Читать онлайн Длинная тень, автора - Хэррод-Иглз Синтия, Раздел - Глава 17 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Длинная тень - Хэррод-Иглз Синтия бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 10 (Голосов: 1)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Длинная тень - Хэррод-Иглз Синтия - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Длинная тень - Хэррод-Иглз Синтия - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Хэррод-Иглз Синтия

Длинная тень

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 17

Таверна «У голубя» была очень приятной и располагалась так близко от реки Хаммерсмит, что обычно весенний паводок не позволял пользоваться кухней целую неделю. Таверну построили там специально, потому что сюда приезжали придворные, чтобы убежать от лондонской суеты, жары и сплетен. У очень многих великих мира сего в этой деревне были собственные летние домики. Здесь же находился дом принца Руперта, купленный им для своей любовницы. Сам король Чарльз опекал хаммерсмитский минеральный источник и часто обедал «У голубя» с миссис Гвин в ранние дни их дружбы.
Когда они приехали, Аннунсиата осталась в карете, а Мартин вышел побеседовать с хозяином. Хозяин, заметивший герб на карете еще до того, как ее колеса перестали вращаться, потирал руки при мысли о возможной прибыли. Он заверил Мартина, что подаст им обед, какого они никогда не видывали, и лучшие вина, которые только можно найти.
– У меня есть чудесная комната, сэр, прекрасная столовая с балконом, выходящим на реку. Настолько прекрасная, насколько только может пожелать графиня. Там все готово и проветрено для вас, сэр, – добавил он.
– Отлично, – сказал Мартин и прибавил шепотом, – конечно, графиня – инкогнито. Ясно? Для вас и ваших слуг будет лучше, если вы не узнаете ее.
– Безусловно. Я все отлично понял, сэр, – ответил хозяин, слегка удивившись. – Я предупрежу девушек, сэр. Не волнуйтесь. Я пошлю их сейчас же наверх открыть окна, сэр, если вы попросите графиню войти в дом.
Мартин вернулся к карете, и, к своему изумлению, обнаружил, что Аннунсиата уже приняла какое-то решение, поскольку приказывала Гиффорду отвезти карету куда-нибудь в деревню, где он смог бы устроить лошадей и устроиться сам, чтобы ожидание не было обременительным.
– Когда понадобишься, я пришлю тебе записку, – сказала она. – Но я не собираюсь торопиться с обедом, поэтому можешь развлекаться, как хочешь.
– Да, миледи, – безразлично ответил Гиффорд. – Должен ли я сообщить в Чельмсфорд-хаус, что вы не будете там обедать?
Аннунсиата беспокойно нахмурилась. Любому в ее положении невозможно полностью освободиться от условностей, с которыми приходилось считаться. Она поехала в Уайтхолл без сопровождения, поскольку он находился совсем рядом и здесь было безопасно, а она приехала в собственной карете с личным грузом. Но, если она не вернется к обеду, там, конечно, поднимется паника: все начнут думать, что се украли или убили. Кроме того, ей в любом случае не подобало быть здесь без горничной. Все-таки придется им что-то сообщить.
– Я пошлю мальчика из таверны, Гиффорд. Об этом не беспокойся.
Аннунсиата строго посмотрела на него, как бы призывая к осторожности, но он и этот взгляд принял безучастно.
Аннунсиата со вздохом взяла Мартина под руку и вошла в таверну.
– Прошу вас, миледи. Входите, миледи. Для нас это большая честь... Лучшая комната, миледи, конечно... Сюда, миледи, – говорил хозяин, сопровождая их к лестнице.
Во всем доме так вкусно пахло, и запах еды перебивал менее приятный запах, исходивший из бара.
– Миссис Фриман, хозяин, – спокойно сказал Мартин, представляя Аннунсиату. – Вы ведь раньше никогда не имели чести видеть миссис Фриман?
– Нет, сэр. Конечно, нет. Сюда, ми... мадам. Я думаю, что комната понравится вам.
И комната ей понравилась. Аннунсиата ничего не сказала, слегка кивнув в ответ на слова хозяина, но комната была изумительна – длинная, низкая, с камином на одном конце, с французскими окнами вдоль всей другой стены. Окна выходили на балкон, под которым протекала река Хаммерсмит, игристая и сверкающая на солнце, а за ней простирался зеленый берег, украшенный благородными деревьями, с заливными лугами, на которых мирно паслись стада коров и овец. Казалось, война и разрушения находились отсюда за тысячи верст.
Комнату не так давно отремонтировали, но мебель была старой, солидной и ухоженной: огромный обеденный стол, стулья с новой красной плюшевой обивкой, красивый старинный буфет, изящный шезлонг. Дверь вела в спальню. Пока они осматривались, слуги принесли белоснежные скатерти, салфетки и вазы с цветами: изумительно пахнущими белыми лилиями и нежно-голубыми флоксами. Цветы были приятным жестом со стороны хозяина таверны.
