Читать онлайн Князек, автора - Хэррод-Иглз Синтия, Раздел - Глава 9 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Князек - Хэррод-Иглз Синтия бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.75 (Голосов: 4)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Князек - Хэррод-Иглз Синтия - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Князек - Хэррод-Иглз Синтия - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Хэррод-Иглз Синтия

Князек

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 9

...Но боги правы, нас за наши прегрешения
Казня плодами нашего греха.
«Король Лир». Акт 5, сцена 3
Со смертью Елизаветы умерла и часть души Пола – весь мир словно рушился... Он погружался в воспоминания о тех благословенных временах, когда она была жива, семья крепка и все здоровы и счастливы – подобно Адаму, печалящемуся о навеки потерянном рае...
Дети один за другим покидали его: Джейн не в чем было упрекнуть – ее брак оказался весьма удачен, и несколько раз на неделе она навещала отца. Мэри по-прежнему жила в Дорсете и в следующем году должна была обвенчаться с Даниэлом Беннеттом. Но что же остальные?
...Джон, его гордость, пошел наперекор отцовской воле и покинул отчий дом, оставшись в мрачном Нортумберленде, в надежде заполучить руку Мэри Перси – да полно, удастся ли ему это? А его любимое дитя, радость его сердца, Пол-младший? С тех пор как он просил у отца позволения жениться на кузине Чэрити и получил отказ, он замкнулся в себе и порой по нескольку дней пропадал, напиваясь до бесчувствия в грязных тавернах... Теперь вот Леттис, милашка, глупышка Леттис, столь успешно делавшая придворную карьеру, стала жертвой бесстыдной похоти неотесанного шотландского барона – и Пол вынужден был дать согласие на их брак.
Хотя в определенном смысле это была вовсе не плохая партия – Гамильтон богат, знатен и крепко стоит на ногах... Но ведь он чужак, к тому же протестант – да и то, что все решилось без его участия, бесило Пола.
– Какие у меня были планы относительно Леттис! – говорил он Нанетте во время ее последнего посещения. – И в них вовсе не входило, чтобы девочка со столь блестящим будущим прозябала в варварском замке! Чего она там наберется? Ей придется оставить королевскую службу. И вот еще что: было стыдно испрашивать позволения у королевы на брак, который фактически уже заключен! Если бы не твое вмешательство...
Нанетта воздела руки:
– Но я же ничего не сделала! Королева совсем не возражала. После того, как женился лорд Дарнли, ей нет никакого дела до того, что происходит с фрейлинами!
– А это и того хуже... – проговорил Пол угрюмо. – Если королеве безразлично, это значит...
– Ну-ну, не думай о девочке очень уж дурно! – возразила Нанетта. – Уверена, в том, что произошло, не ее вина. Леди Сомс шепнула мне, что Гамильтон множество раз осведомлялся о Леттис и ее семье задолго до того, как все случилось. Похоже, он вначале все прикинул, хорошенько рассчитал – и только затем стал действовать. У бедняжки Леттис не было выбора...
– Не было выбора... – Пола шокировали эти слова, и печаль овладела им с новой силой. – О, тетя Нэн, теперь она для нас потеряна! Замужем за протестантом, подумать только! Она потеряна для нас, и душа ее погибла!
– Кто знает... – протянула Нанетта. – Наше дело – молиться за нее, просить Господа, чтобы он дал ей силы не изменить вере отцов. Гамильтон может и разрешить ей держаться старой веры – с условием, что она будет делать это тайно...
– Но их дети...
– Поживем – увидим. Не исключено, что она будет иметь на них большое влияние...
Но безутешный Пол продолжал оплакивать ее, словно умершую – хотя сдержанно и спокойно согласился на ее брак с Гамильтоном и дал за ней прекрасное приданое. А под Рождество 1565 года семью постиг самый тяжелый удар. Пол-младший, возвращаясь в седле из города пьяным до бесчувствия, упал с лошади и всю ночь пролежал в снегу – нашли его лишь утром. Его здоровье было уже сильно подорвано пьянством, и любимейший сын Пола, проболев воспалением легких всего два дня, умер.
Пол из последних сил пытался противостоять обрушившемуся на него несчастью – он ведь все еще оставался хозяином усадьбы Морлэнд и нес груз обязанностей, от которых никто не мог его освободить. Он потух и сгорбился... Но ведь в доме были еще двое младших мальчиков – Вильям, которому исполнилось двенадцать, и восьмилетний Артур. И словно не беспокоясь о том, что дом станет еще более угрюмым, Пол начал подыскивать место при дворе для Вильяма: необходимо было вернуть королевскую милость – а кто может тронуть сердце государыни, если не Вильям, этот юный ангел?
