – тогда бояться вам нечего. А теперь каждый из вас поцелует Святое Распятие, поклянется в верности – и мы станем едины душой и телом. Да хранит нас Господь!
...Матросы тихо и задумчиво расходились, возвращаясь к своим обязанностям, и вскоре с полубака послышалась песня – тихая и печальная, так непохожая на те залихватские напевы, к которым привычны луженые глотки морских волков... Матросы с других судов возвращались к себе на шлюпках. Уинтер отплывал последним, и Артур, придерживая для него трап, заметил, как тот переглянулся с Дрейком, и уловил обрывок их разговора:
– Видишь, какое небо?
– Ага, Джим. Грядут холода.
– И чем южнее мы будем продвигаться, тем будет холоднее. Может, лучше было бы...
– Остаться здесь? – Дрейк ухмыльнулся и отрицательно помотал головой. – Что, по-твоему, будем мы тут делать полгода, а? Нет-нет, чем надольше мы тут застрянем, тем хуже. Как только мы как следует отремонтируемся и слегка оправимся, мы тут же отплывем.
Уинтер кивнул:
– Ты, как всегда, прав. Но только вот это небо... – он глядел куда-то поверх головы Дрейка. – Кроваво-золотое...
– Оставь ты, Бога ради, эти суеверия! А если тебе уж так неймется, то считай это предзнаменованием богатства. И хватит об этом! Завтра я хочу получить подробнейший отчет о здоровье команды.
Артур, отчаянно расчесывающий блошиные укусы, мог бы отрапортовать капитану тотчас же. Вшей матросы умудрились извести, а вот с блохами и клопами справиться все не удавалось. Матросы мучались цингой и всяческой заразной сыпью – какими-то лишаями, пристававшими ко всем без разбора... Сам Артур начал чесаться чуть ли не с того самого момента, как они отчалили от берега в Плимуте.
...Они пробыли в бухте Святого Юлиана около полутора месяцев – за это время Дрейк распорядился спалить полубаркас: суденышко было слишком мало и хрупко, чтобы устоять против напора волн в океане. Когда все три судна подняли якорь, всем уже стало окончательно ясно: наступила зима. Двадцатого августа суда достигли Магелланова пролива.
– Семьдесят миль ада... – жизнерадостно заявил Дрейк своим офицерам. – Так, я слышал, называют эти места. А вон та земля... – он указал на южный берег пролива, – считается самой дикой и негостеприимной в южной оконечности света. Безрадостная картинка, а?
Море было серым и грозным, дул сильный ветер с запада.
– Непросто будет плыть против эдакого урагана, – заговорил один из офицеров.
– А не лучше нам было бы подождать попутного ветра? – спросил Джона Дрейка Артур. Тот отрицательно покачал головой.
– Если верить Магеллану, то в этих широтах ветер целый год напролет дует с запада. Ждать поэтому нечего...
Для того чтобы преодолеть пролив, понадобилось целых три недели. Впереди плыли шлюпы, то и дело измеряющие глубину – никаких карт у команды не было – а следом медленно и осторожно скользили корабли. Постоянно шел сильный снег, палубы сковало льдом, а на канатах появилась сплошная ледяная корка, разрывавшая в кровь даже мозолистые ладони матросов. То тут, то там проплывали огромные ледяные глыбы, едва видные сквозь пелену снегопада – это было ужасающее, но захватывающе-красивое зрелище. А однажды в неверном свете занимающегося утра матросы увидели тюленей – они подплыли совсем близко к кораблям, и их морды, до странности похожие на человеческие лица, потешно высовывались из воды... Изредка в воздухе замечали какую-нибудь безрассудную птицу.
То тут, то там попадались небольшие островки – порой суда приставали к ним, давая людям передышку: плавание было на редкость тяжелым. Моряки убивали тюленей и пингвинов, а потом вытапливали из туш жир и наслаждались свежим мясом после порядком поднадоевшей солонины, но с присущей морякам вредностью жаловались, что дрянное мясцо в подметки не годится свинине и баранине... Питались также яйцами диких птиц, обладавшими странным и сильным запахом, но вполне пригодными в пищу. Некоторые матросы наловчились даже бить острогой рыбу...