Аннунсиата улыбнулась Мартину, а хозяин спросил;
– Что я могу предложить вам выпить, мадам, сэр? У меня есть нежнейшее белое рейнское, которое, возможно, придется по вкусу графине. Или, может, шампанское?
– Принесите шампанского, а к обеду подайте ваш лучший кларет, – сказал Мартин.
Принесли шампанское в серебряном ведерке и серебряные кубки для питья. Когда они опять на мгновение остались одни, Аннунсиата сняла плащ и маску, бросила их на шезлонг и потянулась, смеясь, за своим кубком.
– Как трудно бедному человеку притворяться, что он не узнал меня! Что ты ему пообещал?
–Догадайтесь? – улыбнулся Мартин. Они чокнулись кубками и выпили. Шампанское было великолепным.
– Впрочем, мне все равно, что ты ему пообещал, – сказала Аннунсиата, бродя по комнате, прикасаясь к вещам и нюхая цветы. – Оно того стоит. Я внезапно почувствовала себя свободной от всех забот. Как божественно пахнут цветы. Я так рада, что это не розы, а ведь запросто могли быть... Мартин, я грешница или сумасшедшая? Я внезапно почувствовала, что мне пятнадцать и я ни за что не отвечаю, как девочка, пасущая гусей.
Мартин промолчал, стоя посреди комнаты и не сводя с нее глаз. Шелковое платье цвета зеленых яблок необыкновенно шло Аннунсиате, изящно, элегантно и легко обвивало ее фигуру при каждом ее движении, а черные волосы были приподняты наверх, и длинные локоны едва касались белой нежной шеи. Она была прекрасна, как жизнь, как олицетворение яркого, теплого лета.
– Тебе не хотелось когда-нибудь вот так убежать от всего? Я богата, знатна, у меня хорошие связи, я принята при дворе английского короля и могу иметь все, что только взбредет в голову, кроме свободы ходить босиком по летней траве. Тебе не кажется, что голоногая девчонка, которая весь день присматривает за овцами на летних лугах, а потом до самого рассвета гуляет при луне со своим парнем, деревенским пастухом, не понимает, насколько она счастлива?
– Летом – возможно, – задорно сказал Мартин, пытаясь скрыть удивление, – но зимой, когда ее голые ноги мерзнут, а босые ступни грубеют и трескаются от цыпок, и она под ледяным проливным дождем ищет пропавшую овцу, а ее парня повесили, потому что он был голоден и украл булку, может быть, тогда она позавидует вам.
Аннунсиата остановилась как вкопанная и широко раскрыла глаза.
– Но, Мартин, ты никогда раньше не говорил так.
– Мы никогда раньше не были одни, как сейчас, – ответил он, подходя ближе.
Ее сердце забилось как бешеное, но тут дверь отворилась и хозяин впустил слуг с горячими блюдами. Мартин и Аннунсиата разошлись в разные стороны, чтобы занять места за столом. В присутствии слуг они вынуждены были говорить на посторонние темы и поглощать обед, который, как и обещал хозяин таверны, оказался действительно необыкновенным, изобилующим всевозможными деликатесами. На столе был свежий карп под апельсиновым соусом, поджаренный до хрустящей корочки, жареная утка, фаршированная черешней и миндалем, нежная розовая копченая ветчина, источавшая такой тонкий и аппетитный аромат, что, вдыхая его, можно было захлебнуться слюной, креветки в слоеном тесте – поскольку шел июль и устриц еще не было – с блюдом спаржи, свежая малина, клубника со взбитыми сливками и нежнейший пудинг с запеченными абрикосами. Когда они закончили бутылку шампанского, их взгляд обратился к кларету, который оказался почти так же хорош, как и говорил хозяин.
Весь обед сопровождался приятной и легкой беседой. У них было множество общих воспоминаний, они получили одинаковое образование у одних и тех же учителей, их характеры были схожи, им не составляло труда находить общие темы и общий язык.
В течение многих лет Аннунсиата относилась к Мартину с большим уважением, как к лучшему другу и самому приятному компаньону. Но сейчас, находясь наедине с ним в простой и непринужденной, почти домашней, обстановке, она почувствовала легкое, но приятное беспокойство и внезапно поняла, что их дружба и привычная простота общения незаметно для обоих переросла в нечто большее, в более глубокую нежность... Аннунсиата вспомнила множество дразнящих поцелуев, ту готовность, с которой Мартин предлагал ей руку и обнимал так, как дозволялось в его положении, уверенность, что она получит успокоение, когда приходила к нему в страхе или несчастье. Они улыбались друг другу через стол, и в сиянии их глаз было все: и ответы, и вопросы.