И вот, в феврале 1566 года, Вильям отбыл ко двору – Нанетта клятвенно обещала приглядывать за ним. Пол уговорил Джозефа Баттса прислать в усадьбу Морлэнд единственного сына, десятилетнего Уолтера, чтобы маленькому Артуру было не так скучно. А затем ему удалось заполучить в усадьбу двух младших дочерей Самсона Баттса – шестилетнюю Маргарет и двухлетнюю малышку Селию, поклявшись обеспечить им будущее и выдать замуж за достойных людей.
В январе 1566 года у Джэна и Мэри родился сын, окрещенный Николасом, – и как только мать и дитя достаточно окрепли, чтобы осилить дорогу, они прибыли в усадьбу Морлэнд. Потом они стали частенько наведывался туда, и Джэн как бы случайно заговаривал о своем желании, чтобы его сын и наследник, выйдя из пеленок, жил и воспитывался в усадьбе Морлэнд. Ни он, ни Мэри и словом не обмолвились о том, что так поступить советовала им в своем письме Нанетта... Она отписала также Джейн и Иезекии, и, когда установилась хорошая погода, они стали бывать в усадьбе Морлэнд даже чаще, чем у себя дома. Пол понемногу оживал. Люди сновали туда-сюда, в доме вновь зазвенели детские голоса – жизнь возвращалась в усадьбу Морлэнд. А потом пришло известие, что Леттис забеременела…
Хотя жизнь ее была нелегка и уж тем более не безоблачна, Леттис не покидало чувство, что все с ней происшедшее – большая удача. Она стала леди Гамильтон, хозяйкой Бирни-Касл в Стерлингшире и усадьбы Гамильтон в Аберледи, что в нескольких милях от Эдинбурга. Она поочередно жила то в одной усадьбе, то в другой, следуя за мужем. Но что было лучше всего – она освободилась от своих обязанностей при дворе Марии Шотландской, и лишь изредка показывалась там – когда Гамильтону необходимо было присутствие жены на каком-нибудь балу или приеме. Ужасы, преследовавшие бедняжку в Холируце и Стерлинг-Касле, остались за дверью, которую охранял могучий Гамильтон. Ей нечего и некого было бояться – кроме него самого, волка, с которым она жила под одной крышей...
Натура этого волка, казалось, вся была соткана из противоречий – чем дольше Леттис жила с ним, тем меньше она его понимала. Что влекло его к ней? Ее красота? Ее приданое? Похоже было, что ни то и ни другое... Он принудил ее отказаться от веры отцов, что глубоко ее печалило. Но она не осмеливалась идти наперекор мужу, лишь втихомолку перебирала четки, шепча католические молитвы – да и то, когда его не было дома, и только оставшись одна в комнате, и лишь в темноте: она не доверяла слугам, кроме разве что Кэт...
Леттис неожиданно стала мачехой двух маленьких девчушек – Джин и Лесли, дочерей двух прежних жен Роба Гамильтона. Никто и словечком не обмолвился о том, что же произошло с их матерями, но она хорошенько запомнила слова леди Сомс, будто бы Гамильтон жестоко расправился с ее предшественницей... Оба дома хранили следы присутствия обеих женщин: брошенные на подоконнике пяльцы, книжка с пометками на полях в углу – но о них никто никогда не говорил, а расспрашивать она не смела. Со своими падчерицами она общалась лишь изредка. Девочки воспитывались в отдельных покоях, и общение Леттис с ними было сугубо формальным – гувернантки иногда приводили их к ней. Она пыталась быть дружелюбной, но они лишь глядели на нее угрюмо и испуганно, и называли ее не иначе как «мадам»... Но это лишь когда Роба не было дома. Под бдительным оком отца они словно теряли от ужаса дар речи...
В его присутствии у Леттис начинала кружиться голова от страха – и сладкого безумия... На людях он относился к ней с преувеличенной почтительностью, в которой, впрочем, крылась насмешка. Все, что бы он ни говорил, было двусмысленно – и чем тяжелее становилось Леттис выносить его двойственность, тем с большим наслаждением Гамильтон мучил ее. Дома он почти не обращал на нее внимания, предоставляя ей заниматься обычными женскими делами, но – в этом Леттис была уверена – слуги постоянно шпионили за ней. И лишь в спальне он, будто очнувшись, замечал, что она существует – но там его поведение озадачивало Леттис ничуть не меньше. Иногда он удостаивал жену беседой – рассказывал ей о придворных новостях, разговаривал с ней о политике и делах, словно с другом-мужчиной. А порой больно насмехался над ней, оскорблял, называя «безмозглой папистской шлюхой»... Но кончалось все неизменно в постели.
Леттис в глубине сердца была твердо убеждена, что происходящее между ними грязно и грешно, и что Гамильтон проделывал все это с ней, чтобы шокировать ее. Но истинным потрясением для нее стали собственные чувства – его ласки дарили ей острейшее наслаждение. А Роб, казалось, получал удовольствие, сокрушая барьеры, воздвигнутые ее гордостью и воспитанием, и возбуждая ее страсть. Он шаг за шагом вводил ее в мир чувственных наслаждений, знакомый ему с младых ногтей. С каждым новым открытием любовь и ненависть Леттис к мужу возрастали – усиливалось и ее внутреннее сопротивление, хотя внешне она выглядела покорной.
