Читать онлайн Длинная тень, автора - Хэррод-Иглз Синтия, Раздел - Глава 1 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Длинная тень - Хэррод-Иглз Синтия бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 10 (Голосов: 1)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Длинная тень - Хэррод-Иглз Синтия - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Длинная тень - Хэррод-Иглз Синтия - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Хэррод-Иглз Синтия

Длинная тень

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 1

Баллинкри-хаус, ветхий, старомодный дом, стоящий на узкой и грязной Кинг-стрит напротив дворца Уайтхолл, стал в сентябре 1670 года сценой блестящего собрания: Аннунсиата Морлэнд, княгиня Доваджер из Чельмсфорда, давала прием по случаю крещения ее новорожденного младенца.
Обстоятельства, предшествующие рождению ребенка, складывались трагически. Будущая мать, будучи на сносях, совершила путешествие из Йоркшира в Лондон. Дитя появилось на свет преждевременно, хилое и слабое. Однако все обошлось, и вот сегодня давался званый обед. Все жаждали получить приглашение на этот прием: близкая дружба княгини с главными членами королевской семьи служила достаточным основанием для отсутствия отказов, кроме того, она славилась гостеприимством, а это был первый прием не только в сезоне, но и после снятия траура в королевской семье: в мае трагически погибла принцесса Генриетта Орлеанская, младшая сестра короля, – и прием впервые за долгое время давал всем возможность продемонстрировать цвета и стиль нового сезона.
Проливные дожди позднего августа превратили Кинг-стрит в сплошное месиво из черной грязи, в которой вязли ноги, но, несмотря на это, около дома собралась огромная толпа, желающая видеть прибывающих гостей. Некоторые пришли затемно.
Даже после того, как главные гости прошли в дом, толпа не рассасывалась, хотя смотреть уже было не на что, кроме цветочных гирлянд, украшающих дом, да швейцара в черно-белой ливрее дома Морлэндов, но король и герцог Йорка находились внутри и могли появиться у окна; кроме того, было известно, что с наступлением темноты состоится фейерверк; а еще в такие дни к дверям дома всегда выносили куски недоеденного мяса, и именно по этой причине многие были с корзинками.
Большой зал на первом этаже был светлой и просторной комнатой, декорированной в современном стиле панелями из зеленого и золотого шелка и украшенной чудесными сокровищами, которые любовно собирал первый муж хозяйки, граф Хьюго Баллинкри. Все это было прекрасным обрамлением для Аннунсиаты Морлэнд, которая считалась одной из самых красивых женщин страны, хотя ей было уже двадцать пять лет и она родила шестерых детей. Высокая и стройная, с копной черных волос и темными глазами, как у всех Стюартов, она была в центре внимания, поскольку запросто болтала и шутила с королем. Сегодня она была одета в платье из изумрудного шелка с глубоким декольте, с рукавами, открытыми спереди и украшенными бриллиантами, подчеркивающими белизну тафты внутренних рукавов. Волосы были украшены жемчугами, а шея – изумрудным ожерельем – реликвией дома Морлэндов, известной под названием «королевских изумрудов», так как история гласила, что это ожерелье было даром короля Генриха королеве Кэтрин Парр, а затем подарено ею своей подруге Нанетте Морлэнд. После недавних родов графиня выглядела немного бледной и усталой, но это было почти незаметно из-за живости ее лица.
– А где мой новый крестник? – спросил король, улыбаясь и глядя на графиню сверху вниз. – Неужели он не появится на вечере, устроенном в его честь?
– Попозже, сэр, когда все гости будут в сборе, – ответила Аннунсиата. – Если бы не такая громкая музыка, вы наверняка бы услышали, как он выражает в детской свое нетерпение.
Король засмеялся.
– Рожденный играть ведущие роли, этот молодой человек нанес мне утром такой удар, что подбородок болит до сих пор.
Крещение происходило в королевской часовне Уайтхолла при покровительстве короля, королевы, герцога Йоркского, принца Руперта и лорда Кравена. Король наклонился ближе к Аннунсиате и тихонько прошептал:
– Конечно, его появление на свет – нечто из ряда вон выходящее, не так ли? Дорогая, что заставило вас так рисковать здоровьем, если не сказать жизнью, отправляясь в Лондон в экипаже по таким плохим дорогам? Думаю, ваш муж очень недоволен.
Аннунсиата кивнула, соглашаясь:
– Но, сэр, я так разволновалась, узнав, что двор уже вернулся, и не могла оставаться там долее. И вот я появилась в свете, а ребенок появился на свет. Не сердитесь на меня, сэр, ведь вы не хотели бы пропустить этот прием, не так ли?