Обед закончился, но они не выходили из-за стола, продолжая пить вино. Беседа текла медленно, однако не иссякала, хотя временами почти сходила на нет. Напряжение в воздухе было подобно напряжению в бутоне, готовым распуститься и рано или поздно стать прекрасным цветком. Аннунсиата неожиданно почувствовала, что ей очень спокойно и никуда не надо спешить. Казалось, время расступилось, позволяя использовать его по своему усмотрению.
– Я хочу прогуляться, – сказала она наконец.
– Куда? – спросил Мартин, подчиняясь её воле, с простотой, лучше всяких слов подсказывавшей, что он разделяет нахлынувшее на нее ощущение покоя.
– Вдоль реки. Я хочу просто пройтись по свежему воздуху, посмотреть, как течет вода и как меняется цвет неба. Нет, нет, без маски, только плащ. Я хочу чувствовать воздух лицом.
Они так и поступили и, держась за руки, очень долго шли вдоль реки, совсем потеряв чувство времени, иногда разговаривая, иногда молча. И когда они молчали, их мысли плавно текли в одном направлении. Они миновали летние домики светской знати, а дальше были только зеленые поля, на которых паслись по-летнему раскормленные коровы. Когда они проходили мимо, утки с шумом поднялись с заросшего камышами берега, а там, где берег был чист, лебеди величаво плыли рядом, наблюдая за ними с явным интересом.
– Должно быть, здесь часто устраивали пикники. Они ждут, – Аннунсиата указала на благородных птиц, – что мы их покормим.
Они продолжали свой путь, а затем, не сговариваясь, одновременно повернули в сторону таверны. Жара спадала, ночи, несмотря на то, что шел июль, порой бывали очень прохладными. Вернувшись в комнату, расположенную над рекой, от которой пахло водой, они с удовольствием обнаружили, что хозяин уже затопил оба камина, чтобы прогреть их комнаты. Аннунсиата почувствовала, что решение принято, и принято не ею, но была рада этому. Они не просили зажечь камины, но хозяин сделал это – приходилось оставаться.
– Вы хотели что-то сообщить домашним, – неохотно сказал Мартин, снимая с нее плащ. Неохотно потому, что боялся ненароком испортить этот день. Но Аннунсиата только улыбнулась странной, непонятной улыбкой, попросила бумагу и чернила и написала две записки. Надписав, она запечатала их собственной печатью, которую всегда носила с собой. Одна предназначалась для Гиффорда, другая – в Чельмсфорд-хаус. Мартин стоял у окна. Он не хотел спрашивать, что в записках, хотя и хотел знать – что?
Когда слуга ушел и они снова остались одни, Аннунсиата встала и подошла к нему.
– Как странно пахнет река ночью, – проговорила она. – Весь день она пахнет травами: мальвой, травой Святого Джона – ее острый запах заставляет меня думать об утках. Но ночная река пахнет печалью и тайной. Она уже сейчас начинает источать этот запах. Пожалуйста, закрой окна.
Мартин одно за другим закрывал окна, сосредоточившись на этом занятии, чтобы не думать о ее близости, не чувствовать ее нежный возбуждающий аромат. Когда он накинул последний крючок, Аннунсиата резким движением взяла его за руку, останавливая. Он медленно повернул голову и посмотрел на нее. Ее тело пронизывала легкая дрожь, а глаза стали огромными.
– Я написала им, что мы сегодня не вернемся домой, – сказала она. – Я сделала правильно?
Очень осторожно, будто никто из них не знал, как поступить, Мартин перехватил руку Аннунсиаты, повернулся и крепко обнял ее. Он не почувствовал сопротивления, но ясно понял, что ей что-то мешает, и когда, оказавшись с ней лицом к лицу, заглянул в ее глаза, то прочитал в них благоговейный страх и тайное страдание. Он мог понять это, но не хотел. Разгоряченный мозг блуждал между стонущими безднами ее глаз, от которых его отделяла лишь тонкая прозрачная стена. Она опустила веки, дрожащие так, что темные ресницы трепетали на щеках, как маленькие бабочки. Мартин чувствовал любовь и желание, поднимающиеся в нем подобно приливу, который способен уничтожить любое препятствие, вставшее на пути. Медленно, очень медленно он наклонил голову и прижался к се губам.
Ах, этот аромат, ее аромат, вкус и нежность ее губ были так знакомы, будто они целовались сотни раз. Ее губы раскрылись, мягкое, но головокружительное давление нарастало, их языки искали и находили друг друга – тонкая шелковая нить, сдерживающая их, оборвалась, и их с силой бросило друг к другу. Тела беззвучно кричали, требуя большей близости. Они целовались и целовались, крепко сжимая друг друга в объятиях, прерывая поцелуи только для того, чтобы опять возобновить их со счастливым смехом, перехватывающим дыхание, как будто каждый из них вновь обрел любимого, которого считал давно умершим.
