Читать онлайн Длинная тень, автора - Хэррод-Иглз Синтия, Раздел - Глава 20 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Длинная тень - Хэррод-Иглз Синтия бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 10 (Голосов: 1)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Длинная тень - Хэррод-Иглз Синтия - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Длинная тень - Хэррод-Иглз Синтия - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Хэррод-Иглз Синтия

Длинная тень

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 20

В спокойный сырой жаркий сентябрьский день Аннунсиата родила дочь – крошечное создание с массой темных волос и поразительно смуглой кожей. Это случилось восьмого сентября, в день Пресвятой Девы Марии. Взяв ее на руки, Аннунсиата не выразила никаких чувств. Девочка была маленькая и странная, не похожая ни на одного из родителей и напоминала дитя эльфов из старых английских сказок, подаренное ей взамен погибших детей. Истощенная и слабая после такого напряженного дня, Аннунсиата плакала. Слезы упали на головку девочки, и ее унесли. Хлорис пыталась успокоить хозяйку.
– Она будет становиться все красивее и красивее, – утешала она Аннунсиату. – Ведь Всевышний знает, что для нее это тоже был тяжелый труд. Вы устали, отдохните, госпожа.
– Кто се будет кормить? – сквозь слезы спросила Аннунсиата. – Ты уже стара, Хлорис. Я тоже слишком стара, чтобы быть ей матерью. Что с ней станется?
– Успокойтесь, успокойтесь. Все будет хорошо. Вы очень устали. Такой длинный тяжелый год. Мы найдем бедной малютке кормилицу.
За дверями спальни весь дом был погружен в молчание: казалось, что все покинули его. Хлорис тихо ходила по комнате, проверяя, все ли в порядке, заглянула в детскую, где Доркас единолично правила своим небольшим королевством из четырех подданных. Маленький эльф станет пятым. Кроме Джеймса-Маттиаса и Артура, которому недавно исполнилось пять лет и он должен был скоро покинуть детскую, тут был второй сын Каролин, названный Джоном в честь ее брата, и ребенок Дейзи, умершей от родовой горячки. Это было одно из событий, сделавших этот год таким длинным и трудным, и Джон Элисбери прислал свою маленькую дочку Мэри-Селию сюда, в тишину детской Морлэнда, до тех пор, пока она не подрастет или он не женится повторно. Хлорис уже не могла вспомнить, кто первым назвал девочку Клевер, но имя закрепилось, очень шло ей и подходило гораздо больше, чем настоящее, данное при рождении.
Остальной дом опустел: Хьюго умер, Мартин был в ссылке, Арабелла исчезла. О ней никто ничего не слышал с той самой ночи, как она ушла из дома. Аннунсиата неоднократно посылала людей на ее поиски, но ни разу никто не обнаружил ни единого следа. Времена шли неспокойные и вполне можно было предположить самое худшее, но Аннунсиата, хорошо зная свою дочь, считала, что Арабелла просто затерялась где-то за границей, поехав вдогонку за Мартином на другом корабле.
– Она когда-нибудь обязательно найдется, – обычно говорила Аннунсиата. – Вот увидите.
Мартин жил в Ганновере, где о нем заботилась тетка Аннунсиаты, София. А он как мог платил ей за доброту, обучая ее детей английскому языку. Мартин держал связь с домашними через Эдмунда в Сент-Омере, что было надежнее всего в эти смутные времена, так как иезуитов хорошо принимали при английском дворе. Король отказывался простить его, но Аннунсиата намеревалась повторять прошение до тех пор, пока не получит положительного ответа, и тон ее писем к Мартину всегда был оптимистичен. Дома, о чем хорошо знала только Хлорис, се настроение не было таким радужным, она с трудом пережила этот ужасный год, отсылая людей из дома, намеренно усугубляя свое одиночество: Карелли отправила в Европу, в большое путешествие с отцом Сент-Мором, а Мориса, как и планировала, в Лейпцигский университет учиться у маэстро Пецеля. Она убедила Каролин, как только та родила, поехать навестить брата и заодно восстановить здоровье. По мнению Хлорис, ее хозяйка надеялась на то, что симпатичная глупенькая Каролин скоро снова выйдет замуж и никогда не вернется назад. Все выглядело так, будто Аннунсиата хотела остаться совсем одна.