Король громко рассмеялся, и окружающие напрягли слух, чтобы уловить, чем же графиня смогла так развеселить его.
– Я не могу слишком долго на вас сердиться, – произнес он и взял ее за руку, добавив: – Но, если серьезно, то вы должны беречь себя. Я потерял слишком много близких людей, чтобы рисковать вами.
Глаза Аннунсиаты наполнились слезами:
– Нам всем недостает ее высочества, сэр, но, конечно, вам больше всех.
Аннунсиата была подругой и наперсницей принцессы Генриетты и провела много времени с ней и королем, когда весной была в Англии. Король кивнул.
– Да, теперь остался только Джеми. – Король бросил взгляд в сторону своего брата, который стоял неподалеку, беседуя с третьим мужем Аннунсиаты, Ральфом Морлэндом. – И, честно говоря, моя дорогая, он одновременно и радует, и беспокоит меня.
Аннунсиата посмотрела на принца и сказала:
– Надеюсь, это не касается его здоровья.
Герцог Йоркский вряд ли вспомнил бы хоть один день, когда испытывал недомогание. Король грустно улыбнулся.
– Меня беспокоит не его физическое состояние, а состояние его разума. Вы же знаете, что я опять не сумел убедить парламент принять политику терпимости?
– Я, конечно, слышала, что они возобновили действие Акта о протестантских собраниях, – мягко произнесла Аннунсиата. – Естественно, поскольку это касается лично меня.
Король кивнул:
– Здесь, в Уайтхолле, вы в полной безопасности. Пока мы исповедуем католицизм осмотрительно, страна может позволить нам эту маленькую игрушку. Но не вне этих стен. – Король потряс головой. – В народе так велика неуместная ненависть и беспричинная злость, а Джеймс, боюсь, не знаком с осторожностью, и скрывать свою религию считает ниже собственного достоинства.
– Говорят, сэр, – Аннунсиата грустно улыбнулась, – что все новообращенные – фанатики. Но, сэр, мой муж полагает, что пора собирать новый парламент. Может быть, он утвердит то, что не может утвердить существующий?
Король отрицательно покачал головой.
– Боюсь, что нет. Судя по настроению народа, симпатии нового парламента станут еще более протестантскими и явно будут мешать католицизму. Нет, я должен убедить тех, кто работает сейчас, и продолжать ненавязчиво давить на них, будто капля, долбящая камень. Но вы, моя дорогая, будете ли беречь себя, когда вернетесь домой? Протестантские собрания...
– Не беспокойтесь, – тихо сказала Аннунсиата, – В Йоркшире я буду в полной безопасности. Север гораздо более терпим, чем Юг, а англиканские службы почти не отличаются от католических месс. Кроме того, в нашем мирке Ральф является законодателем для всех.
– Они некоторое время помолчали, а затем Аннунсиата сменила тему. – Скажите пожалуйста, сэр, как дела у королевы? Я очень сожалею, что она неважно себя чувствует и что сейчас ее нет с нами. Утром на службе она показалась мне немного простуженной.
Ральф Морлэнд, стоящий неподалеку, лишь вполуха слушал герцога Йоркского, хотя у него был приятный и мелодичный голос, а разговор о кораблях, который они вели, был ему интересен, как никакой другой. Взгляд Ральфа постоянно был прикован к очаровательной фигуре Аннунсиаты, и ее живость и привлекательность доставляли ему столько же радости, сколько и муки. Он женился на ней четыре года назад, и, казалось, наконец-то достиг своей гавани. Его жизнь состояла из сплошных контрастов: война наложила печальную тень на детство, лишив отца и матери и, в довершении всего, той, что была дороже матери, – Мэри-Эстер Морлэнд, вырастившей его; ранняя юность принесла ему счастье: он стал хозяином Морлэнда, женился и полюбил свою первую жену Мэри Моубрей из пограничных земель, которая была предназначена ему католической церковью.
Ральф был обычным человеком с простыми желаниями. Удобный дом, любящая жена, большая семья, здоровые ребятишки, уважение равных и немного радости от простых удовольствий: хорошей охоты, музыки, веселых шуток, – чего еще желать. Одно время ему казалось, что все это у него есть. Аннунсиата тогда была еще девочкой, и Ральф, будучи старше ее на пятнадцать лет, наблюдал за ней с нескрываемым восхищением и однажды спас от худшей из бед, в которые она нередко попадала в силу своей нетерпеливости.
Но счастье было недолговечным. Он понял, что жена несчастлива с ним; затем пережил ужас ее болезни и смерти, и наконец, словно в наказание за безоблачную жизнь, судьба забрала всех его детей, одного за другим. Ему казалось, что он бесцельно бродит в потемках, оплакивая близких и забытый Богом.