Они никуда не спешили, не испытывали отчаяния и не помышляли о погоне. Обнимая друг друга за талию, они прошли в спальню и медленно разделись, смеясь над непривычным занятием. Еще большее удивление и взрыв смеха вызвала одежда друг друга и те мелочи, которые дополняли ее, особенно непослушные многочисленные странные пуговицы. Мартин бережно распустил прическу Аннунсиаты, нежными и чувствительными пальцами вынимая шпильки, на которых она держалась. Пышная масса ее волос упала, как безмолвный тяжелый туман, окутавший ее белую шею и спину. Затем он осторожно снял с нее последнюю тонкую белую рубашку и они остались обнаженными.
Ощущение было таким, будто нагота была для них чем-то очень личным, а одежда, казалось, являлась свидетелем того, что здесь происходит, и мешала им, а теперь они воистину были наедине друг с другом. Время заботливо поддерживало их, словно неся на волне большого прибоя, но без шума и пены. Аннунсиата удивленно разглядывала тело Мартина – стройное, смуглое, нежное, совершенное. Она взяла кисти его рук и поцеловала в трепетной страсти, любуясь их изяществом, силой и спокойной властью над нею, таящейся в них. Она нежно прикасалась к его лицу, проводя рукой по контуру носа и губ, чувственными пальцами пробегала по чистой линии подбородка к маленькому нежному уху, пропускала его шелковистые темные волосы через свои белые пальцы.
– Я люблю тебя... – в удивлении и благоговении прошептала Аннунсиата.
Мартин лежал рядом с ней, а перед его взором простиралось несравненное королевство ее белого, прекрасного тела, настолько прекрасного, что оно казалось нереальным и далеким, вызовом самой природе. Она смотрела на него бездонными глазами, страдающими под гнетом своей красоты. И освободить ее от этого гнета мог только он. Мартин бережно прикасался к ней, нежно пробегая сильными пальцами по всему телу, и ощущение от этих прикосновений было непередаваемо легким – казалось, разницы между прикосновением его пальцев к ее телу и ее тела к его пальцам не было. Их чувства слились воедино. Мартин целовал ее глаза, щеки, губы, длинную шею и нежную ямку в ее основании, круглые груди и мягкий живот, включая самые сокровенные и укромные уголки. Аннунсиата отзывалась на эти ласки страстным трепетом тела, жаждущего подчиниться его силе.
Когда он аккуратно и бережно овладел ею, стон сладострастия вырвался из их груди от невыносимого желания: казалось, движения обоих были подчинены какой-то непонятной силе, владеющей ими без их на то воли, словно они были рождены большим темным приливом, далеко-далеко отсюда, там, где рождается невообразимый экстаз.
Позже, когда они спокойно лежали в чистой, растекающейся темноте, Мартин почувствовал, что ее лицо стало мокрым от слез – она не могла, да и не хотела сдерживать их.
– Это не похоже на обычное занятие любовью, это – сама любовь, – сказал он наконец.
– Всю жизнь я что-то искала и спрашивала свое сердце: «Неужели это все? Обязательно должно быть что-то еще!» – она положила голову ему на плечо, теснее прижимаясь к его щеке. – Теперь я нашла это. Я нашла тебя.
К четвертому июля мятежники достигли Бриджуотера, и пришло донесение, что Монмаут послал за провизией, рабочими, плотниками и инструментами, как будто готовился к осаде города.
– Сумасшествие!– сказал Фивершем. – Это станет его концом.
– Просто хитрость, – предположил лорд Черчиль.
– Он ведь еще собирает лошадей и упряжь. Подготовка к осаде ведется для отвода глаз. Он надеется уйти от нас к северу, если мы зазеваемся.
– Похоже, это письмо подтверждает ваши соображения, – согласился лорд Фивершем.
Перед ним лежало письмо из Лондона, в котором говорилось, что лорд Деламер устремился в Чешир, возможно для того, чтобы поднять людей, которые присоединятся к Монмауту.
– Поход на север... Ну что ж, наша кавалерия лучше, и это будет нам на руку, – проговорил лорд Фивершем, передернув плечами. – Но попытка удерживать Бриджуотер для них равносильна самоубийству. В любом случае, у них нет ни единого шанса. Мы пойдем на Западную Зеландию и разобьем там лагерь. Между деревней и Бриджуотером открытое пространство.