Тайна ее беременности долго обсуждалась слугами и всем обществом Йорка. Но даже если бы кто-нибудь имел настолько больное воображение, чтобы догадаться, он никогда не осмелился бы высказать свою догадку вслух. Однако благочестивая часть высшего света Йорка перестала присылать ей приглашения, остальные, больше жаждущие популярности, нежели благочестия, продолжали приглашать ее, но получали отказы. Аннунсиата никуда не выходила и лишь иногда покидала дом, чтобы прогуляться по саду. Исключение составляли ее поездки в Лондон к королю, за прощением для Мартина. Чем больше округлялся живот, тем разительнее она становилась похожа на призрак, безмолвно слоняющийся по пустому огромному дому. Когда уехал отец Сент-Мор, службы в часовне прекратились, хотя священный огонь все еще горел в лампадах, и графиня проводила там долгие часы, но не на коленях в молитве, а просто сидела, будто от этого ей становилось легче.
Хлорис казалось, что вынужденный отрыв от своей религии был для Аннунсиаты самым тяжелым испытанием, может быть, даже более тяжелым, чем разлука с Мартином, так как Аннунсиата не сомневалась в том, что рано или поздно они снова будут вместе. Но, не отказавшись от своего греха и не получив прощения, она не могла найти успокоения в вере – основе всей ее жизни. Аннунсиата не могла, вернее, не хотела признать свою любовь грехом. Эта двойственность была хуже всего на свете, и когда она часами сидела в темной часовне, глядя на статую Святой Девственницы, Хлорис думала, что Аннунсиата мысленно продолжает долгий спор с Ней и Всевышним.
После смерти Хьюго некоторые слуги покинули Морлэнд, не желая иметь ничего общего с убийством, а может быть, оттого, что не могли вынести тяжелой атмосферы, воцарившейся в доме. С теми же, кто остался, графиня держала дистанцию, но была неизменно вежлива и добра. Сердце Хлорис разрывалось от жалости, когда она смотрела на нее. Аннунсиата изнуряла себя работой, управляя и Морлэндом, и Шоузом, и Чельмсфордом, вела все хозяйство в доме, следила за воспитанием детей. Но в свободные минуты она бродила, как призрак, или неподвижно сидела, часами глядя в пустоту. Если бы она могла быть добра к себе так же, как к другим!
Убедившись в том, что в доме все в порядке, Хлорис вернулась в главную спальню и увидела, что Аннунсиата уснула. Рядом сидела Берч, оберегая ее сон. Берч было уже пятьдесят пять, но, на взгляд Хлорис, за последние десять лет она совсем не изменилась: была подтянута, подвижна и бодра, как всегда. Услышав, что вошла Хлорис, Берч подняла глаза.
– Хозяйка, наконец, уснула. Я думала, она никогда не перестанет рыдать.
– Пока она спит, ты должна что-нибудь поесть, – сказала Хлорис.
– А ты?
– Я не могу сейчас есть. Попозже.
Она подошла к колыбели, чтобы взглянуть на спящую малышку.
– Бедняжка. Надо найти ей кормилицу. Берч странно посмотрела на нее:
– Она сказала, что хочет назвать ее Альеной. Женщины обменялись понимающими взглядами.
– Не самое плохое имя, – заметила Хлорис, тыльной стороной пальца поглаживая ребенка по щеке.
Берч беспокойно огляделась, и Хлорис поняла, что та намеревается, просто горит желанием поговорить по душам. Берч никогда не обсуждала чувства ни свои, ни чужие – должно было случиться нечто из ряда вон выходящее, чтобы она решилась на это.
– Я не могу понять, – сказала она, – что могло заставить ее так поступить.
Хлорис вопросительно посмотрела на Берч, не вполне уверенная в том, насколько та осведомлена, но она не изменилась в лице.
– Ты знаешь, что я имею в виду. Хозяин... я имею в виду... Ее – из всех женщин.
Манерой вести разговор Берч очень напоминала принца Руперта.
– Мне кажется, я понимаю, – сказала Хлорис. – Хотя это трудно объяснить. Но я думаю, что все случилось именно поэтому. Она действительно любила его. Я имею в виду принца. Для нее было ужасным потрясением узнать, что он ее отец и что она не имеет права на эту любовь. Но дальше было хуже: даже зная все, она по-прежнему любила его, глубоко в сердце все равно любила. Вот почему она больше никого не смогла полюбить, хотя искала, искала и искала всю свою жизнь. А поскольку ее сердце было занято им, она не могла остановиться, пока...
– Не надо, – сказала Берч.
Хлорис замолчала, словно споткнувшись о какое-то препятствие.
– Не надо, – повторила Берч еще спокойнее. – Я не хочу слышать этого. Бог простит ее.
– И пожалеет, – добавила Хлорис.