Но лишь когда суда миновали пролив и вышли в Тихий океан, начались настоящие злоключения. Волны были огромными – таких никто из команды прежде в глаза не видывал: маленькие и хрупкие суденышки взлетали на гребни серо-зеленых сверкающих и подвижных глыб, а потом срывались вниз с такой захватывающей дух скоростью, что, казалось, так и будут падать, покуда не достигнут океанского дна... А порой циклопическая волна обрушивалась всей тяжестью на корабль, смывая все, что не было достаточно хорошо закреплено – снасти стонали и скрипели... Пытаться двигаться вперед было очевидной бессмыслицей – оставалось лишь отдаться воле волн: любая попытка поспорить с ними означала бы верную гибель. Ветра и бурные волны океана несли флотилию все дальше и дальше на юго-запад, отдаляя от желанной цели…
Дрейк, широко расставив ноги, бесстрашно стоял на юте, время от времени посматривая в подзорную трубу на два других корабля. «Елизавета Лондонская» ушла далеко вперед и хотя время от времени исчезала среди бушующих волн, но появлялась вновь – с бушпритом, устремленным прямо в небо... Но «Мэриголд», более легкую и хрупкую, неумолимо сносило ветром гуда, где в тумане ощерился скалами и рифами берег, притаившийся, словно хищник, в тумане... Помочь гибнущему судну никто из людей ничем не мог – «Пеликана», похоже, вскоре должна была постичь та же горькая участь...
– Капитан! – раздался крик впередсмотрящего. – «Мэриголд», сэр... Кажется, они пытаются поднять парус!
Подзорная труба Дрейка повернулась в указанном направлении, и вся команда устремила взоры в туман – туда, где отчаянно боролась за жизнь «Мэриголд», еле различимая во мгле и тумане. И впрямь, похоже было, что команда изо всех сил пытается поднять изорванный в клочья парус, дабы противостоять напору ветра. Это была безумная затея – видимо, капитан судна решился на это в полнейшем отчаянии. Никто не проронил ни слова – все безмолвно возносили молитвы за товарищей, сражающихся с неминуемой смертью на прибрежных скалах. И уже начинало казаться, что удача близка – но громадная волна высотою в шестьдесят футов вдруг восстала из пучин. «Мэриголд» не успела... Она нырнула носом в волну – и исчезла под тоннами обрушившейся на нее воды. Долго ждали матросы на «Пеликане», что она появится снова – но все было кончено: Дрейк с хрустом сложил подзорную трубу, чуть было не сломав ее, осенил себя крестом – остальные последовали его примеру...
Бушующие волны отнесли два уцелевших судна на шестьсот миль от намеченного курса, и их неминуемо постигла бы участь «Мэриголд» – но оказалось, что суша, которую они прежде считали противоположным берегом пролива, на самом деле – побережье небольшого островка: это их и спасло. Но потом шторм усилился. Хотя матросы считали, что хуже уже некуда, но ветер совсем рассвирепел, море разбушевалось пуще прежнего, тьма стала непроглядной – и корабли потеряли друг друга из виду. Последний раз капитан Уинтер видел «Пеликана» в отчаянном положении – корабль все дальше относило ветром, и ему явно приходилось хуже, нежели «Елизавете» – он угодил в самое сердце шторма... А когда, наконец, рассвело, корабля уже не было видно. Погода слегка улучшилась, море потихоньку успокаивалось – и капитан Уинтер, наконец, принял решение поднять парус и взять курс на север.
Между капитанами существовала предварительная договоренность: в случае, если суда потеряют друг друга во время шторма, капитаны должны врозь доплыть до Вальпараисо, там дать отдых измученной команде и починить потрепанные бурей снасти. Так и поступил капитан Уинтер. Они простояли в гавани Вальпараисо три недели, поджидая товарищей, каждую ночь зажигая на носу судна сигнальный огонь, чтобы Дрейк заметил их... Но Дрейк так и не появился. В конце концов капитан Уинтер решил, что друзья, скорее всего, погибли – прошли все мыслимые и немыслимые сроки: будь корабль цел, он давно уже прибыл бы в условленное место. Капитан собрал команду, они постояли, склонив головы, почтив память погибших товарищей – и поплыли домой...
Летом семьдесят девятого года Пол получил письмо от капитана Уинтера: тот писал, что «Пеликан» со всей командой исчез в море во время шторма. Пол не проронил ни слезинки, и Нанетта понимала, почему: он оплакал Артура в тот самый день, в часовне – у него не осталось слез. После заупокойной мессы семья уединилась в зимних покоях – Нанетта с болью в сердце смотрела, как Пол шаркающей стариковской походкой идет к креслу у камина... Лицо его ровным счетом ничего не выражало. Сын Артура, Эдуард, скончался в ноябре прошлого года – теперь дом Морлэндов совсем опустел.