Потом вернулась домой Аннунсиата – прекрасная, желанная, пышущая здоровьем, дитя Фортуны, в отблесках триумфа своего пребывания в Лондоне, искрящаяся жизнью, несмотря на то, что ей тоже был знаком вкус потерь. Ральф понял, что любил ее всю жизнь, и она, что самое странное и чудесное, призналась, что тоже любит его. Он женился на ней, восхищенный и ошеломленный, как Эндимон, похищенный божественной Дианой, и уверенный в том, что наконец его жизнь попала в свое русло. Теперь у него было все.
Однако Ральф не мог не сознавать, что Аннунсиата становится все более беспокойной, и полагал, что это из-за детей: она трижды рожала ему сыновей и трижды горечь утраты постигала ее. Маленькие Ральф, Эдуард и Чарльз – все они жили не более нескольких недель; в прошлом году она снова зачала, и Ральф умолял ее быть очень осмотрительной, тихо сидеть дома и не перевозбуждаться. Аннунсиата же с самого первого дня беременности поступала наперекор его советам, будто подставляя себя под очередной удар судьбы. Последней причудой была эта поездка в Лондон ко двору, как только она узнала, что король вернулся из Виндзора. Ральф спорил и сопротивлялся до последнего, но она лишь смеялась странным диким смехом и единственное, что ему оставалось, – сопровождать ее, чтобы суметь предотвратить худшие из последствий, если, не дай Бог, что случится.
Иногда он думал, что жена просто не представляет, насколько опасно путешествие под проливными августовскими дождями в экипаже, порой застревающем в грязи до самых колес, что заставляло лошадей беспрерывно ржать и дергать его при нескончаемых попытках вытянуть из грязи. Как она могла на такое пойти? Аннунсиата была одной из лучших наездниц графства и провела в экипаже едва ли десять часов за всю жизнь. Во время поездки он неоднократно видел, как жена закусывает губы, сжимает зубы, зеленеет и отворачивается от него, чтобы не выдать, насколько для нее неудачна ситуация. Много раз по вечерам он добывал горячую воду, купал ее, как ребенка, а затем, дрожащую и безмолвную, укладывал в постель, прикладывая горячие кирпичи к стопам. И было маленьким чудом, что она смогла заняться делами, как только они приехали в Баллинкри-хаус. Другим же чудом было то, что ребенок, хоть и родившийся до срока, выглядел крепким и здоровым.
Сейчас Аннунсиата казалась очень живой и счастливой, болтая с королем, не выказывая и тени смущения или женской стыдливости, будто это она была его младшим братом, а не тот женоподобный субъект, с которым приходилось беседовать Ральфу. Ему все еще было не по себе в таком блестящем окружении наиболее выдающихся и титулованных особ лондонского высшего света. Длинный зал с современной обстановкой и редкими сокровищами был для него не столь подходящим фоном, как солидные темные панели Морлэнда; ему казалось, что он здесь неуместен и остальные гости считают его неотесанной деревенщиной. Ральф чувствовал это по их взглядам, по тому, как они называли его жену графиней, по отрывкам подслушанных разговоров.
И в некотором роде они были правы – он действительно был не у места. Ральф терпеть не мог Лондон с его запахом, искусственным очарованием и ограниченным пространством. Он любил открытые небеса, сладкий и свежий ветер, поля и холмы, и единственной причиной, заставляющей его ежегодно посещать этот город, было нежелание расставаться с Аннунсиатой. Ему хотелось бы, чтобы Йоркшир стал для нее всем. Он знал, что она любит Морлэнд, как и он, что ей необходимо проводить там часть года, чтобы восстановить и обновить силы; но Лондон с его более экзотическими развлечениями был нужен ей не меньше, – и Ральфа печалил тот факт, что жена чувствовала себя здесь настолько же уютно, насколько он – не в своей тарелке.
Внезапно Ральф понял, что герцог задал ему вопрос и ожидает ответа, и почувствовал, насколько он невежлив, игнорируя своего царственного гостя.
– Прошу прощения, ваша светлость, – произнес он в глубоком смущении, – я боюсь, что не совсем уловил...
Если принц Джеймс и был шокирован, на его красивом анемичном лице это никак не отразилось. Он поднял бровь и спокойно сказал:
– Все в порядке, Морлэнд. Здесь так шумно. Должно быть, Господь в своей мудрости имел достаточно вескую причину, чтобы наделить женщин столь пронзительными голосами, но... – он немного расслабился, но тут же собрался вновь. – Я спрашивал, не смогли бы вы с женой завтра отобедать у нас. Герцогиня чувствует себя недостаточно хорошо, чтобы провести с нами весь день, но будет очень рада видеть вас обоих. Тихий обед в кругу семьи, лишь с несколькими гостями... Я пригласил вашего брата.