Она оставила колыбель, подошла к кровати Аннунсиаты, взглянула на ее измученное лицо. Во сне хозяйка всегда выглядела гораздо моложе своих лет, но теперь от возбуждения и горя очень похудела, и на осунувшемся лице проступил истинный возраст. Аннунсиату уже никто не принял бы ни за подростка, ни даже за молодую женщину.
– В любом случае, – продолжала Хлорис, – она заплатила за все сполна. И будет платить дальше. Не осуждай ее.
Берч поднялась.
– Если ты присмотришь за ней, я пойду и поищу что-нибудь поесть, – сказала она. – Принести тебе немного сыра и хлеба?
– Если не трудно, – ответила Хлорис, и Берч вышла из спальни.
Хлорис присела около кровати, раздумывая над тем, что будет дальше. Морлэнд напоминал осажденный дом, а Аннунсиата была единственным стражником, охраняющим его для своего короля. Охрана стольких поместий для такого множества детей, непрерывная бессменная вахта – когда же хозяйка будет спать? А теперь еще эта малышка! Что с ней будет?
«Альена», – подумала Хлорис, и улыбка осветила ее усталое лицо.
– Пусть она согреет твое сердце, – прошептала она.
Пока Аннунсиата ожидала родов, король и королева посетили западную часть страны после того, как в марте был подписан приказ о всеобщей амнистии, согласно которому из тюрем выпустили тысячи сектантов и сторонников Монмаута. Все западные территории после восстания Монмаута были разорены, теперь настало время для их восстановления. В апреле король издал декларацию о прощении и впервые по всей западной территории люди любого вероисповедания могли легально отправлять свои культовые обряды. Но, как в декабре писала Аннунсиата в Сент-Омер, «похоже, никто не собирается благодарить короля за его великодушие. Я думаю, что все это сообщество сектантов на самом деле относится к королю с гораздо большим подозрением, чем к тем, кто их притеснял. Я полагаю, что король – единственный человек во всей Англии, который действительно хочет быть терпимым ко всем подданным».
Однако были и более радостные новости. Совершая поездку по западу, король посетил монастырь Святого Уинифреда, который имел репутацию чудотворного, и молился там о сыне. Через две недели королева понесла.
«Определенно, случилось чудо. Королева уже пять лет не беременела. А тот факт, что это случилось сразу же после посещения монастыря, свидетельствует о прямом вмешательстве Всевышнего. Может быть, именно по этой причине король уверен в том, что обязательно родится сын. Королева была более осторожна в своей радости, как бы боясь вспугнуть ее, вспоминая прошлые неудачи», – писала Аннунсиата в письме к Мартину.
Королева всегда была очень тихой, осторожной и набожной женщиной. Она отказывалась принимать Аннунсиату, пока та была беременна. А когда в декабре Аннунсиата снова прибыла ко двору, чтобы возобновить просьбу о прощении Мартина, королева по повелению короля приняла ее, но была холодна, словно та ей смертельно надоела. Как Аннунсиата и надеялась, король в своей радости стал более лояльным, но, тем не менее, не сразу гарантировал прощение, однако намекнул, что дело можно ускорить, если Аннунсиата примкнет к римской церкви.
– Я знаю, что вы – католичка, – сказал он. – Но вы остановились на полпути. Ваша религия – это компромисс. Почему вы не пойдете до конца? Религия ничего не значит без власти. И нет власти, в которую можно верить, кроме римской. Ваша вера не имеет лидера. Обернитесь к главе, которого избрал сам Бог, к папе.
Аннунсиата колебалась, понимая, что прощение для Мартина уплывает из рук.
– Сэр, если бы я могла быть уверенной...
– Вы должны быть уверены. Правда везде, вокруг вас. Разрешите мне прислать кого-нибудь, чтобы открыть вам глаза.
Таким образом, когда Аннунсиата вернулась в Морлэнд после очередного неудачного визита к королю, с ней вместе приехал молодой иезуитский священник отец Клауд, и снова в часовне Морлэнда начались службы, но теперь римские. По форме они незначительно отличались от англо-католических богослужений, но среди слуг многие перестали посещать мессы, а кое-кто, хотя и не избегал их, но постоянно был недоволен. Спустя неделю Аннунсиата попросила отца Клауда прекратить службы в часовне; для желающих он проводил их в собственной комнате, попутно давая разъяснения по вопросам римско-католической веры. Аннунсиате очень нравилось беседовать с ним, и они проводили много часов в оживленных спорах. Отец Клауд был энергичным, чувствительным юношей с большим даром убеждения, совершенно не желающим запугивать людей, лучшим представителем тех, кого слуги все еще называли «нонконформистами». Но это не прибавило графине популярности ни в Йорке, ни в его окрестностях.