Глаза всех тем утром были сухи. Маргарет, вдова, с трудом выдавила несколько слезинок, приличествующих ситуации – но ведь и она давно потеряла надежду вновь увидеть супруга, к тому же гибель любимого ребенка заслонила для нее все остальное. Теперь же, слегка оправившись, она просто ждала обеденного часа, устав сидеть молча. Это казалось тягостным и неестественным – особенно для нее: она ведь и не ждала возвращения мужа, а известие о его гибели означает лишь, что теперь она снова может выйти замуж, когда закончится срок траура. Она беспокойно заерзала и оглядела присутствующих.
Их было немного – Джэн с Мэри и мальчиками, Джейн и Иезекия, Селия, Нанетта и Пол – все, что осталось от этой прежде огромной и могущественной фамилии. Тишину нарушила Маргарет.
– И что же теперь?
Пол поднял глаза и увидел устремленные на него глаза всех присутствующих, полные надежды – впрочем, каждый возлагал надежду на что-то свое...
– Полагаю... ~ продолжала Маргарет с неподдельной горечью в голосе – ведь она собиралась стать госпожой усадьбы Морлэнд, и быть ею до женитьбы сына. – Полагаю, теперь нужно послать весточку в Хар Уоррен, Мэри и Даниэлу Беннетту – пусть пришлют старшего мальчика.
– Если они согласятся отпустить его, – вставила Мэри.
– Они согласятся, – жестко сказала Нанетта. Джэн и Мэри переглянулись, и Джэн мягко произнес:
– Зачем искать наследника так далеко? Разве поближе нет достойных молодых людей? – Он перехватил взгляд Пола и кивком указал на своих сыновей – Николас устроился на полу подле Селии и исподтишка пытался привлечь ее внимание, а маленький Габриэль сидел, прислонившись к плечу матери, и поигрывал ее шелковистым локоном.
– Ты о чем? – подозрительно поинтересовался Пол. – При чем тут твои дети?
– Удалим молодежь и побеседуем, – предложил Джэн. Пол, поколебавшись, кивнул, и Джэн приказал: – Николас, проводи Селию и Габриэля в сад – побудьте там, мы вас позовем.
Когда дети вышли, Пол спросил:
– Правильно ли я тебя понял – ты полагаешь, что я сделаю твоих сыновей моими наследниками?
– А почему бы нет? – дружелюбно спросил Джэн – он намеревался сохранять этот тон как можно дольше. – Ты же всегда любил моих ребятишек. В свое время ты относился к ним, словно родной дедушка...
– До тех пор, пока ты не забрал их у меня, – заметил Пол.
– Но они воспитывались здесь долгое время. Здесь они рождены, здесь выросли – они не чужаки, как мальчики Беннеттов. Разве не лучше было бы, чтобы усадьба Морлэнд перешла к тому, кто всю жизнь тут прожил?
– Ты воспитал из них еретиков! – Пол употребил самое страшное слово, какое смог сыскать. Джэн и глазом не моргнул.
– Я бы не стал так выражаться, – спокойно продолжат он. – Хотя они и воспитаны в более передовом духе, нежели вы, – они хорошие мальчики. Вы могли бы женить Николаса на Селии – ее влияние на него было бы благотворно...
Нанетта поняла, что все это – часть тщательно продуманного плана.
– А почему не на Маргарет? – спросила она. Маргарет скорчила мину, а Джэн быстро ответил:
– Но, мама, ты разве не видишь, что Николас чересчур молод для Маргарет?
– Благодарю, но выходить за дитя я не собираюсь, – раздраженно сказала Маргарет, взглянув на Нанетту, – не поддержит ли та ее? Досадно было бы наблюдать, как то, что почти уже принадлежало тебе по праву, переходит в руки младшей сестры...
– Маргарет, Селия – какая разница? – раздраженно произнес Пол. – Может быть, твои сыновья и впрямь хорошие мальчики, но они не Морлэнды. И к этому больше нечего добавить. – Он поднялся, чтобы удалиться, и Нанетта вся внутренне сжалась – о, она-то знала, какой удар сейчас обрушится на него! Она бросила на Джэна отчаянный взгляд, но поняла, что теперь его ничто не остановит.
– Отчего же нечего? Мне есть что сказать, – отчетливо заявил Джэн. – Хотя Николас и не носит столь громкого имени, но он Морлэнд по отцу. В его жилах течет кровь Морлэндов!