Тем временем ситуация при дворе все более обострялась: Леттис всем сердцем сочувствовала королеве, осознавшей, наконец, какому злодею и ничтожеству она отдала свою руку и корону. Ее преданный волк, Босуэлл, отважно защищал ее – в августе 1565 года он отбил первую вооруженную атаку Морэя и отбросил его за границу в Ньюкастл. Королева возвратилась в Эдинбург, поручив своему волку защиту границы – а в декабре было объявлено, что государыня понесла. Младенец, которого она носила под сердцем, с полным правом мог быть наследником и шотландского, и английского престолов. Но к тому времени королеве уже не удавалось скрывать ненависти и презрения к мужу и своей очевидной симпатии к Дэвиду Риццио – и вот однажды пьяный король заявил, что итальянец и есть настоящий отец ребенка.
Босуэлл и тут сделал все, что мог, чтобы защитить королеву от несправедливых нападок, но в феврале он обвенчался с Бонни Джин Гордон, и как раз в то время как отважный волк наслаждался медовым месяцем, король учинил пьяную расправу. Он ворвался в апартаменты королевы, закрывшейся там с Дэви, скрутил ей руки за спиной и заставил смотреть, как его вооруженный до зубов приятель Рутвен буквально разорвал в клочки маленького певца. Королева была на шестом месяце беременности...
Гамильтон поначалу скрывал это от Леттис – ведь она тоже была беременна, зачав в январе, – ей нездоровилось: мучила тошнота и головные боли. К тому времени, когда она кое-как оправилась, много воды утекло. Мортон и Дуглас держали королеву под домашним арестом и дожидались лишь прибытия Морэя с войском. Гамильтон сообщил Леттис, что именно Морэй все и подстроил. Но запереть волка в клетку было не в его власти – Босуэлл собрал войско и спустя неделю двинулся к Эдинбургу, чтобы освободить королеву и Дарнли. Он разбил мятежников в пух и прах. Дарнли угодил в опалу, предводители были повешены – но королева, не в силах пролить родственную кровь, простила брата.
Все это Гамильтон рассказал, а Леттис со вниманием выслушала, теряясь в догадках, на чьей же стороне ее муж. Похоже было, что он не принял ничью сторону – хотя Леттис знала, что он всегда был дружен с Морэем. Ответом на ее обеспокоенный взгляд была все та же хищная белозубая ухмылка...
– Выбрось все это из головы, дорогуша, – ведь ты носишь моего сына! Да, и королева – интересно, кого она произведет на свет? Она, похоже, сильна телом и духом, и выкидыша у нее не будет. В силе этой женщины есть что-то неестественное. Если у нее родится мальчик, он станет королем, а она будет как бы уже не в счет...
– И тогда вы... – начала было Леттис, и – прикусила язык.
– Босуэлл – настоящий бандит и старый вояка, но ни он, ни королева, ни этот ее вонючий недоносок-муж, ни все они вместе взятые не смогут сойти за короля. Мы же подождем подходящего случая и послужим королю... Но и тебя, лапочка, я не оставлю без внимания – ты должна родить мне много детей...
В этот момент словно пелена спала с ее глаз – она впервые так ясно поняла мужа... Поняла она также и нечто куда более важное – что она не ошиблась в выборе своего волка. Она никогда не переставала его бояться, сознавая, что жизнь ее всецело в его руках. Но он мудрый хищник, и если она будет продолжать ему угождать, то будет с ним и тогда, когда взойдет его звезда... И кто бы ни взял верх в борьбе за власть, Роб Гамильтон будет в фаворе.
В сентябре Леттис произвела на свет своего первенца, сына – роды были тяжелыми, но все муки затмила радость. Это был крошечный сморщенный младенец с желтоватой, словно печеное яблочко, кожей и клочком черных волос на темечке. Леттис была потрясена, когда Роб решительно потребовал, чтобы она сама кормила дитя грудью. Но молока у нее не было, поэтому пришлось взять в дом кормилицу – и гроза миновала. Роб восхищался сыном и стал относиться к Леттис с куда большим почтением, чем прежде. Младенца окрестили Гамилом.
Королева Шотландии тоже разрешилась от бремени сыном, которого назвала в честь отца – Джеймсом. Он родился в июне, и сразу же после его рождения пополз слушок, что королева и волк, оберегающий границы, – любовники... Король все еще был в опале, лишен права лицезреть королеву – и, заключенный в Стерлинг-Касле, предавался пьяным оргиям. Он мучился сифилисом, который подхватил уже давно, – и ему многое прощалось... Гамильтон полагал, что королева и Босуэлл поощряют его, в надежде, что распутная и пьяная жизнь скоро сведет короля в могилу, и они беспрепятственно поженятся. Леттис, разнежившаяся и упоенная новым отношением к ней мужа, слышала его слова словно бы издалека...