К ее удивлению, в ответе на письмо из Сент-Омера не было энтузиазма по поводу беременности королевы. Аннунсиата радовалась за царственную чету чисто по-человечески и по-родственному, потому что считала бездетность трагедией для семейной пары и оттого, что они были ее родней. Она не имела в виду политические сложности.
«Хуже всего, если появится сын. У принца Вильгельма в Англии много друзей, которые сообщают ему о настроениях в народе и говорят, что, если родится сын, они позаботятся о том, чтобы он вырос защитником протестантской религии. Вы понимаете, что это значит? Король Луи давит на своих границах на Палатинат и на Голландию. И никто в Европе не поддержит католического принца, который сможет объединиться с Луи, чтобы бороться с протестантом, противостоящим французам в течение десятилетий. Мы слышали, что король попросил вернуть англо-шотландские подразделения, которые помогали в Голландии принцу Вильгельму, и что они отказались возвращаться домой. Там сейчас четыре тысячи лучших воинов всего христианского мира, присягнувших ему на верность. Моя леди, будьте осторожны! Вы можете оказаться в большей опасности, чем я».
Письмо потрясло Аннунсиату. Друзья в Англии, которые вырастят из наследника защитника протестантов? Понимала ли она, что это значит? Думалось, что да. Конечно, в Англии были люди, которые с удовольствием поддержали бы Вильгельма, если бы он захотел вторгнуться в страну; а при поддержке англо-шотландских подразделений ему не понадобились бы иностранные войска, и это увеличило бы его популярность. Очень опасное письмо... Там было еще немного о том, что Карелли и отец Сент-Мор провели Рождество с Мартином в Ганновере, что мальчик всем очень нравится, особенно Софии, и что он, вероятно, разбил сердца всех женщин моложе двадцати лет. Аннунсиата дочитала до конца и потихоньку сожгла письмо.
Она думала о грозящей опасности, и ей стало очень одиноко. Если начнется вторжение, что ей делать? В доме нет ни одного мужчины и, если Мартин к этому времени не вернется, ей придется одной защищать Морлэнд, возможно, от «четырех тысяч лучших воинов христианского мира». От одной этой мысли Аннунсиату охватила нервная дрожь. Достанет ли у нее мужества? Она знала, что бывает с женщинами после падения осады. А сдавшись без сопротивления, она станет изменницей, ведь быть верноподданным короля – первейшая обязанность каждого. Особенно если ты носишь имя Морлэнд. Как сказал Мартин, сын – это худшее, что может случиться, но все же она не могла заставить себя желать своей королеве выкидыша или мертворожденного ребенка. Желать такое другой женщине было для нее столь же непростительным грехом, как и измена королю. Аннунсиата искала в часовне тишины не для молитвы – молиться она не могла, и не для покоя, потому что не было для нее покоя, но для свободы просто быть. Она сидела там час за часом, ничего не говоря, ни о чем не думая.
Дела мало-помалу продвигались. В апреле король подписал вторую декларацию о прощении, отличавшуюся от первой тем, что, в доказательство своей искренности, он перечислил всех недавно назначенных высших офицеров, несмотря на то, что те были католиками. В конце апреля он приказал читать документ на главной площади каждого города королевства четыре воскресения подряд, чтобы каждый его услышал. Это могло понравиться сектантам и католикам, но никак не высшим чиновникам англиканской церкви, чьи привилегии таким образом ограничивались. Поэтому во дворце Ламбет состоялось собрание, в результате которого семь епископов: Эли, Сент-Азаф, Чичестер, Бат, Уэллс, Бристоль, Петерборо – и главный епископ Кентербери представили в Уайтхолл петицию королю, заявляющую об их отказе читать декларацию. Отказ являл собой протест воле короля со стороны государственной церкви. И король ответил тем, что сослал этих семерых в Тауэр.
Копии петиции ходили по Лондону, и под жарким июньским солнцем страсти в народе постепенно начали накаляться. Королеве вскоре предстояло родить, и Аннунсиата приехала в Лондон, чтобы быть под рукой. День за днем Хлорис и Том выходили на улицы, заполненные толпами народа, и возвращались домой, принося совсем нерадостные новости. В самый разгар этих волнений, десятого июня, Аннунсиата получила известие о том, что у королевы начались роды.
– Лучше пройти через парк, госпожа, – сказала Хлорис, помогая ей надеть плащ. – Вокруг Уайтхолла не протолкнуться. Говорят, что все это – «утка».
– Что ты имеешь в виду? Ведь не могут же они до сих пор верить в то, что королева вовсе не беременна?