Повисла давящая тишина. Воздух словно сгустился. Пол, к тому времени уже достигший дверей, остановился, как только заговорил Джэн. Теперь же он медленно оборачивался – и ужасное выражение его лица красноречивее всяких слов сказало Нанетте, что он знал обо всем, знал все эти годы – и все же запрещал себе думать об этом...
– И кто же этот папаша-Морлэнд, отец твоих отпрысков?
– Ты это знаешь. – Джэн понял все сам.– Ты ведь знаешь это, не так ли? Я брат Джона – его старший брат, первенец твоей жены. А мой отец...
– Нет, Джэн! – раздался отчаянный вопль Нанетты – Джэн, пораженный, обернулся к ней. – Нет, медвежонок, – уже спокойно и властно сказала она. – Довольно. – Ибо она знала, знала как никто другой, что эту тему трогать не следует – она запретна, запретна навсегда... Пол смотрел то на нее, то на Джэна, медленно поворачивая голову, все с тем же ужасным выражением лица.
– Так ты это знаешь? Ты знаешь, кто совершил это злодеяние? Во имя Бога, – вдруг крикнул он, – неужели об этом знают все, кроме меня?
– Я ничего не знаю, – раздраженно воскликнула Маргарет. – Я вообще не понимаю, о чем вы тут говорите. – Но на нее никто и внимания не обратил.
– Я сожалею... – сказал Джэн Нанетте. – Я не понимал...
– Ты не подумал, – зло ответила Нанетта.
– О, Боже Праведный! – вспыхнула вдруг Мэри. – Какая теперь-то разница! Она давным-давно мертва, она в могиле!
Пол уставился на нее, не веря своим глазам и ушам – до сих пор никто не смел причинить ему такую боль.
– Она права, – чужим голосом выговорил он. – Какая разница! Лучше мне узнать все.
– Пол... – Нанетта протянула к нему руку. Но Пол отшатнулся – хотя их разделяла комната.
– Нет, позволь ему говорить. Продолжай, Джэн Чэпем. Кто был твоим отцом?
Нанетта видела, что Джэн не хочет продолжать. Но тут вмешалась Мэри, сокрушая последние барьеры стыдливости и приличия:
– Его отцом был побочный сын вашего дедушки, сводный брат вашего отца! Теперь вы знаете все. Он – Морлэнд, и по матери, и по отцу. Вы это понимаете? Мой Николас – правнук Великого Пола Морлэнда из усадьбы Морлэнд – как и ваши дети.
Она с торжеством обвела глазами присутствующих. Джэн глядел в пол, Маргарет казалась озадаченной, а Пол с яростью взирал на молодую женщину. В тишине раздался голос Нанетты:
– И я воспитала эту бессердечную, жестокую и алчную женщину? О, Мэри, если бы тебя сейчас видела твоя мать! Она рыдала бы! – Мэри залилась краской от злобы и растерянности.
– Да, вы правы. – Это все, что смогла она выговорить. Пол постепенно приходил в себя после этого сокрушительного удара, от которого раскололся мир...
– Забирайте детей и отправляйтесь домой, – почти шепотом сказал он. – Нынче же вечером я напишу Джону в Нортумберленд. Он пришлет мне своего сына.
После вечерней молитвы в часовне Нанетта, возвращаясь к себе, встретила Пола, поджидавшего ее возле лестницы. Одри, повинуясь госпоже, поднялась наверх одна – а Нанетта и Пол остались наедине, впервые за целый день. Нанетта ждала, чтобы он заговорил первым.
– Ты знала всегда, кто был его отцом. Ты сказала ему – а не мне!
– Я бы ничего ему не открыла, если бы они с Мэри сами обо всем не догадались.
– А она знала? – Он, конечно же, имел в виду Елизавету. Нанетта отрицательно покачала головой.
– Ни одна душа ни о чем не знала, кроме меня. А она... она даже не видела его лица.
– Но ты защищала его все эти годы! – с горечью прошептал Пол. Нанетта молчала. Полу не нужно было знать всех подробностей этой истории и роли, которую она в ней сыграла... На лице Пола выражение горечи сменилось тихой грустью: – Тебе не следовало скрывать ребенка. А что обо всем этом думала Елизавета?
– Я сказала ей, что младенец умер.
– О Боже Всемогущий, если бы так оно и было! Или хотя бы он ни о чем не догадывался! Зачем ты это сделала?
– Знаю, что была неправа. Но я любила его. Он не должен отвечать за грех отца. Он хороший человек, Пол, – и не хочет ничего тебя лишить. Он и вправду думает, что если его сын станет наследником, то это будет лучшим выходом. И – кто знает – может, так оно и есть...