В декабре принц Джеймс был окрещен в Стерлинг-Касле – церемония поражала пышностью и обилием гостей, среди которых присутствовали зарубежные, в том числе и английские, послы. Леттис и Роб присутствовали на церемонии – и тут Леттис впервые увидела, что приключилось за это время с Дарнли, прелестным безбородым мальчиком Дарнли... Он выглядел вдвое старше своих лет, совершенно испитой и полубезумный от сифилиса и пьянства. Пораженная Леттис поняла, что долго он не протянет. Но по возвращении из Стерлинга в Аберледи ее тревога уступила место новой, куда более сильной – захворал малыш. Роб и Леттис безотлучно находились при малыше, неусыпно ухаживая за ним, но тщетно. За неделю до Рождества ребенок умер на руках отца…
Две лошади – белая и гнедая – поднялись по узкой горной тропинке на высокое плато. Всадники остановили коней и замерли, глядя на север, где простирались дикие земли. Стоял чудесный майский день, небо было голубое, чистое, дул свежий ветерок. В каждой укромной лощине пробивались к солнцу храбрые горные цветы – нежные дикие розочки и колокольчики, двухцветная льнянка, розовый медвяный вереск, дикая богородицына трава и пурпурный шалфей, а вокруг жужжали пчелы, борясь с порывами теплого влажного ветра... Ниже по склону буйно разрослись золотые ракитник и утесник, а еще ниже простиралась лиственная роща, вся в нежно-зеленом кружеве первой листвы.
Пятилетний Китра, крупный пес с необыкновенно мощной шеей, словно гордившийся своей зрелой силой, стоял на краю обрыва и будто тоже любовался открывающимся отсюда великолепием, насторожив острые уши – а небольшая коричневая сучка-полукровка Моуди, которую Мэри Перси подобрала на ферме, елозила носом в траве, выискивая насекомых. Долгое время всадники молчали. Потом Хаулет стал нетерпеливо переступать стройными ногами и мягкими губами потянулся к траве. Блестящие побрякушки на его сбруе весело звякнули.
– Пустим их немного попастись, – предложила Мэри Перси, легко соскальзывая на землю. Джон тоже спешился, и они уселись рядышком на теплый камень, отпустив лошадей полакомиться.
– Шотландия... – помолчав, произнес Джон. – Кто знает, где она кончается и где начинается Англия? Мы с чего-то решили, что там... – он кивнул в сторону мрачных гор – кончается одна страна и начинается другая. Как будто можно провести границу между двумя стволами, растущими от общего корня. Один шаг – и вот уже чужая страна, полная врагов...
Мэри пожала плечами.
– Это звучит глупо и банально. Но они действительно чужаки. Они враги. Их стада щиплют ту же траву, что и наши, нам светит одно солнце – но их сердца мертвы для истинной Веры и христианских добродетелей...
Джон улыбнулся:
– Но ведь даже истинно верующие могут грешить. Что скажешь о королеве Марии?
Князек тут же разгневался – глаза метнули золотые молнии.
– Она здесь ни при чем! Я не верю... не могу поверить, что она к этому причастна! Это все Босуэлл!
– Протестант Босуэлл... – снова улыбнулся Джон, радуясь, что достиг цели.
– Ты так красива, когда сердишься...
Ох, теперь она разозлилась уже по-иному – и всерьез! Она резко отвернулась: – Ты не должен говорить со мной так!
– Ты мой капитан, а я – твой верный солдат, – послушно согласился Джон. – Но ты ведь уже не можешь обходиться без меня – и лучше тебе признаться в этом честно. – И, увидев, как эти слова расстроили ее, быстро сменил тему: – А правда странно, сколь схожи истории двух королев – Елизаветы и Марии? У Елизаветы – эта загадочная кончина Эми Дадли: до сих пор поговаривают, что она приложила руку к ее убийству, чтобы пожениться со своим любовником. Теперь эта темная история с мужем королевы Марии – он убит при таинственных обстоятельствах, а она похищена своим любовником – и они вступают в брак...
– Но по протестантскому обряду! Это не брак!
– Разница лишь в том, что королева Елизавета так и не вышла за своего конюшего, а вот Мария...
– Это ничего не доказывает, – упрямо возразила Мэри. – Ни одна душа не сомневается в том, что именно Босуэлл взорвал жилище короля, но невозможно доказать, что она была посвящена в его планы...
– Но...
– Что «но»?