– Они верят только в то, во что хотят верить, госпожа. А всем хорошо известно, будто принцесса Анна заявила, что не верит в беременность королевы. Говорят, что сейчас она уехала в Бат, чтобы лишний раз продемонстрировать свое неверие.
– Это безответственно и грешно! – рассердилась Аннунсиата. – Королева вот-вот должна родить, и ее обязанность быть здесь.
– Она ссылается на свое здоровье, – сказала Хлорис.
Принцесса Анна осенью пережила выкидыш и еще один – в апреле.
– Но люди в это не верят, – продолжала Хлорис. – А сейчас, когда роды у королевы начались раньше срока, говорят, что все подстроено, и у иезуитских священников наготове младенец для этой цели, хотя откуда такие слухи – один Бог ведает. Как можно спрятать младенца в королевской родильне?
– Грешная чепуха! Вздор! – воскликнула Аннунсиата. – Тем более я должна быть там. И все лояльные подданные. Бедная леди!
В королевской родильне было удушающе жарко, около шестидесяти придворных, столпившись в комнате, слушали крики роженицы. Десять из них стояли в изножье кровати, чтобы иметь наилучшую возможность наблюдать за процессом появления царственного младенца на свет. Отсутствие принцессы Анны всем бросалось в глаза. Аннунсиате было очень жаль королеву, чья целомудренная скромность подвергалась такому жестокому испытанию, но помочь ей было невозможно, потому что рождение королевского ребенка всегда происходило в присутствии большого числа придворных, имеющих желание и возможность находиться в родильне. Но ее страдания, если не сказать хуже, длились недолго. Перед самым обедом на огромной кровати под зеленым бархатным балдахином, которую король заказал специально для этого случая, королева родила здорового ребенка – мальчика.
Король был вне себя от радости и приказал устроить пышное празднование по случаю рождения наследника: фейерверки, хлопушки, банкеты, колокольный перезвон по всему Лондону, реки вина, чтобы отпраздновать рождение принца Джеймса Фрэнсиса Эдуарда, принца Уэльского. Народ с удовольствием участвовал в празднике, особенно после того, как объявили, что вино – подарок короля, но Хлорис и Том докладывали Аннунсиате, что, несмотря на фейерверки и гуляния, Лондон наводняли гнусные сплетни.
– Самая излюбленная побасенка гласит о том, что младенца подложили королеве в согревающей ванночке, – рассказывала Хлорис своей госпоже. – И все возражения, что незаметно сделать такое невозможно, в расчет не принимаются, мадам. Другие говорят, – продолжала Хлорис, – что королева все-таки родила ребенка, но девочку, и ее подменили мальчиком тогда, когда пеленали.
Восемнадцатого июня начался суд над семью епископами, и пересуды о нем смешались со сплетнями о королевском младенце. К тому времени ликование в Уайтхолле угасло, поскольку царственный младенец чувствовал себя очень плохо, и было похоже, что он не выживет, что чрезвычайно обрадовало бы толпу на улице.
Придя однажды в королевские покои, Аннунсиата выяснила, что принц не усваивает овсянку, которой его кормили, несмотря на то, что в нее добавляли смородину. Вспомнив собственный опыт, полученный, когда Руперт был маленьким, она умоляла королеву приказать ее врачу разрешить кормить младенца грудным молоком.
– Я уверена, что это спасет его, ваше величество, – убеждала Аннунсиата королеву. – Трое моих детей умерли в младенчестве, следующие трое были вскормлены грудью, все выжили и стали сильными и здоровыми мальчиками. Мой старший сын Руперт, как вы, наверное, помните, ваше величество, пал при Седжмуре.
Королева, движимая, вероятно, тем, что обращались к ее материнскому инстинкту, пообещала подумать. Аннунсиата, конечно, не знала, повлияли ли ее слова на ход событий, но на следующий день королевский врач, тщательно осмотрев принца, заявил, что его высочество надо кормить грудным молоком.
Доверенные слуги были разосланы по ближайшим окрестностям Лондона, и к вечеру из Ричмонда доставили жену черепичного мастера, бедную женщину в старых туфлях, без чулок, в оборванной рабочей одежде, но молодую, здоровую и крепко сбитую. Ее грудь была полна молока, поскольку она недавно родила, и принц тут же приник к ней. Через несколько дней младенец выздоровел и прибавил в весе. Благодарный король наградил кормилицу, выдав две сотни гиней и назначив содержание в две сотни фунтов ежемесячно до конца ее дней.