Пятого июля в три часа дня королевская армия разбила лагерь на плоской равнине перед деревней, лицом к Бриджуотеру, расположенному в трех милях отсюда через торфяное болото Седжмур с глубокой дренажной канавой, которую местные жители называли Сухим Рейном. Здесь, в ста ярдах от канавы, расположились шесть пехотных батальонов. Артиллерию поставили рядом с дорогой, которая вела в Бриджуотер, а кавалеристов расквартировали в деревне. Был отдан приказ держать коней наготове, поскольку ожидалось, что мятежники пойдут в прорыв или ночью, или на рассвете. А если такое случится, необходимо будет поднять кавалерию, чтобы преследовать врага.
Руперт проследил, чтобы коня накормили и удобно устроили, а затем пошел прогуляться с Майклом по лагерю, поговорить с Хьюго и Дадли, если сумеет их найти. Первый батальон, куда они пришли, располагался у дороги и состоял из марокканских ветеранов под началом полковника Керка. Все называли их «овечками Керка», потому что эмблемой полка была пасхальная овца, а может, и просто иронизируя над ними. Они посмотрели, как ветераны разуваются, удобней устраиваясь на ночлег, побродили еще немного и наконец увидели Дадли и Хьюго.
– Привет! Как дела, братец? – воскликнул Хьюго, ударяя его по плечу. – Как тебе нравится кавалерийская жизнь? Сказать по чести, я не думал, что когда-нибудь увижу тебя в военной форме, но она определенно тебе идет. Если бы в этой проклятой деревне были бы хоть какие-нибудь девицы, они бы охотно это подтвердили. Но здесь есть только сидр.
– Не отчаивайся, – добавил Дадли. – К сидру, который готовят в этой части страны, надо относиться с уважением. Моли Бога, чтобы наши овечки этой ночью не пронюхали про него.
– Ну, эти ребята в полном порядке, – сказал Хьюго, обводя рукой подразделение Керка. – Сейчас меня гораздо больше волнует то, как мы будем питаться в этом забытом Богом месте. Как твое жилье, Руперт? Хорошо ли готовит хозяйка?
– Еще не знаю, – ответил Руперт. – Я только разместил коней и пошел посмотреть, что происходит.
– Пока ничего...
– Мятежники, возможно, попытаются прорваться при первых проблесках зари, – сказал Дадли. – Говорят, что сегодня они потеряли тысячу людей, которые разошлись по домам, чтобы навестить жен и детей, как обычно делали по воскресеньям, и просто не вернулись. Герцог не станет тянуть время, рискуя потерять еще больше своих людей. Сейчас все отдыхают, но он поднимет их на марш, как только сможет.
– Тогда тебе придется сыграть свою партию, – сказал Хьюго, хлопая брата по плечу – Ну, ладно, мы должны на некоторое время отлучиться – разместить людей и лошадей и подумать о собственном жилье, а когда все будет сделано, приходите к нам ужинать. Ты тоже, Майкл. Попробуем этот знаменитый сидр, если наши желудки его выдержат.
Хьюго и Дадли ушли по своим делам, а Руперт и Майкл продолжили знакомство с лагерем. Слева от них проходила дренажная канава, глубокая и широкая, заполненная очень черной жидкой болотной грязью, имеющей довольно зловещий вид. С четырех концов лагеря были устроены площадки, отмеченные валунами, специально для часовых, которых выставили на всякий случай. Справа располагались другие пешие батальоны: пограничный батальон Трелони и гвардейский пограничный батальон Голдстрим, дальше – первый гвардейский, затем, с правого фланга – шотландский батальон Думбартона. Шотландцев можно было различить издали по белым бриджам и манжетам, они были известны как самые дисциплинированные из всех подразделений. Даже сейчас, когда обитатели всех остальных частей лагеря весело болтали, разжигая костры, чтобы приготовить пищу, люди Думбартона занимались маскировкой пространства перед палатками на случай ночной атаки. _
Руперты с Майклом остановили одного из солдат и спросили, к какому подразделению он принадлежит, на что тот ответил:
– Сэр, наш капитан – Макинтош, и он говорит, что готов поставить деньги на то, что сегодня ночью герцог будет атаковать, поэтому мы должны замаскировать свое расположение.
– Но ведь командующий так не думает, – сказал Руперт, полуспрашивая, полуутверждая.
Старый солдат сплюнул на землю, что могло быть или не быть комментарием. Фивершем был хорошим воином и, на взгляд Руперта, добрым и приятным человеком, но простые солдаты не любили его, потому что он был французом, хотя и прожил в Англии почти всю жизнь.
– Ничего не знаю, сэр, – безразлично сказал шотландец. – Я подчиняюсь приказам капитана Макинтоша.
Руперт и Майкл пошли дальше, миновали второй пост, а потом повернули назад и пошли по грязной дороге в деревню.