Лицо Пола скривилось:
– И наследником станет человек, в жилах которого течет кровь того проклятого негодяя, который надругался над Елизаветой? Как можешь ты даже думать об этом?
– Дети ни в чем не виноваты, – повторила Нанетта.
– Может быть, и нет – но на них навеки клеймо греха! – Пол отвернулся и вышел.
Было пронзительно-ясное осеннее утро, сверкающее всеми красками уходящего лета – но в воздухе уже не было пьянящего аромата... Джон стоял на вершине утеса, с восхищением глядя на красоту осенних лесов, а Китра у его ног с надеждой нюхал воздух. Старый пес уже сильно поседел – и немудрено, ведь ему уже минуло тринадцать лет. Порой он с трудом поднимался на ноги по утрам. И тем не менее по-прежнему оставался королем окрестных собак – весь в шрамах, свидетельствующих о былых подвигах и мудрости. Сколько его детей и внуков бегали вокруг костров – Джон и при желании не смог бы сосчитать... Не унюхав ничего примечательного, Китра ткнулся мордой в ладонь Джона – хозяин погладил большую голову пса, почесал за ушами и повернулся к Мэри.
– Странно, что умирание может быть столь прекрасно... – сказала она. Он понял ее – как и всегда: ведь годы, проведенные вместе, когда они жили, спали, сражались и охотились бок о бок, радовались и печалились об одном и том же, сделали их единым существом. Люди не могли быть ближе друг другу, чем эти двое... Джон втайне изумлялся тому, что первое очарование любви ничуть не потускнело, а близостью они не пресытились. Всякий раз это происходило словно впервые, а час, проведенный без Мэри, был потерянным для Джона. Сейчас Мэри верхом на Хаулете находилась рядом – она держала поводья Юпитера, поджидая Джона. Он вдруг вспомнил, как впервые увидел ее – она сидела вот так же, вытянувшись в струночку, на могучем коне, силуэт ее четко выделялся на фоне неба – между ее бровей была такая же задумчивая складка... Он всегда называл ее Князьком – сейчас она выглядела ничуть не старше: возраст был не властен над ее красотой. Точеные черты, чистые серо-зеленые раскосые глаза, золотистые переливы смеха, царственная осанка, делающая ее похожей на статую богини, изваянной из мрамора, – все оставалось прежним. На нежной золотистой от загара щеке виднелся тонкий светлый шрам от того самого копья, и еще один, совсем свежий, на самом виске, куда угодил камушек, вылетевший из-под копыт скакавшего галопом впереди коня во время бешеной скачки... Вот и все перемены, произошедшие в ней за эти годы.
...Хотя не совсем так – были еще и невидимые глазу перемены, творившиеся в ее душе: они озадачивали и беспокоили Джона. В том, что с ней не произошло ничего, что следовало бы скрывать, Джон был совершенно уверен. Но все эти недомолвки, беспричинные приступы тоски, порой охватывающие ее, – когда он заботливо спрашивал о причине, она усилием воли стряхивала наваждение и заговаривала о другом... А иногда он просыпался среди ночи – и видел, как она молится, преклонив колени, у самого ложа. В таких случаях он никогда не прерывал ее, даже не давал ей почувствовать, что пробудился – а она сама ни разу ни словом не обмолвилась об этом, как, впрочем и о свечах, что возжигала она в крохотной каменной часовне под торфяной крышей перед статуей Пресвятой Девы... Он ничем не мог это объяснить – ну разве что она просила Богоматерь даровать ей еще одно дитя. Но почему бы ей с ним об этом не поговорить? Нет, он решительно ничего не понимал – он знал только, что глубоко в ее сердце поселилась печаль, и пока она хочет хранить ее в тайне, он не потревожит ее, не подаст виду, что ему об этом известно...
Мэри задумчиво проговорила:
– Знаешь, наверное, Господь дарит нам всю эту красу, чтобы хоть чем-то утешить в преддверии лютой зимы. Это как всепожирающее пламя, оставляющее после себя только пепел...
Некоторое время они молча любовались переливами багрянца и золота, пока молодая собака по имени Кай не зевнула громко и протяжно и не зачесалась, прервав задумчивость хозяев. Моуди давно не было в живых – она погибла при родах: щенки оказались чересчур велики для ее хрупкого тельца. Кай же была одной из многочисленных дочерей Китры – отважная, но чересчур молодая, горячая и неопытная.