– Я сомневаюсь. Не думаю, что это дело рук Босуэлла. Ты же помнишь, король не погиб при взрыве, а был удавлен. Это ведь шито белыми нитками – нет, Босуэлл далеко не такой глупец. Я считаю, что это все подстроил Морэй, чтобы уронить престиж королевы. А жилище короля было взорвано для того, чтобы все об этом узнали, чтобы невозможно было оставить это в тайне. Нет, если бы Босуэлл убил короля, он сделал бы это куда более хитроумно и чисто. Кстати, это вообще глупо – он и сам бы вскорости умер...
Мэри со вниманием его выслушала:
– А почему ты тогда считаешь, что королева виновна? В чем?
– Не в убийстве. Ее бегство с Босуэллом было трусливым и вообще дурацким. Если уж ей так невтерпеж было выскочить за него, ей следовало бы сделать это открыто и честно. То, что она сделала вид, будто была похищена против воли, повредило ее репутации – выставило ее в глазах всех как трусливую и малодушную женщину. Это подобно пятну на королевской мантии! Хотя... она всего лишь женщина. Это я избалован обществом отважных и честных женщин, доблесть которых выше всяких похвал.
– Не надо, пожалуйста! Не надо... – быстро остановила его Мэри. Джон про себя улыбнулся. Когда-то она сказала бы эти же слова повелительно, резко, будто выговаривая слуге. Теперь же она произнесла это тихо, растерянно – так бывает, когда вслух говорят «нет», а сердцем – «да»... Он протянул к ней руку, но она отпрянула.
– Мэри, сколько еще мне ждать? – спросил он напрямик. – Сколько лет я должен прослужить тебе? Ты ведь сама знаешь, что уже не можешь без меня. Твои люди давно считают меня своим королем – точно так же, как тебя – своей королевой...
Ах, как неудачно он подобрал слова! Ее лицо снова стало холодным и резким, она вскочила:
– Еще одна новоявленная королева Мария! Но эта не будет столь глупа, чтобы сделать мужа королем! Поехали! Нам пора. У нас впереди долгий путь...
Да, у нас впереди еще долгий путь, подумал Джон. Молча он взялся за поводья Юпитера, сел в седло и поехал вслед за Мэри вниз по горной крутой тропке к ручью и роще. Вскоре девушка овладела собой вполне и дружелюбно, словно пытаясь загладить неловкость, спросила:
– Кажется, ты недавно получил весточку от сестры? – Джон кивнул. – Что она пишет? Есть интересные вести?
– Она пишет очень осторожно – ну, ты понимаешь... Она боится мужа, не знает толком, на чьей он стороне, хотя его частенько видят в обществе Мортона, приближенного Морэя... Если она о чем-нибудь невзначай проговорится, это может быть для нее смертельно опасно. По крайней мере, я понял это из ее осторожных намеков.
– Думаешь, муж может убить ее? – спросила удивленная Мэри. Всю свою жизнь она командовала над мужчинами и никогда никого из них не боялась.
– Нет, только не сейчас – ведь она снова в положении. Но две его прежние жены мертвы, и он – жестокий человек...
Мэри бросила на него взгляд, который был красноречивее всяких слов: видишь, что бывает с женщинами, имевшими глупость выйти замуж? Джон печально улыбнулся и, держа поводья одной рукой, другую протянул к Мэри вверх ладонью:
– На кого может подняться эта рука? – Мэри почувствовала, что губы ее непроизвольно складываются в улыбку, и, желая скрыть столь постыдную слабость, вонзила шпоры в бока Хаулета и пустила коня в галоп. Тропинка была крутая и каменистая, и вскоре их спуск превратился в безумную, захватывающую дух скачку – опасность кружила им головы, пьянила и манила... Взволнованные собаки с оглушительным лаем кинулись вслед, спеша к ручью, бегущему по каменистому ложу. Хаулет был лучшим из коней, а Мэри – лучшей наездницей, и не было сомнений, что победит она. У подножья крутого откоса они натянули поводья, задыхаясь и смеясь, с разгоревшимися щеками – и поехали дальше словно добрые друзья.
Они пересекли поток там, где к берегу ручья вплотную примыкала серая скала и где обвал образовал естественную плотину, по которой кони вполне могли пройти. Копыта осторожно ступали по скользким камням, похрапывая при виде белых пенных бурунов. Здесь по обе стороны ручья росли рябины, ветви которых смыкались над водой. Ниже плотины образовалась маленькая, но глубокая заводь, ее гладь отражала небо и ветви деревьев. На берегу заводи была мшистая лужайка, сразу за ней начинались густые лесные заросли. Место было спокойное и тихое – единственным звуком, нарушающим тишину, было полусонное бормотание ручья. В подобных местах уйма насекомых должна летать над водой, множество ящериц и змей должны были греться на теплых камнях, в небе должны были кружиться грациозные бабочки и лесные птицы... Но почему-то их здесь не было – только тень от скалы, только молчаливая чаща, только зеркальная гладь воды...