– Я уже проголодался, – произнес Руперт. – Наверное, костры для ужина уже разожгли, не пойти ли нам... – он остановился по сигналу вестового.
– Милорд, меня просили пригласить вас на западный двор, – сказал тот.
Это было место, где Фивершем расположил свою штаб-квартиру. Когда молодые люди прибыли, там кипела бурная деятельность. Они спросили у встречных знакомых, входящих и выходящих из палатки, что происходит, и узнали, что планы изменились: армия остается на месте, но на случай ночного прорыва разведывательные патрули разосланы во все стороны. Спустя несколько минут Руперт быстрым шагом направлялся к своему жилью, но не ужинать, а оседлать коня – он получил приказ присоединиться к разъезду капитана Комптона, который должен был состоять из двух кавалерийских взводов лорда Оксфорда и взвода драгунов. Этим силам предстояло охранять деревню Чедзой, расположенную на полпути между лагерем и Бриджуотером. Небольшая группа всадников под началом Оглсторпа направлялась дальше на север, чтобы патрулировать перекресток дорог на Бат и Бристоль.
Руперт злился, потому что был голоден.
– Зачем мы здесь нужны, если мятежники собираются прорываться на север? Неужели я должен остаться голодным и без сна за здорово живешь?
– Ничего страшного, не волнуйтесь, милорд, – сказал Майкл. – В любой деревне есть таверна. И как только мы прибудем на позицию, провалиться мне на этом месте, если я не добуду что-нибудь поесть, хотя бы хлеба и сыра.
– Похоже, об этой кампании нечего будет рассказать нашим детям, – продолжал ворчать Руперт. – Вот у Хьюго истории – это да! А я что расскажу? Одна-единственная бойня. Похоже, больше у нас сражений не будет. Мы так и будем маршировать по западной части страны, пока все мятежники не дезертируют один за другим и не предоставят герцога самому себе.
– Ну, ничего-ничего, милорд. Будут и другие кампании.
Несмотря на полнолуние, когда ночи должны быть ясны, как божий день, на землю упал странный густой туман, приглушающий все звуки, убивающий чувства, прячущий все, что отдалено на шаг или два. Руперт ощущал себя плывущим в море молока, погруженным в безвременье. Это могло быть пугающим, будь он один, но люди и лошади вокруг вселяли в него уверенность. Самсон, его конь, видел ничуть не больше, чем хозяин, но ноздри его трепетали, вынюхивая запахи в этом странном белом воздухе, а чуткие уши почуяли бы опасность гораздо раньше Руперта. Пока Самсон искал дорогу, осторожно переступая ногами, Руперт мог не бояться даже в самую глухую ночь.
Часы на церкви в Чедзое приглушенно, где-то далеко за его спиной, пробили час ночи. Вся земля вокруг деревни была возделана вплоть до самого берега другой дренажной канавы под названием Ленгмур. Руперт даже порадовался, потому что, по крайней мере, заборы не дадут ему свалиться в канаву в этом жутком тумане и темноте. Ленгмур был не шире Сухого Рейна, но в середине плескалась вода, и было неизвестно, насколько глубока канава и сколько в ней грязи. Они шли вдоль забора до перекрестка, отмеченного камнями, где на посту стояли четверо его людей.
«Наверное, пора обойти посты, – думал Руперт в полусне, – чтобы убедиться, что часовые не спят». Он и сам почти спал. Он прекрасно понимал, как тяжело оставаться одному в темноте, когда рядом единственное живое существо – лошадь, и как легко провалиться в небытие. Кроме того, туман был сырым и холодным, руки и ноги у него начали мерзнуть, а движение хоть немного согревало бы его. Руперт разбудил Самсона и отправился проверять караул.
Тут все и случилось. Острый неприятный звук прорезал туман, и Самсон насторожился. Что могло вызвать столь резкий звук, который даже туман не смог ослабить? Безусловно, мушкетный выстрел. А может, пистолет? Похоже, один из его караульных попал в беду. Руперт пришпорил Самсона, а сквозь туман навстречу ему пронеслась темная фигура: мужчина на коне, явно спешивший. Руперт было потянулся к мечу, но узнал своего постового.
– Маньон, в чем дело? – позвал он, инстинктивно понижая голос.
Маньон вытаращил на него глаза, а затем резко остановил лошадь. Конь взвился на дыбы.
– Сэр, милорд! Враг... переходит Ленгмур... тысячи...
Во имя всего святого, как же они пробрались так далеко, оставшись незамеченными?
–Проклятый туман! – сквозь зубы произнес Руперт.
– Он нарушил все наши планы. Ведь их даже никто не слышал...
Но времени удивляться не было.
– Маньон, со всех ног спеши к капитану Комптону. А я подниму лагерь.
– Смотрите, милорд! – воскликнул Маньон, очевидно, пытаясь поменяться с ним ролями, чтобы сохранить жизнь своего командира.