– Это большая честь для меня, ваша светлость. Большое спасибо, – сказал Ральф, надеясь, что Аннунсиата не приняла приглашения отобедать где-нибудь еще, например, с королем.
Вошел дворецкий, чтобы сообщить о прибытии последнего из именитых гостей.
– Его высочество принц Руперт Рейнский, герцог Кумберленда.
Ральф извинился и поспешил к двери, чтобы присоединиться к Аннунсиате и встретить принца. Аннунсиата сделала глубокий реверанс, Ральф склонил голову, принц вернул им поклон – обмен приветствиями был завершен. Когда он, взяв Аннунсиату за руки, расцеловался с ней, его жесткое лицо смягчилось от улыбки. В обществе было вполне допустимо, что женщина обменивается поцелуями даже с малознакомыми мужчинами, но Ральф почувствовал легкий укол ревности, поскольку все знали, что несколько лет назад их связывала романтическая влюбленность; и хотя Ральф и не верил злоязычным сплетням, будто Аннунсиата – любовница принца, но был же золотой медальон с прядью его волос... Аннунсиата, провожая принца к группе, окружающей короля, взглянула на Ральфа как бы извиняясь. Позволив себе расслабиться, он с легким вздохом направился к леди Арлингтон, которая в силу своего консерватизма всегда бывала на подобных приемах немного отстраненной.
– Прошу прощения за опоздание, – говорил в это время Аннунсиате принц, – но я должен был побывать в адмиралтействе, и там оказалось так много дел, что мне с трудом удалось вырваться.
Аннунсиата улыбнулась, глядя ему в лицо:
– Я убеждена, что только очень важные дела могли заставить вас так задержаться. Отдыхаете ли вы хоть когда-нибудь? Вы доведете себя до болезни.
Принц с нежностью посмотрел на Аннунсиату. Их любовь была глубока, но не высказана и могла быть только такой, поскольку ее окружало слишком много сложных обстоятельств.
– Вы же знаете, что я отдыхаю. И вообще в последнее время я стал очень легкомысленным.
Аннунсиату развеселила мысль, что такой серьезный человек может быть легкомысленным.
– Мой дворецкий сказал, будто я так смеялся в театре, что было слышно на улице.
Графиня расхохоталась. Два года назад, во время пребывания двора в Танбридж-Уэлсе, принц посетил представление, которое ставили для королевы актеры театра герцога Йоркского. В труппе была молоденькая актриса по имени Пэг Хьюджес, и принц Руперт – серьезный, величественный Руперт – буквально без ума влюбился в нее.
Аннунсиата с волнением наблюдала, как он в своей старомодной и царственной манере ухаживает за этой юной женщиной. Он никогда не торопился и лишь через год, прошлым летом, наконец-то определился с миссис Пэг и поселил ее в маленьком симпатичном домике в Хаммерсмите. С тех пор он выглядел настолько счастливым, что Аннунсиата с облегчением заключила: актриса честно выполняет свою часть договора. Теперь Аннунсиата хотела дать понять принцу, что поддерживает его решение, и желала оказать внимание женщине, которую тот столь очевидно любил.
– Говорят, в Хаммерсмите очень славно в это время года, когда листья меняют окраску. Вы должны обязательно пригласить меня туда, чтобы я могла составить собственное мнение.
Он сжал ее руку.
– Вы действительно приедете? Вы просто осчастливите меня, я так боялся попросить вас об этом.
Аннунсиата подумала, что это на него очень похоже. Во всем дворе Чарльза II только принц Руперт постеснялся бы пригласить леди к своей любовнице.
– Я с удовольствием приеду, – подтвердила она, желая убедиться в том, что он правильно ее понял. – Когда? Завтра?
– Завтра не могу, может быть, послезавтра? А может быть, вы приедете пораньше, чтобы провести там весь день? И возьмете с собой детей? Я буду очень рад им.
– Значит, послезавтра. Мы все приедем, – сказала Аннунсиата тихо и быстро, так как король повернулся к ним и они вынуждены были прервать частную беседу.
– А вот и ты, – сердечно сказал король своему кузену. – Я убежден, что ты явился сюда прямо из адмиралтейства, а туда пошел сразу же после крестин. Держу пари, что ты с рассвета маковой росинки во рту не держал.
– Но, сэр... – вежливо начал Руперт.