– Ну как, поедем, папа? – спросил Томас. Он поджидал родителей с плохо скрываемым нетерпением и только рад был вмешательству Кай. – Лошади уже застоялись. – Чтобы представить убедительное доказательство, мальчик толкнул Сокола в бок ногой, а когда жеребец беспокойно затанцевал, резко натянул поводья.
– Да, конечно. – Джон принял поводья из рук Мэри и вскочил в седло. Они поехали вниз к водопаду Гирди, обогнули холм и углубились в лес. За ними безмолвно следовали охотники, держа на поводках собак. Томас ехал рядом с родителями, чуть не дрожа от возбуждения. Его впервые взяли на настоящую, серьезную охоту – на крупного кабана – и мальчик, осознавая всю торжественность момента и громадную ответственность, гордо выпрямился в седле, а между его бровей образовалась складочка, делающая его еще более похожим на мать. В одиннадцать лет он был уже очень высок и силен, мог управиться с любым конем – сейчас он ехал верхом на крупном светло-сером мерине по имени Сокол, родственнике Хаулета. А конь этот был вовсе не детской игрушкой... В руках мальчик держал копье, древко его, как и положено, упиралось в носок сапога. У него была та же упругая стать, что и у Мэри. Джон то и дело оглядывался на них, ехавших бок о бок – и всякий раз сердце его замирало от любви и нежности. Мальчик все время откидывал со лба легкую прядь светлых волос, а в его раскосых серых глазах горели решимость и отвага...
Они собирались поохотиться на крупного кабана, который время от времени совершал набеги на посевы окрестных крестьян и производил другие разрушения в деревнях. Те, кто его видел, в один голос называли чудовищем – но даже если у страха глаза велики, то все равно необходимо избавиться от зверя.
Охотники подъехали к тому месту, где кабана видели в последний раз, и спустили собак. Китра, естественно, первым обнаружил лежбище – трава примята и повсюду виднелись следы копыт. Понюхав землю, он ощетинился и утробно зарычал, а за ним и вся свора. Мэри взяла Кай на поводок – собака «не доросла» еще до серьезных дел. Китра побежал впереди, а за ним последовали стремянные, готовые в любой момент спустить собак.
След вывел их к самому водопаду Гирди – там они и увидели кабана. По команде Мэри слуги спустили собак, а Джон, Томас и верховые слуги поскакали вслед за хозяйкой. Пешие охотники бросились следом. Кабан, завидев погоню, повернулся и побежал. Бежал он быстро, но короткие ноги диких свиней не приспособлены для длительного бега – поэтому он, ища укрытия, устремился в чащу. Там охотники не могли уже двигаться быстро, собаки уткнулись носами в землю и вновь пошли по следу скрывшегося зверя. Порой охотникам приходилось спешиваться и вести лошадей под уздцы в густом лесу, и вскоре пешие загонщики нагнали их.
Наконец, кабан залег в густом кустарнике, а собаки бегали с громким лаем и рычанием вокруг – острый запах кабана сводил их с ума, но не настолько, чтобы они ринулись навстречу верной гибели.
– Здесь мы его и прикончим, – сказала Мэри. – Мы раскинем сеть вон там, на другой стороне, и погоним его сюда, прямо на нас – тут есть место, чтобы развернуться. – Было бы сущим безумием оказаться один на один с разъяренным кабаном и при этом не иметь места для охотничьего маневра. Слуги распаковали толстую сеть, притороченную к седлу одной из лошадей, и принялись разворачивать ее вокруг кустарника, крепко-накрепко вбивая колья в землю и между камнями, чтобы она устояла, когда животное выскочит из засады. Томас и двое слуг отвели лошадей подальше от опасного места, а Джон и Мэри осматривали наконечники своих копий и расставляли вокруг сети слуг с обнаженными охотничьими ножами. Когда Томас подошел к родителям, Мэри подала ему поводок Кай и приказала мальчику отойти подальше.
– Но, мама... – начал протестовать Томас, сочтя это бесчестьем. Мэри сурово сдвинула брови, и мальчик умолк.
– Томас, взберись вон на ту скалу – да возьми с собой Кай – и внимательно гляди сверху. Крикни, когда кабан побежит. Не бойся, это вовсе не стыдно. Ты еще не настолько силен, чтобы удержать кабана на копье – дело ведь только в этом.
Томас угрюмо подчинился. Он взобрался на утес, а Джон, проводив его взглядом, взглянул вверх – туда, где на фоне неба отчетливо вырисовывались ветви деревьев и огромная, голая и серая вершина... Почему сжалось его сердце? Однако не время для воспоминаний и размышлений – Мэри уже приказала отвести собак подальше, и Джон, уперев древко охотничьего копья в землю, приготовился к схватке. Глаза его устремились на кустарник, откуда должен был появиться зверь.