Взглянув прямо перед собой, в некотором отдалении Джон заметил обрыв, с которого Мэри углядела тогда разбойников и откуда напала на них. Он перевел взгляд на девушку, поджидавшую его, – на левой щеке остался тонкий красноватый шрам – памятка о том дне. Теперь он стал бледнее... А, может быть, у нее на сердце есть незримые шрамы? Может быть, они еще кровоточат... Она смотрела на него невидящими глазами: ее словно томили смутные предчувствия грядущего горя и страшных бедствий... Поравнявшись с ней, Джон спросил:
– Что такое, Мэри? Что с тобой? Ты выглядишь испуганной...
Она подняла на него глаза, собралась возразить ему – и вдруг передумала. Глаза ее были точь-в-точь как у испуганной лани.
– Это то самое место... Ничего особенного, но вот...
– Я уже однажды видел такое выражение на твоем лице – на этом самом месте. Ты была там, на той серой скале. Помнишь?
Она подняла глаза на утес:
– Эта скала называется «Старик». А это место – «Стоячая Вода». Люди поговаривают, будто это колдовское место, что в этой водной глади можно увидеть грядущее... Это, конечно, глупости – но здесь так... так тихо. – Ее серые глаза расширились от страха, отчего она казалась совсем юной. Чудесную светлую прядь, выбившуюся из-под шапочки, не шевелил ветер – здесь и вправду словно все замерло. Она казалась четырнадцатилетним подростком. Впервые она выглядела нежной и слабой, словно лань, затравленная мастифами.
– Мне это место снится ночами... – она с трудом выговаривала слова.
– Что тебе снится? – нежно спросил Джон.
– Не знаю. Утром, когда я просыпаюсь, я забываю все – помню только это место и... такую грусть и тоску, словно всему конец... И...
Она смолкла. Джону мучительно хотелось заключить ее в объятия, сказать, что отныне и навсегда он – ее защитник, что он сможет противостоять всему темному и злому, что бы ей ни грозило, что он защитит ее покровом своей любви... Но еще не пришло время – он чувствовал все оттенки ее чувств и настроений, как свои собственные. ...В следующее мгновение она уже поднималась вверх по ущелью.
Поднявшись по склону, они направились вдоль ручья сквозь заросли, а собаки сновали вокруг, принюхиваясь к земле. Мэри вновь повеселела, ее головка опять горделиво вскинулась, она взглянула на Джона как всегда повелительно:
– Далеко ли отсюда до того места, где, как ты говоришь, рысь устроила свое гнездо? Я знаю этот лес с самого детства – и никогда не встречала тут рыси.
– Мы уже почти приехали. – Джон с облегчением перевел дух. – Уж коли ты затащила меня в такую глушь, то, может быть, я поеду впереди?
Он и сам замечал, как сильно переменился за годы, проведенные здесь – но, казалось, впервые осознал всю глубину этих перемен, словно взглянул на себя со стороны. Между высоким нежным мальчиком, одетым в простой костюм из грубой шерсти, ведущим жизнь простого лендлорда – и сильным зрелым мужем, в любую секунду готовым вступить в бой, но все еще нежным в душе, некоронованным королем этих мест, была пропасть. Здешний народ признал его – в отличие от Мэри... Именно к нему, равно как и к Черному Виллу шли они со своими тяжбами, скорбями и особенно с недугами. Джон не утратил способности исцелять и унимать боль – пожалуй, именно это, более чем его очевидная доблесть, расположило к нему суровых нортумберлендцев.
И вот он, сильный и возмужавший, едет по невидимой тропинке, ведомый почти незаметными глазу приметами – вот ветка необычной формы, вот камень с причудливым пятном лишайника, вот изогнутое дерево... Его глаза, уши и мысль начеку – он чутко ловит каждый звук лесной чащи, и его невозможно застать врасплох... Они уже приближались к тому самому месту, он подал знак Мэри остановиться и подозвал собак.
– Нам лучше спешиться, – сказал он тихо. Они привязали коней к сухому дереву и взяли собак на поводок. Мэри подошла к нему и встала чуть позади, подчиняясь ему как старшему, словно дисциплинированный воин – и снова сердце Джона екнуло: да, она необыкновенная! Полюбит она его когда-нибудь или нет? Но одно он знал твердо: он никогда не отдаст сердце другой – ведь ей нет равных!
Ступая осторожно, как кошки, подкрадывающиеся к добыче, они сошли с тропинки и углубились в чащу, ведя собак, – оба они были опытными охотниками. Ни одна сухая ветка не переломилась под ногой, ни разу не хрустнул сухой папоротник... Они достигли поляны и опустились на мягкий мох, чтобы оглядеться.