Стол был накрыт в буфетной, выдержанной во французском стиле, что стало модным для частных вечерних приемов, столь любимых королем. Такой утонченный выход из положения могла найти только Аннунсиата, поскольку в Баллинкри-хаус не было достаточно большого помещения, чтобы усадить всех за один стол. Приглашая гостей к столу, она слышала обрывки негромких разговоров, из которых сделала вывод, что прием не вызвал особых нареканий, и теперь могла позволить себе немного расслабиться. Столы были накрыты с такой изысканной щедростью, что ни у кого не вызывало сомнений ее искреннее стремление угодить всем и каждому; и хотя Аннунсиата и продолжала улыбаться, беседуя с королем по пути в залу, ее настороженный взгляд из-под ресниц пытался охватить все пространство, стараясь уловить забытые или упущенные мелочи.
Дома, в Йоркшире, она любила вникать во все детали быта, отчасти из-за крайней щепетильности, отчасти от того, что это помогало ей скоротать длинные деревенские дни, похожие один на другой, как капли воды. Но в городе Аннунсиата была так занята всевозможными визитами и посетителями, балами, приемами и дружескими вечеринками, выездами на природу, заказами и покупкой модных предметов туалета и украшений, что у нее абсолютно не было времени на домашние хлопоты. После свадьбы с Ральфом она пригласила в Морлэнд свою кузину Элизабет Хобарт в качестве гувернантки к детям Ральфа от первого брака – Мартину и Дэйзи. Обычно в те времена в богатых домах всегда жили бедные родственницы, не имеющие у себя дома шансов удачно выйти замуж и успешно выполнявшие обязанности старшей прислуги, к тому же не требующей оплаты. Аннунсиата понимала, что присутствие в доме кузины – скромной, интеллигентной и симпатичной молодой женщины с тонким вкусом – весьма полезно. Она также считала, что та способна на большее, и поэтому нашла на роль няни-гувернантки скромную молодую вдову ткача по имени Доркас, живущую неподалеку, и начала сама обучать Элизабет премудростям ведения дома, чтобы кузина могла справляться с многочисленными домашними обязанностями, когда Аннунсиата не могла или не хотела этого делать. Обе женщины – и Элизабет, и Доркас – находились под неофициальным, но очень эффективным контролем горничной Аннунсиаты – острой на язык, наблюдательной и сметливой лондонки по имени Джейн Берч, всегда знавшей все и вся, и, как ни странно, абсолютно не забивавшей себе этим голову.
Элизабет, ответственная за столь высокий прием в Баллинкри-хаус, вооруженная до зубов многочисленными инструкциями Аннунсиаты и ее семейными поваренными книгами, передаваемыми из поколения в поколение, под пристальным вниманием Берч, прекрасно понимала, что ей будет за малейший промах, и сумела так организовать всех поваров и слуг, что ни у кого не возникло даже мысли хотя бы в чем-то ее упрекнуть. Чего там только не было: нежнейшая семга-пашот в сладком соусе из фенхеля, щука под каперсовым соусом, изысканная морлэндская ветчина, закопченная по секретному семейному рецепту Аннунсиаты, копченое седло барашка, украшенное сочными цукатами из апельсинов, лобстеры в пикантном соусе, пирог с зайчатиной с маленькими луковичками наверху, вареные яйца и спаржа; паштет из оленины с возбуждающими аппетит пряностями, трубочки из слоеного теста, наполненные фаршем из крабов в белоснежном сливочном соусе, щедро сдобренном корицей и гвоздичным маслом; далее располагались: блюда с целым павлином с хвостом, расправленным веером и привязанным тонкой, почти незаметной проволочкой, и индейка, приготовленная тем же способом. Устрицы в шерри с молотым мускатным орехом были отменны, а о жареных вальдшнепах, заливном из перепелов, куропатках, фаршированных печеными сладкими каштанами, козленке, отваренном в молоке, нежнейших тушеных угрях, особенно любимых королем, и говорить не приходилось. Свежие и засахаренные фрукты, цукаты, «пьяная» клубника в бренди, сладкий творог с мускатным орехом и сливками, щедро украшенный крупной, блестящей черной смородиной, всевозможные виды сладкого французского желе и пудинги, древние рецепты которых Аннунсиата бережно хранила от всех посторонних глаз, кроме доверенного личного шеф-повара. И апофеозом этой вакханалии было поданное на огромном блюде ассорти из мороженого и шербета, для приготовления которого необходимо было заручиться поддержкой самого короля, поскольку его ледник в Сент-Джеймсе был единственным во всей округе. К столу были поданы рейнское и белое сухое вино, специально доставленное из погребов Испании и Канарских островов, а также французское шампанское, в последнее время ставшее очень популярным в лондонском свете.