В кустах было шумно – трещали сучья и оглушительно лаяли псы. Да, кабан побежит именно сюда – потычется в сети, а потом найдет единственный выход. Мэри была вся словно натянутая тетива. Огромные псы рычали и задыхались, удерживаемые за ошейники ловчими – лишь Китра, прижавшийся к колену хозяина, молча дрожал от возбуждения.
Тут послышался треск ломаемых сучьев, и одновременно с предупреждающим криком Томаса кабан ринулся прямо на них. Он летел быстрее стрелы, словно валун, пущенный из гигантской пращи – он и впрямь был очень велик, и не зря назвали его «чудовищем» – на темной морде сверкали огромные белоснежные клыки. За ним след в след неслась свора, подгоняя его – но, увидев людей и огромных рычащих псов, он резко затормозил: маленькие налитые кровью глазки искали убежища. Затем он вновь ринулся вперед. Мешкал он не долее секунды, но это сбило Джона с толку. Копье просвистело в воздухе, но рука дрогнула – и острие вонзилось в плечо кабана. Древко с хрустом переломилось о землю. Кабан взревел, поскользнувшись на мягкой земле – и ринулся прямо на Джона.
Он слышал отчаянный крик Мэри, увидел, как Китра кинулся зверю наперерез, и отступил, но, оступившись, упал. Мгновение он чувствовал запах смерти. Мимо просвистело копье Мэри, но не достигло цели и вонзилось в землю – и тут раздался визг: Китра взлетел в воздух, отброшенный белыми клыками. И не успело тело собаки достичь земли, как обезумевший кабан ринулся в образовавшийся проход и исчез в чаще...
– Ты не ранен? – выдохнула взволнованная Мэри.
– Все в порядке, я просто подвернул ногу, – ответил он. Поднявшись на ноги, он наклонился над Китрой. Старый пес лежал на боку, тяжело дыша: его брюхо было распорото сверху донизу, и поблескивающие внутренности вывалились на землю. Увидев хозяина, пес попытался приподнять голову, виновато виляя хвостом. Джон гладил огромную голову, а Китра лизал ему руки.
– Старый мой дружище... – прошептал Джон. Мэри подошла сзади – по ее дыханию Джон чувствовал, как она опечалена.
– Безнадежен.
Джон кивнул, не в силах вымолвить ни слова – Китра горестно взвизгнул и устремил на хозяина молящие глаза. Мэри молча протянула Джону кинжал – он принял его, но рука словно не слушалась...
– Дружище мой... – он приподнял с земли седую голову пса, натянув кожу на горле. – Ты был великим охотником. Хороший пес. Хорошая собака... – Хвост Китры вновь застучал по земле, а Джон, не отводя взгляда от карих собачьих глаз, взмахнул кинжалом... Китра умер мгновенно, без единого звука – Джон склонился над ним, гладя седую, покрытую шрамами голову и удивительно мягкое, бархатистое местечко между глазами... Китра так долго был с ним – он не мог, просто не мог сразу его покинуть, даже мертвого... Но уже подходили слуги с новостями о кабане.
– У него в теле наконечник вашего копья – наверняка он недалеко ушел. А другой крикнул:
– Да он вон там, в тех кустах, возле реки. Мы можем снова его выгнать. Он ранен – и истечет кровью, если мы оставим его...
Тем временем со скалы спустился Томас – Кай тянула его вперед. Джон непроизвольно заслонил от сына бездыханное тело Китры – когда-то мальчик учился ходить, держась за хвост терпеливого пса... Но, к счастью, мысли Томаса всецело были поглощены охотой, и он ничего вокруг не замечал.
– Я видел его, папа, – со скалы. Он там, вон за теми кустиками – там груда валунов, и он залег между ними...
– Мы подойдем с другой стороны, – сказала Мэри, передала мужу свое копье и взяла новое из рук слуги. Они обогнули кустарник и оказались неожиданно возле самой воды – кто мог подумать, что река так близко...
– Нельзя, чтобы у нас за спиной была река, – предупредила Мэри. – Надо обойти... – И в это самое мгновение прямо на них вылетел подранок.