Поляна оказалась невелика, с одной стороны ее поднималась вверх серая скала. У подножья росла трава и кусты, в одном месте растительность была смята и вытоптана – словно какой-то крупный зверь постоянно прыгал вниз из небольшой норы, видневшейся в скале. В воздухе стоял странный запах – Китра сглотнул слюну и тихонько заскулил. Джон успокоил пса и взглянул на Мэри. Она сидела, поджав ноги, совершенно неподвижная в своей коричневой куртке, сапогах и шапочке – почти невидимая на фоне зарослей. Брови ее, такие же светлые, как и волосы, чуть сдвинулись над большими и чистыми глазами, ноздри трепетали, втягивая незнакомые запахи, губы сжались... Джон ощутил вдруг острейший приступ желания – но усилием воли овладел собой...
Какое-то время они сидели неподвижно – пока не заметили белку, стремительно сбежавшую по стволу. Зверек чуть помешкал около корней мощного дерева, затем, вильнув пушистым рыжим хвостом, побежал к дуплу. Все было тихо и спокойно.
– Пойдем, – сказала Мэри. – Здесь никого нет. Пойдем, посмотрим поближе.
Они со всеми предосторожностями пересекли поляну, через каждые несколько шагов останавливаясь и прислушиваясь – но ни один звук не нарушал тишины. Собаки вели себя тихо, хотя были настороже. Они добрались до скалы, и, прежде чем Джон успел остановить ее, Мэри легко вспрыгнула на скалистый уступ, чтобы заглянуть в глубокую и довольно широкую трещину. Некоторое время она смотрела внутрь, а потом, очарованная, обернулась к Джону.
– Спускайся! – сдавленно прошептал Джон. – Не глупи!
– Ты был прав! – сказала она, не обращая внимания на его волнение. – Здесь и вправду логово – и два котенка! – она снова взглянула в нору и насупилась: – По-моему, один мертвый. Один шевелится и глядит на меня, Джон! Но другой... ой, он рычит! Какие крошечные зубки – словно иголочки для вышивания! Думаю...
Но собаки вдруг ощетинились. Китра грозно зарычал.
– Мэри, вниз – быстро! – крикнул Джон. Она обернулась, повинуясь его властному приказу, но не успела она спустить одну ногу, как вдруг, откуда-то из-за спины Джона выскочила крупная рысь. Словно золотистая молния, она одним прыжком пересекла поляну, взвилась в воздух и опустилась на спину Мэри.
Спасла девушку шапочка. Задние лапы рыси вцепились в кожу куртки, а передние лапы и клыки вонзились в шапочку, которая тотчас слетела с головы – и кошка потеряла равновесие. Обе они упали на землю, Мэри ударилась плечом и бедром и покатилась по траве. В следующее мгновение рысь снова прыгнула ей на спину. Обе собаки рванулись вперед с грозным рычанием и лаем – это отвлекло кошку от жертвы. Джон привел сюда Мэри только чтобы поглядеть на место – он вовсе не собирался убивать рысь. Но теперь выбора не было. Рысь кинулась на собак, Мэри схватилась за рукоять кинжала, но Джон уже извлек нож, намереваясь вонзить его в самое сердце зверя.
Руку Джона обожгла боль – он с удивлением смотрел на глубокую кровоточащую рану и на распоротый рукав, набухший от крови. Моуди завизжала от боли и, поджав хвост, отскочила. Теперь рысь осталась один на один с Китрой – Мэри, у которой хватило здравого смысла повернуться к рыси спиной, наименее уязвимой для внезапного нападения, поспешно отползала прочь. А в Китре словно закипела кровь его предков-волков – он почуял запах заклятого врага. Выглядел пес устрашающе. Он был крупнее и тяжелее рыси, но рысь оказалась проворней. Вмешательство пса все же позволило Мэри отступить на безопасное расстояние. Китра прыгнул – навстречу ему кинулся рычащий, когтистый и зубастый клубок меха, быстрый как молния. В следующее мгновение дикая кошка стояла уже на скале возле логова, ощерившись, обнажив клыки и шипя от ярости – а Китра лежал на земле, все еще грозно рыча, но с глубокой раной на голове, сочащейся алой кровью.
Это был шанс – и Джон воспользовался им.
– Беги! – приказал он Мэри. – Быстрее!
Она повиновалась, схватив за ошейник прихрамывающую Моуди, и бросилась в чащу. Джон позвал Китру – пес попятился от скалы, он схватил его за ошейник, рванул на себя, и они оба спаслись бегством. Кошка не преследовала их, сочтя более уместным остаться рядом с детенышами – но яростно шипела им вслед...
Лошади пританцовывали на месте, вскидывая головами и округлив от страха глаза – но, благодарение Богу, не оборвали поводьев. Джон и Мэри, ни слова не говоря, спешно отвязали коней, вскочили в седла и взяли с места в карьер. Мэри все еще прижимала к себе небольшую и легкую Моуди, а Китра бежал следом. Когда шипение рыси смолкло вдали, они остановили взмыленных лошадей и спешились, чтобы осмотреть раны друг друга.