Стол был отлично сервирован: скатерти ослепительно белы, все тарелки вымыты до блеска, хрусталь сверкал, как бриллианты, цветы и салфетки находились там, где положено, слуги были столь чисты, аккуратны и стояли так стройно, что казались не живыми, а нарисованными. Аннунсиата была удовлетворена. Она нашла взглядом Берч, стоящую поодаль от гостей, и одобрительно кивнула ей, та в свою очередь кивнула Элизабет, прячущейся в укромном уголке. Элизабет с облегчением вздохнула, напряжение спало, и ее колени внезапно подкосились – пришлось опереться о стену, чтобы не упасть.
Аннунсиата с неменьшим облегчением наблюдала, как ее гости подходят к столу, чтобы отойти от него уже с полными тарелками и стаканами, попивая вино, жуя и болтая одновременно. Все сработало, все шло как надо, это был успех. Именно так ей все и виделось, когда она пустилась в это сумасшедшее путешествие в Лондон: появление ребенка на свет в Уайтхолле, отмеченное блистательным приемом. С одной стороны, Аннунсиата презирала фешенебельную толпу с ее пустой болтовней и слепым подражанием моде и подсмеивалась над собой, с другой – была беспокойной, меркантильной, охваченной тихой, затаенной злобой. Баловень фортуны, она трижды выходила замуж за очень уважаемых людей, но все же была незаконнорожденной дочерью эксцентричной матери. В ней жило что-то еще, глубоко запрятанное и тщательно охраняемое. Эта, третья, Аннунсиата готова была победить весь мир в его собственной игре, переплюнуть моду, но только в случае крайней необходимости. Ее переполняли честолюбивые планы в отношении детей. Новый ребенок, если выживет, должен иметь все преимущества высоких связей с самого начала. У него обязательно будет титул – она займется этим буквально в ближайшем будущем, поскольку при таком количестве желающих добиться титула у короля будет неимоверно сложно. На это могли уйти годы...
Она четко осознавала, что играет с огнем, так как не могла не заметить, что король смотрит на нее с робким, лукавым восхищением. Беседуя с ним, Аннунсиата краем глаза видела Ральфа, пытающегося привлечь ее внимание. Милый Ральф! Муж был так хорош в новом наряде из иссиня-черного бархата и серебристого шелка, который она сама с любовью выбирала, – но сейчас она не могла уделить ему ни секунды, поскольку рядом находился король с его восхищением и масса других гостей, которых необходимо развлекать. Она действительно очень радовалась, что муж приехал с ней в город, однако надеялась, что он сумеет найти здесь какое-нибудь занятие и не будет слишком отвлекать ее.
Когда обед был почти закончен, Берч и Доркас поднялись наверх, чтобы приготовить детей, спуститься с ними в большой зал и там ожидать гостей, возвращающихся из столовой. Младенец был оставлен напоследок. Он не спал, но спокойно лежал на руках Берч в своем тяжелом торжественном крестильном наряде; его лицо после утреннего крика было красней вареного рака. По случаю рождения первого ребенка его величество подарил Аннунсиате богато расшитую рубашку, принцесса Генриетта в день вторых родов прислала ей шелковую шаль.
Сейчас Доркас привела детей в залу, приглаживая их и без того гладкие волосы, поправляя невидимые складки на одежде, умоляя стоять спокойно и никуда не убегать. Хьюго и Арабелле – близнецам – было по девять лет. Хьюго, который стал виконтом Баллинкри после смерти отца, когда ему еще не исполнилось и года, знал, что он очень похож на отца во взглядах, и посему вынужден был посвящать много времени своей еще совсем короткой жизни раздумьям над проблемами, с которыми ему приходилось сталкиваться. Он был невысоким, худощавым, смуглым мальчиком с темными вьющимися волосами и голубыми глазами. «Маленький француз», – говорила Берч, когда он бывал особенно шаловлив. Его отец был наполовину ирландцем, наполовину французом, и смуглость Хьюго объяснялась французской кровью. Хьюго понимал, что это не было его преимуществом, хотя знал также, что король смугл потому, что в нем тоже текла французская кровь. Но королю это не ставилось в вину.
Сестра Арабелла была единственным верным другом в его неспокойной жизни. Она была сильнее и выше его, ее белая кожа не отличалась чистотой, копна рыжих непослушных волос не поддавалась расческе, лицо было неулыбчивым и холодным, и, хотя слуги тоже не считали ее красавицей, казалось, девочка не чувствовала их неодобрения и не придавала большого значения наказаниям, а случались они довольно часто. Берч называла ее белкой, дерзкой девчонкой, и хотя это явно было упреком, чуткое ухо Хьюго улавливало в голосе Берч нотки уважения. Арабелла была любимицей бабушки, которая научила их с Хьюго ездить верхом и была беззаветно предана им до самой своей столь нелепой смерти в прошлом году на охоте. Горячая любовь бабушки служила Арабелле защитой от нападок матери. В силу своей независимости девочке удавалось самостоятельно справляться с проблемами и помогать брату снисходительно и любовно.