– Езжай, черт возьми! – закричал Руперт и направил Самсона назад в темноту.
Он должен был держаться с этой стороны от врага, если надеялся попасть в лагерь, не угодив прямо в плен. Чуть дальше через канаву был переброшен мост. Руперт доехал до него вдоль забора, затем направил Самсона через мост к торфянику и пустил его в галоп. В мягкой, сухой пыли копыта Самсона не издавали ни звука. Так вот почему они не слышали противника. Враг был где-то слева от него. Тысячи, направляющиеся в спящий лагерь... Их гораздо больше, чем воинов королевской армии. И они уже на нашей территории! Об этом было страшно думать! А капитан Макинтош оказался прав. Руперт вспомнил, как в Бристоле они размышляли о том, что Монмаут может попробовать ночную атаку, и о том, что он всегда предпочитал ночные действия. Что ж! Это был последний рывок отчаявшегося человека, единственный шанс на успех. Несмотря ни на что Руперт восхищался герцогом.
По мере того как он удалялся от Ленгмура, туман рассеивался. Сколько времени понадобится, чтобы проскакать милю? Три минуты? Пять? Внезапно прямо перед ним, преграждая путь, появился Сухой Рейн, а за ним – темные тени палаток, за которыми лежала деревня, поблескивая крышами в лунном свете. Самсон резко, став на дыбы, остановился на краю канавы, его копыта погрузились в черную сухую торфяную пыль. Руперт развернулся и, пришпорив коня, что было мочи помчался вдоль края канавы к лагерю с громким криком:
– Тревога! Тревога! Враг наступает. Эй вы, там!!! Ради Бога, поднимайтесь!
Целую минуту ничего не происходило, затем за канавой началось движение. Сначала один, потом другой, а потом и десяток пехотинцев вышли из палаток, раздалась барабанная дробь, настолько громкая, что, казалось, еще немного, и не выдержат уши, а волосы сами собой вставали на затылке дыбом. Солдаты-ветераны, с большим опытом, собирались в бой без паники, по всему берегу, тут и там, загорались огоньки – мушкетеры зажигали фитили, чтобы потом поджечь заряд. Барабанная дробь не умолкала. Кавалеристы, расквартированные в деревне, должны были ее услышать и подняться еще до того, как их горны сыграют «тревогу».
Руперт услышал за спиной громкое дыхание лошадей и резко развернул Самсона, остальные патрульные капитана Комптона ехали по направлению к канаве, наперерез неслись вражеские кавалеристы. Между патрулем и противником произошла короткая перестрелка, и, прежде чем отрады скрылись из вида, Руперт увидел, как падают люди с коней. Он пустил Самсона в галоп и, когда патрульные пересекали канаву в районе верхнего поста, догнал их.
– Где капитан Комптон? – спросил он одного из солдат, затаив дыхание.
– Впереди. Он ранен, милорд, – добавил солдат, узнав Руперта.
Руперт поехал за ними, направив Самсона в канаву, и впереди увидел капитана, которого поддерживали с обеих сторон.
– Капитан! – позвал он, подъезжая к отряду. Лицо капитана в лунном свете блестело от пота, но он кивнул Руперту.
– Н-да, ты все сделал правильно. Бог знает, что могло бы случиться. Сейчас иди к своим. Наше дело – быть здесь, прикрывать правый фланг.
Руперт осадил коня, пропуская отряд вперед, а повернувшись назад к канаве, увидел странную картину: отряд мятежников достиг канавы значительно ниже по течению и все они резко осадили коней, будто не ожидая на своем пути подобного препятствия, и бесцельно топтались на одном месте, как бы в раздумье. «Что они делают? – недоумевал Руперт. – Для чего же тогда кавалерийская разведка, если не для того, чтобы разведывать обстановку?» Канава была сухая, и пусть они пропустили переправу, но все равно могли перебраться на другой берег или просто перепрыгнуть ее, если уж с таким трудом добрались сюда. Но мятежники выглядели вполне удовлетворенными, а через мгновение Руперт увидел, что офицер поднял меч, приказывая им ехать вдоль берега, подальше от поста, прямо в сердце королевской пехоты. Один из часовых Думбартона окликнул их, видимо, не будучи уверен в том, кто перед ним – враг или свой разъезд, затем послышался другой голос, кто-то ответил, и королевская армия открыла огонь.
Заржали лошади, раненые – от боли, остальные – от испуга и паники. Это не были кавалерийские лошади, они и не нюхали запаха пороха.
«Все это должно их ужасно пугать», – думал Руперт, сдерживая Самсона, которого шум тоже весьма беспокоил. Но времени на раздумья больше не было. Один отряд мятежников повернул в другую сторону и обнаружил переправу. Комптон был ранен и поэтому не юг участвовать в бою, его место во главе трех отрядов, из которых состояло передовое заграждение, занял капитан Сэндис.