Хлорис рассказывала, что столь быстрое выздоровление принца приписывалось на улицах тому, что эта женщина и была его родной матерью. А то, что королева так быстро оправилась после родов, тоже было свидетельством того, что никаких родов не было. Возмущенный король потребовал публичного подтверждения факта родов королевы с тем, чтобы раз и навсегда пресечь сплетни. Расследование подтвердило, что обмана с ее стороны не было, из чего сплетники сделали вывод: если бы обмана не было, королю и в голову не пришло бы назначать расследование.
Затем, тридцатого июня, все семь епископов были оправданы и отпущены из Тауэра. Ликующий народ снова высыпал на улицы, и их неофициальный праздник был еще веселее и громче, чем тот, который им устроил король по случаю рождения наследника. Армия, стоящая лагерем в нескольких милях от Лондона, в Хаунслоу Хит, веселилась так, что звуки этого торжества доносились до Лондона. Аннунсиату мучили тяжелые мысли: считалось, что армия была силой короля, но, если они так радовались реабилитации епископов, то за кого будут сражаться, если дело дойдет до конфронтации? Она еще раз попыталась получить прощение для Мартина, но король ответил, на сей раз более открыто, что все зависит от ее решения. В середине июля она закрыла Чельмсфорд-хаус и отбыла в Морлэнд ожидать дальнейшего развития событий.
Весь август и сентябрь принц Оранский собирал в Голландии войска и корабли для вторжения в Англию. Это известие дошло до Аннунсиаты от Мартина через Эдмунда, одновременно пришло тревожное сообщение о том, что ряд английских дворян подписали секретное прошение, адресованное принцу Оранскому, в котором ему предлагалось вторгнуться на территорию Англии, и была обещана поддержка в том случае, если это произойдет.
«Я не знаю имена этих людей, но документ, без сомнения, существует. Подумай, кому это наиболее выгодно, и ты поймешь, о ком идет речь».
Аннунсиата вернулась в Лондон в начале сентября, чтобы предупредить короля о грозящей ему опасности. Разведка уже проинформировала его, что к голландской границе со всех сторон, даже из Швеции, подтягиваются войска. Что бы ни говорила Аннунсиата, ничто не могло убедить короля в том, что это делается совсем не для нападения на Францию. Аннунсиата не могла открыть источник своих сведений из-за опасения, что это плохо скажется на членах ее семьи, находящихся за границей, поэтому король практически не обратил внимания на все ее мольбы, лишь вежливо поблагодарив за беспокойство.
– Можете спокойно ехать домой, с сознанием выполненного долга и в полной уверенности в своей безопасности. Моя дорогая графиня, никому никогда и в голову не придет в такое время года пересекать с большой армией канал. Все моряки утверждают это в один голос. Это дурацкая затея, а моего племянника можно назвать как угодно, но не дураком.
Аннунсиата вернулась домой еще более напуганная и написала письмо, умоляя Мартина и обоих сыновей приехать домой. Мартину она писала:
«Твоя ссылка длится уже слишком долго, и я уверена, что король защитит тебя. Если ты предложишь ему свои услуги, у него не останется выбора, а ты здесь очень нужен, гораздо нужнее, чем я могу сказать».
По всему северу ходили разговоры о поддержке, которая будет предоставлена принцу Вильгельму, если он решится на вторжение, и Аннунсиата больше никому не могла доверять. Она не упоминала об этом в своем письме, боясь, что оно попадет в чужие руки, и потихоньку начала готовиться к защите Морлэнда. Аннунсиата мысленно благодарила Ральфа за решение построить потайное убежище для отца Сент-Мора, где теперь мог спрятаться отец Клауд, если возникнет такая необходимость.
В начале октября страну наводнили копии декларации принца Вильгельма, подтверждающей его намерение вторгнуться в Англию. В качестве единственной причины вторжения заявлялся созыв независимого парламента, с тем, чтобы были соблюдены английские законы и свободы. Король, наконец, уверился в реальности этой опасности и начал готовиться к обороне. Он вызвал для усиления армию, все еще стоявшую в Хаунслоу и, частично, в Селисбери, а также войска из Ирландии и Шотландии. Главнокомандующим был снова назначен лорд Фивершем, его заместителем – лорд Черчиль, а генералы Керк и Графтон заняли те же позиции, что и во время восстания Монмаута. Командующим флотом стал лорд Дартмут, сгруппировавший свои корабли на юго-восточном побережье Англии, откуда мог наблюдать за маневрами датского флота, надеясь разбить его наголову. Полагали, что, скорее всего, датский флот направится на Йоркшир или какой-то другой участок восточного побережья, поскольку ветры на канале в это время года были смертельно опасны. Но король не осмелился собрать все войска в одном месте, опасаясь, что вторжение может произойти где-то еще, и поэтому держал свои силы в центре страны готовыми к маршу каждую минуту и в любом направлении.