Единственное, чего Хьюго страстно желал, – быть любимым матерью, но казалось, этого ему не добиться никогда. И, стоя сейчас в роскошном зале, он поглядывал на картину, висевшую над его головой. Хьюго вспоминал, как они с Арабеллой позировали для нее и как их наказывали за то, что они, не выдержав долгого стояния на месте, начинали баловаться. Картина называлась «Турецкий портрет», потому что в центре ее сидела мать в серебристом турецком костюме и в золотом тюрбане с пером. У ног лежали два любимых коричнево-белых спаниеля, Шарлеман и Каспар; по обе стороны от нее стояли Хьюго и Арабелла, а на самом почетном месте, на коленях, сидел их младший брат Джордж, которого Хьюго считал причиной всех своих несчастий.
Джордж был на год младше близнецов, ему исполнилось восемь лет, и Хьюго уставился на портрет только для того, чтобы не видеть подлинника, стоявшего рядом. Джордж был высоким, очаровательным мальчиком, всеобщей игрушкой, любимцем слуг, фаворитом матери. Его кожа была чистой и нежной, черты лица отличались мягкой правильностью, волосы были до того светлые, что, казалось, отливали серебром, а глаза – чистого серого цвета. Улыбка у него была приятной, голос – еще приятней, и пел он, словно ангел. В довершение всех бед, после смерти своего отца Джордж унаследовал титул графа Чельмсфорда II, и, таким образом, согласно домашнему этикету, всегда имел преимущество над Хьюго, бывшим всего лишь виконтом.
Хьюго, который много времени проводил в засаде, подслушивая разговоры, слышал немало разных сплетен о Джордже, по большей части ему непонятных. Он понял только одно: существовала какая-то тайна, связанная с появлением младшего брата на свет; потому что их мать была черноволосой, как и все принцессы Стюарт, а отец Джорджа был маленьким неприметным мужчиной с каштановыми волосами. Джордж не походил ни на одного из родителей, и слуги ужасно удивлялись этому. По мнению Хьюго, Джордж больше всего напоминал их нынешнего отчима Ральфа Морлэнда, но было непонятно, что отсюда следует. Он копил информацию с надеждой, что когда-нибудь она ему пригодится и он займет законное место в сердце матери.
– Когда-нибудь, – все чаще и чаще говорил он Арабелле, – Джордж может стать графом, но я перворожденный. И первым должен быть я. Она должна любить меня больше.
И Арабелла, делившая с ним тяжкую ношу, но не придававшая этому значения, отвечала:
– Ты глупый мальчишка! Пойдем лучше играть со щенками.
И сейчас, с появлением на свет еще одного брата, названного в честь принца Руперта, близкого друга матери и их крестного отца, наверняка возникнут новые проблемы. Но младенец Руперт не имел титула и, на взгляд Хьюго, чрезвычайно безобразен, красен и лыс, так что можно было пока не беспокоиться за свое место. Кроме того, раньше тоже появлялись младенцы – трижды, но они умерли, и Руперт, может быть, тоже проживет недолго. Их сводный брат Мартин потерял таким образом пятерых братьев и стал единственным наследником поместья Морлэндов. Мартин был очень симпатичен Хьюго. Этот тринадцатилетний юноша был невысок, изящен, темноволос, смугл и голубоглаз. Тихий и спокойный, с обаятельной улыбкой, он ценил тонкий юмор. Все любили Мартина, а Хьюго просто им восхищался и очень ценил его мнение, а потому, хоть и никак от него не зависел, всегда вел себя с оглядкой на сводного брата. Мартин замечал это, как и все прочее, – он был очень наблюдательным мальчиком – и слегка удивлялся. Хьюго был ему симпатичен, но не более остальных, с кем приходилось иметь дело, независимо от их положения в обществе. Вся его любовь была отдана младшей сестре Мэри-Маргарет, которую все называли Дейзи. С самого ее рождения он был страстно и беззаветно предан ей. Теперь Дейзи уже исполнилось одиннадцать, и она быстро взрослела. Это была живая и очень симпатичная, высокая, ширококостная блондинка. Мартин уже начинал опасаться, что рано или поздно им придется расстаться. Он делал вид, что не видит ужасной перспективы ее грядущего замужества, надеясь избежать этого каким-нибудь чудесным образом, полагая, что все устроится само собой и они всегда будут рядом, потому что Дейзи была его забавой, его заботой, его протеже, его любовью. Юношу очень беспокоило то, что в последнее время Дейзи все более и более отдалялась от него, как духовно, так и физически. Наставник Мартина, отец Сент-Мор, и родной отец не раз намекали ему на его чувства. Берч же в свойственной ей грубоватой манере просто сказала, что пора оставить Дейзи в покое и обратить внимание на других девушек, на одной из которых он мог бы впоследствии жениться. Но все их речи не достигали цели, потому что для Мартина весь мир был четко поделен на две части: в одной были он и Дейзи, в другой – все остальные.