Это произошло так быстро, что даже непонятно было, что случилось. Джон был застигнут врасплох – он стоял, уперев древко копья в землю, и думал без особого страха, что это конец, – он не успел бы изготовиться для удара... И тут вперед выпрыгнула Мэри, взяв копье наизготовку для близкого боя. Она видела беспомощность Джона, видела и ложбинку на шее кабана, ничем в этот момент не защищенную – и занесла руку для удара, но животное, привлеченное ярким цветом ее шапочки, изменило траекторию движения и ринулось прямо на нее. Все произошло в единый миг – страшные клыки вонзились ей в пах, но копье глубоко вошло прямо между передних ног зверя. Они покатились по земле, сплетясь в один борющийся клубок. Ноздри Мэри уловили острый запах зверя, кожу ее обожгла горячая кровь животного, она ощутила острую боль, разрывавшую на части ее тело... Земля и небо покачнулись, опрокидываясь – перед ее глазами мелькнула и черная стоячая вода, и голая серая вершина «Старика»... В мозгу у нее пронеслась стремительная последняя мысль: «Так вот почему это место так страшило меня... Ведь это – место моей смерти». И все заволокло тьмой.
...Она лежала, прижавшись щекой к прохладному мху. Кабана оттащили – из его тела торчало по меньшей мере полдюжины ножей, два копья и еще один обломок. Джон склонился над Мэри, опередив слуг, – он отстранил всех, как охотник отгоняет собак от поверженного оленя. Она была еще жива, но глаза ее уже ничего не видели, блуждая за гранью земного бытия. Шапочка упала с головы, и чудесные волосы цвета лунного диска, мягкие и перепутанные, рассыпались по залитой кровью земле. Джон откинул пряди с ее лица и говорил, говорил что-то не умолкая, сам не понимая, что говорит... Пальцы ее шевелились, хватаясь за травинки и мох – когда Джон взял ее руку, пальцы судорожно сжали его ладонь. Он видел, что она не узнает его, но рада, что не одна в этот страшный час, не одинока перед лицом надвигающейся смерти.
– Ты не должна была... – повторял он снова и снова. – Я мог бы ударить и отступить... Ты не должна была... – За его спиной всхлипывал от ужаса Томас, а неподалеку над телом поверженного кабана рычали псы. Тихо журчал ручей. Кто-то всунул ему в руку смоченный в холодной воде платок, и он нежно стирал кровь с ее лица, ни на что уже не надеясь. Глаза ее вдруг раскрылись очень широко, устремились в небо – губы ее зашевелились беззвучно... Потом тело ее содрогнулось, словно внутри нее что-то переломилось – глаза сразу стали пустыми и прозрачными. Она ушла навсегда.
...Он нес ее домой на руках, словно спящего ребенка – хотя до дома было по меньшей мере мили три. Он не мог выпустить ее из объятий, хотя болела поврежденная лодыжка – и несмотря на то, что мертвый всегда тяжелее живого... Голова ее безжизненно повисла, волосы волочились по земле... Позади шли слуги с собаками, ведя в поводу лошадей. Томас не выпускал из рук поводка Кай, а тело Китры, завернутое в плащ, положили на седло Юпитера...
В селении все были сражены наповал печальной вестью – люди печалились искренне и непритворно, плакали все – ведь госпожа была любима народом. Тело ее три дня пролежало в часовне – а после ее похоронили возле часовни, прикрыв до времени могилу свежим торфом, покуда хозяин не закажет надгробия...
Китру Джон похоронил собственными руками, выбрав место под рябиной у ручья – там он впервые увидал Мэри, там она спустила на него свору собак... Он вырыл глубокую овальную яму и сам опустил туда пса, положив его тяжелую голову на передние лапы – в этой позе он любил лежать у огня... Он в последний раз погладил седую голову, а потом сам засыпал могилу землей, прикрыл аккуратно срезанным дерном, а поверху выложил камнями – для того, чтобы обозначить место и чтобы тут больше никто не вздумал копать. А потом сел на камни и заплакал, обхватив руками колени и уткнувшись в них лицом, покачиваясь взад-вперед. Мэри он не оплакивал – о ней он не проронил ни слезинки: слишком велико было это горе. Он так любил свою мать – а она ушла навеки, он так любил Мэри – а она покинула его...
Влажный ветер, дующий с болот, шевелил его волосы – уже чувствовалось в воздухе дыхание надвигающейся зимы. Джон поднял голову, устремив взор на темные, красновато-синие горы – и ветер осушил слезы на его лице. Она ушла – и он не знал, как прожить без нее даже этот день. А впереди была целая жизнь…






Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Князек - Хэррод-Иглз Синтия


Комментарии к роману "Князек - Хэррод-Иглз Синтия" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100