В таком напряженном ожидании прошел весь октябрь. Аннунсиата не получила ни слова ни от Мартина, ни от Эдмунда. Она не имела ни малейшего представления о том, дошло ли до них ее последнее послание, не знала, где Карелли и Морис, и надеялась, что, если они и не едут домой, то, по крайней мере, находятся в безопасности при каком-нибудь дворе или университете. Она все время думала о том, что сталось с Арабеллой, и искренне желала, чтобы ее воинственная дочь была сейчас с ней, потому что, несмотря ни на что, Арабелла, без сомнения, сражалась бы за свой собственный дом как тигр и была бы неоценимым помощником в это беспокойное время.
К концу октября пришло известие, что принц Вильгельм отправился в плавание с тринадцатью тысячами солдат, находившихся на борту двух сотен кораблей. Кроме того, в его распоряжении были пятьдесят хорошо оснащенных военных судов. На второй день пути им из-за сильного шторма пришлось повернуть назад и вернуться на свой берег. Однако передышка была недолгой. Первого ноября Вильгельм снова отправился в путь, явно направляясь на Йоркшир. Но на следующий день ветер опять переменился – на сей раз он дул на восток, прижимая флот лорда Дартмута к берегу, а датский флот, поменяв курс, проплыл вдоль канала на виду у беспомощных английских кораблей, миновал белые утесы Дувра, где за ним в молчании наблюдало множество зрителей, и пятого ноября пристал к берегу на западе, в Бриксхеме. Солдаты высадились на берег, не встретив никакого сопротивления, выстроились стройными рядами и выступили на Эксетер. Девятого ноября принц Вильгельм вступил в этот город как король, верхом на белом коне. Он предусмотрительно поставил в авангард английские войска, состоявшие у него на службе в Голландии, под командованием графа Маклесфильда, который в свое время сражался за Чарльза-Мученика, и если его и не встречали «хлебом-солью», то, по крайней мере, и не оказывали сопротивления.
– О чем думает король? – с негодованием кричала Аннунсиата. – Почему ничего не предпринимает? В стране принц Вильгельм Датский, огромная иностранная армия заполонила всю Англию, а он ничего не делает!
– Принц Вильгельм тоже ничего не делает, – возразила Хлорис, надеясь, что хозяйка немного успокоится.
Все население Морлэнда очень нервничало, поскольку ходили слухи о возможном восстании и никто не знал, что случится завтра. Морлэнд был похож на выброшенный на берег корабль, завязший в грязи, и все в доме, начиная с детей и кончая слугами, двигались тихо и осторожно, будто боялись привлечь к себе внимание.
– Я думаю, что он надеется выиграть войну без единого сражения. Ничего хорошего для него не будет, если он прольет кровь англичан, чтобы заполучить трон отца, – задумчиво произнесла Аннунсиата. – Тем более что король должен продемонстрировать свою силу. Чем дольше он ждет, тем больше народа переходит на сторону врага.
Постепенно Морлэнд принял вид боевой крепости, готовой к защите от нападения. Было очень трудно закупать провизию, не привлекая внимания. Аннунсиата посылала самых проверенных слуг на рынки, расположенные в отдалении от Йорка, чтобы они могли купить продукты там, где их никто не знал. Отец Клауд оказывал ей большую помощь, он постепенно научил всех юношей пользоваться оружием, а неизменно ровное расположение духа и уверенность сплачивали вокруг него людей, хотя некоторые не могли простить ему то, что он был иезуитом. Поговаривали, что иезуиты для поддержания молодости пьют кровь младенцев, и Аннунсиата не была уверена, что присутствие отца Клауда не влияет на лояльность некоторых обитателей Морлэнда. Восемнадцатого ноября стало известно, что лорд Деламер, который должен был поднять Чешир во время восстания Монмаута, сделал это для принца Вильгельма, а король наконец выступил из Лондона, чтобы присоединиться к своей армии в Селисбери. От этой новости волна страха прокатилась по спине Аннунсиаты: тяжелые времена стояли на пороге. Она спокойно командовала всеми слугами в доме, приказала закрыть ворота, и решетка, которую ни разу не опускали со времен гражданской войны, с грохотом упала вниз. Отец Клауд провел специальную службу с мольбой к Господу о помощи в защите дома, на которую собрались все его обитатели, заполнив часовню до отказа. Мягко горели свечи, шепот поднимался под своды, и поднятые в мольбе руки множества людей напомнили мирный Морлэнд былых времен. Четырехлетний Джеймс-Маттиас, наследник Морлэнда, широко раскрытыми глазами смотрел со своего безопасного убежища на коленях Доркас, как шестилетний Артур, виконт Баллинкри, сосредоточенно нахмурившись, впервые в жизни помогает священнику у алтаря вместе с Валентином, вторым сыном Клемента. Девушки из детской держали на руках малышей: Клевер, Джона и Альену – и подносили их одного за другим к благословению, как и слуги, у которых были маленькие дети. Аннунсиата с напряженным лицом и отсутствующим взглядом сидела на месте хозяина Морлэнда – на передней скамье. И только она одна, когда настало время, не подошла к священнику за причастием.