Наконец двери столовой открылись, и все, под предводительством короля с Аннунсиатой об руку, вошли в залу. Дети, следуя подсказкам Доркас и Берч, сделали наиглубочайшие реверансы и поклоны, а король, обожавший детей, подошел к ним и побеседовал с каждым, после чего с улыбкой взял новорожденного из рук Берч и показал всем присутствующим со словами:
– Вот перед нами юный виновник сегодняшнего торжества. И да благословит его Бог, и пусть он будет радостью и гордостью своих родителей.
Собравшиеся отреагировали шепотом одобрения; почетные гости прошли вперед и с восторгом отметили красоту младенца, и лишь некоторые из них заметили остальных детей. Принц Руперт, как и король, ласково поговорил с каждым из детишек, ведь он был их крестным отцом и они знали и любили его. Потом младенец снова заплакал, и Аннунсиата отправила их в детскую комнату, чтобы продолжить прерванный прием.
Позднее, ночью, когда Аннунсиата и Ральф, наконец-то, остались одни и готовились отойти ко сну, он спросил, довольна ли она приемом.
Аннунсиата, сидя перед зеркалом и расчесывая длинные, густые волосы, улыбнулась своему отражению и сказала:
– По-моему, фейерверк был недурен.
Ральф подошел к жене, взял из ее рук расческу и продолжил медленно расчесывать ее волосы. От этого прикосновения Аннунсиата ослабела, и мысли унеслись куда-то вдаль...
– И это все, что ты хочешь мне сказать? – спросил он с улыбкой. – Что фейерверк был недурен?
– А что еще я должна сказать? – лукаво ответила она.
–Ты принимала здесь самых именитых людей государства: короля, его брата и кузена. А ты взволнована не более, чем если бы это был обыкновенный семейный ужин.
– Они для меня как семья, – просто ответила Аннунсиата, но, встретив его взгляд в зеркале, наконец отвела глаза от своего отражения. – А тебе понравилось?
– Да, но мне больше нравится быть с тобой наедине.
Он наклонился, чтобы поцеловать ее белую шею за маленьким ушком. Аннунсиата от удовольствия вздрогнула.
– Ты был сегодня очень красив в новом костюме.
Ральф обвил руки вокруг шеи жены, все еще удерживая ее взгляд в зеркале; ладони медленно скользнули вниз, к мягкой пышной груди.
– Достаточно красив, чтобы быть любимым тобой?
– Достаточно, даже для этого, – произнесла она. Руки Ральфа достигли ее груди, и она с готовностью ответила на ласку. Он прижался к ее щеке и поцеловал в уголок улыбающихся уст.
– Не пойти ли нам в постель? – прошептал он сдавленно.
Жена продолжала улыбаться, и он сказал:
– Ты выглядишь слишком юной для того, чтобы быть женой и матерью. Ты сейчас не старше той дикой девчонки-всадницы, которая бросилась за мной спасать овец Макторпа.
Аннунсиата повернула к нему лицо, их губы встретились, и Ральф страстно поцеловал ее. Оставаясь с ним наедине, она полностью принадлежала ему, и не было таких сил, которые могли бы разлучить их. Он крепко обнял ее и, прижав изящное девичье тело жены к своей могучей груди, направился к кровати. Улыбаясь призывной улыбкой, Аннунсиата ласкала его грудь.
– Ты хочешь меня? – спросил он.
– Да! – ответила она, но тут же добавила: – Но я не хочу сейчас еще одного ребенка. Мы должны быть осторожны.
Тень омрачила его лицо. Такая предосторожность была естественна для женщины, еще не оправившейся от родов, но он почувствовал себя отстраненным и обеспокоенно вгляделся в ее глаза:
– Ты любишь меня?
– Конечно! – сказала она, но что-то в ее голосе насторожило его.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Длинная тень - Хэррод-Иглз Синтия


Комментарии к роману "Длинная тень - Хэррод-Иглз Синтия" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100