Больше всех досталось храбрецу Китре – он даже хозяину не позволил к себе прикоснуться, и Джон в конце концов оставил пса в покое.
– Он вылечится сам, незачем ему помогать, – сказал он, и Китра, поняв, что досаждать ему никто не намерен, отбежал в сторону, прилег и попытался вылизать пораненные плечи – но тщетно. И тут Моуди, прихрамывая, подошла к нему, легла рядышком – какое-то время собаки рычали друг на друга, но потом принялись дружелюбно зализывать друг другу раны.
Люди делали почти то же самое. Рысь лишь слегка оцарапала Мэри – главный удар мощных когтей пришелся на кожаную куртку – однако ее шея и плечи были в крови. Из разодранной руки Джона обильно текла кровь, а в одном месте обнажились мышцы. Мэри молча скинула куртку, подняла сорочку, оторвала от подола полоску и принялась плотно бинтовать рану.
– Вот так, – сказала она наконец. – Это все, что я пока могу сделать. Когда мы приедем домой, я забинтую все как следует. Эта повязка лишь остановит кровь. – Она подняла на него глаза, в которых появился странный блеск: – Джон... – она колебалась, – Прости... Это я во всем виновата – я не послушалась тебя. Я была неправа....
Мэри смотрела на него прямо и честно – и он понял, чего ей стоило попросить прощения. Шапочку она потеряла на поляне, и серебристые волосы упали на спину, мягкие, словно у ребенка. Под разодранной сорочкой отчетливо видны были нежные юные груди, вздымавшиеся от частого дыхания. А в ямочке у основания тонкой шеи, под кожей, нетронутой солнцем, билась жилка... Она была так близко, рука ее все еще лежала на его забинтованном предплечье. Джон взглянул ей в лицо и поймал чуть вопросительный и настороженный взгляд – она готова была оказать сопротивление в любую секунду.
Всю жизнь Мэри верховодила мужчинами и никого из них не боялась. Теперь же она боялась его – он хотел заставить ее сдаться, и если он добьется своего, то ее гордость будет навеки сломлена. А без гордости жизнь для нее теряла смысл – так уж она была воспитана. Джон вдруг вспомнил того самого жеребца, которого укрощали они с Джэном – трагедия животного заключалась в том, что он никак не мог понять, чего от него хотят. Но мы люди, подумал он – и наделены даром речи. Он сможет объяснить ей все!
– Мэри... – начал он. Ноздри ее затрепетали – но в глубине глаз блеснула золотая и теплая искорка. – Мэри, ты ничего не потеряешь. Ты останешься свободной. Ты лишь приобретешь – меня. Я буду верно служить тебе, оберегать тебя, почитать... Если все произойдет по твоей воле – это не будет твоим поражением...
Поняла ли она? Лицо ее было так близко, губы дрогнули и приоткрылись, она часто задышала, словно смертельно раненная... Джон потерял голову – обнял ее, зарывшись лицом в ее волшебные волосы, целуя в щеку, в шею... Она вытянулась в струночку, тонкая и хрупкая в его могучих объятиях – он чувствовал, как она дрожит. И вдруг она обвила его руками – неловко и неумело, и ее маленькие груди прижались к его груди так, что он ощутил твердость сосков сквозь тонкую ткань сорочки. Любовь и желание возгорелись одновременно, и были теперь неделимы и едины...
Джон чуть отклонил голову назад, чтобы поцеловать ее – и остановился, увидев, что она все еще в смятении и борется с собой.
– Что? – прошептал он. – Скажи, Мэри. Скажи мне!
Ее губы беззвучно шевелились – и вдруг она произнесла упавшим голосом:
– Я люблю тебя.
Он подхватил ее на руки – она не сопротивлялась, была мягка, словно больное дитя... Но в следующую секунду она прильнула к нему всем телом – он положил ее на мягкий мох у подножья дуба-исполина и склонился над ней. Прежде чем припасть губами к ее рту, он прошептал:
– Это ничего не переменит, Мэри. Ты, как прежде, и король, и королева...
На ее лице было написано страдание и покорность – но и желание, страстное желание...
– Все равно... – проговорила она. – Я тебя люблю.
Джон поцеловал ее – и тела их словно охватило пламя. Они были подобны двум саламандрам, сгорающим и возрождающимся в пучине огня. Оба они умерли – и на свет родилось новое существо...
Потом они долгое время лежали неподвижно, словно растворившись в тишине, став частью самой природы. Они ни о чем не думали, ничего не чувствовали – их сердца бились в унисон с пульсом земли. Но не бывает приобретения без потери, как не бывает счастья без тени грусти – они молчали, словно боясь это обнаружить... Просто тихо лежали, обнявшись – а неподалеку Китра и Моуди в тени деревьев все вылизывали друг другу раны…




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Князек - Хэррод-Иглз Синтия


Комментарии к роману "Князек - Хэррод-Иглз Синтия" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100