Позже, когда служба кончилась, часовня опустела, а Артур с Валентином загасили свечи и вышли, Аннунсиата вернулась; по пятам за ней шел Фэнд, клацая когтями по каменному полу. Она подошла к статуе Пресвятой Девы и долго молча глядела на нее. Позолоченное лицо, слегка истертое временем, смотрело прямо на Аннунсиату. На лицах обеих женщин было написано страдание. Затем живая женщина преклонила колени перед алтарем и нащупала кнопку, открывающую секретную дверь. Звук, раздавшийся за спиной, заставил ее быстро подняться на ноги, но Фэнд, виляя хвостом, побежал вперед и уткнулся носом в руки отца Клауда.
– Я расставлял людей по местам, – сказал он, сделав вид, что не заметил манипуляций Аннунсиаты. – Они хорошие ребята и еще покажут себя.
– Я уверена в этом, – сказала Аннунсиата. – Но что они могут сделать, если все их вооружение – палки и дубинки против ружей и мушкетов? Я молю Бога, чтобы у нас было больше ружей.
– Бог поможет нам, – ответил молодой священник.
Аннунсиата озабоченно посмотрела на него.
– Против пушек? Если они выставят пушку, нам настанет конец.
– Мы еще не знаем, есть ли у них пушки. Будем уповать на Всевышнего, чтобы их не оказалось, – он с нежностью посмотрел на Аннунсиату, заметив глубокие морщины, появившиеся на ее лице за последние месяцы. – Миледи, – сказал он, – я знаю, что вы не разделяете римской веры, но почему, когда все слуги подошли ко мне, вы отказались от утешения, которое я могу предложить? Почему вы не приняли святого причастия? Ведь вы же очень хотели этого.
Аннунсиата посмотрела в сторону, потом устремила взгляд на его лицо. Священник видел, что силы ее на исходе, а глаза блестят непролитыми слезами.
– Я не могу, – печально сказала она. – Я не могу признаться.
– Позвольте мне простить вас, – сказал Клауд, приближаясь к ней. – Доверьтесь мне. Вы не в состоянии вынести эту ужасную тяжесть в одиночку. Доверьтесь! Разве не говорит Господь: «Приди ко мне!»…
– Пожалуйста, – жалобно сказала она, прерывая его. – Не просите. Я не могу... принять этого.
– Но я знаю, что вы нуждаетесь в этом! Почему вы не хотите сказать мне, что вам мешает? В мире нет ничего настолько ужасного, чего Господь не мог бы понять и простить, если вы искренне, от всей души, раскаиваетесь в содеянном.
– В этом все и дело, отец Клауд, – устало произнесла она. – Я не могу признаться потому, что не раскаиваюсь. То, что я делала, я буду делать снова, охотно, с радостью, со всем сердцем и ликованием в нем. И, хотя церковь проклянет меня и навсегда отвернется от меня, я все равно не могу сказать, что жалею о содеянном.
– Дитя мое...
– Пожалуйста, отец, не говорите больше ничего. Пойдемте, вы должны помочь мне спрятать самые ценные вещи. Тут, за алтарем Пресвятой Девы, есть секретная панель. Принесите алтарную утварь и положите сюда, а я спрячу здесь фамильные драгоценности.
Священник подчинился ей, прекратив разговор, и они занялись делом.
– Здесь, – сказала она, закрыв панель, – захватчики, по крайней мере, ничего не смогут найти. И простите меня, отец, но я вынуждена покинуть вас, чтобы выслать своих разведчиков, как подобает любому генералу.
Когда Аннунсиата проходила мимо отца Клауда, он мягко взял ее за руку, остановил, а другой рукой перекрестил ее лоб.
– Бог благословит вас, – сказал он.
На мгновение ее темные глаза встретились со взглядом священника, и он с удовлетворением заметил, что усталость отступила, а плечи графини слегка распрямились. Затем она твердо высвободила руку и вышла, не произнеся ни слова.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Длинная тень - Хэррод-Иглз Синтия


Комментарии к роману "Длинная тень - Хэррод-Иглз Синтия" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100