– Быстро, ребята, мы возьмем их! Горны! – ясно слышал Руперт в ночной темноте голос Сэндиса.
«Ну, вот и началось», – подумал Руперт. Наконец-то он дождался сражения. Раздались звуки горнов, и лошади загарцевали от возбуждения. Руперт оглянулся на своих солдат; на всех лицах блуждала злая ухмылка, и он почувствовал, по холодному ночному воздуху на губах, что его рот растягивается в такой же ухмылке. Группа мятежников, приближающаяся к ним, была больше похожа на регулярное подразделение, нежели группы, которые пошли другим путем. Возможно, среди лошадей противника были лошади, уже участвовавшие в боевых действиях. Но тут горны пропели сигнал к атаке, все мысли Руперта унеслись вон, и он направил Самсона навстречу врагу.
Было ясно, что мятежники ничего не знали о Сухом Рейне, потому что, когда вслед за кавалеристами показались пехотинцы, они в полном недоумении застыли на берегу и долго стояли, устремив взор в его черную пасть, не делая никаких попыток переправиться. Королевские подразделения открыли огонь, уничтожая их, пока они не преодолели замешательство и не открыли ответный огонь. План мятежников был нарушен, шла активная перестрелка, над канавой клубился дым, и с обеих сторон появились раненые и убитые.
Лорд Фивершем приказал кавалеристам из деревни сформировать два отряда для защиты обоих флангов, а норд Черчиль перевел танжерских ветеранов с левого фланга на более уязвимый правый и направил их через верхнюю переправу, чтобы атаковать основные силы противника. Когда почти рассвело, королевская кавалерия атаковала армию мятежников с обоих флангов, а танжерские ветераны, атакующие справа, уже выбили всех стрелков и перешли к рукопашному бою. Сражение было выиграно. Мятежники бросились бежать, преследуемые кавалерией, хотя лорд Фивершем, проезжавший по правому флангу, приказал пехотинцам держать строй на случай, если противник задумает повторить атаку.
Когда стало совсем светло, исход сражения стал очевиден. Лишь немногие из мятежников продолжали биться на берегу Ленгмура, но танжерские драгуны, играя с ними, как кошка с мышкой, загоняли их в канаву или гоняли по полям, лишь продлевая агонию. Скоро последние из сражавшихся покинули поле битвы, спасая собственную жизнь. Теперь основная задача заключалась в том, чтобы найти главного врага, герцога Монмаута, который вместе со своим приспешником, лейтенантом лордом Греем, покинул армию, бросив ее на произвол судьбы.
– А жаль, – сказал лорд Черчиль, выстраивая своих солдат, чтобы отвести их назад в деревню с красивым названием Западная Зеландия. – Но он далеко не уйдет, ведь за его «драгоценную» голову назначена награда в пять тысяч фунтов.
Все утро королевская армия подсчитывала потери, собирая убитых и оказывая помощь раненым, а офицеры составляли рапорты о ходе военных действий. Лорд Фивершем отдал приказ ополченцам, стоявшим в резерве в Мидлзое, расположенном в нескольких милях от лагеря, подсчитать потери со стороны восставших и обеспечить транспортировку и содержание военнопленных, которых отправили в деревенскую церковь. К полудню туда набилось более двухсот пятидесяти пленных, каждый шестой из которых был ранен. Церковь оглашали крики, стоны и тяжелые вздохи солдат побежденной армии.
Погибших мятежников предстояло собрать и захоронить в общих могилах за пределами кладбища, а павших солдат королевской армии надлежало со всеми почестями похоронить в святой земле. Наибольшие потери понесло подразделение Думбартона, где погибли сотня рядовых солдат и все офицеры, кроме четырех, что составило больше половины общих потерь со стороны королевской армии. Другим подразделением, которое понесло значительные потери, была кавалерия, поскольку она приняла на себя первый удар противника, нанесенный в темноте.
Дадли и Хьюго, занятые своими делами, не видели друг друга почти все утро. Уже около часа дня Дадли нашел Хьюго, корпевшего над составлением рапорта. Хьюго поднял голову, вытер пот со лба и улыбнулся другу.
– Надеюсь, ты пришел вытащить меня пообедать? Мои силы на исходе! – сказал он.
Но Дадли был серьезен. Рядом с ним стоял очень юный воин, голова которого была грубо перевязана чем-то похожим на штанину от бриджей; его лицо было белее снега, возможно, от кровопотери или от истощения. Хьюго перевел взгляд с одного на другого, и улыбка мгновенно слетела с его лица.
– Я понял, – упавшим голосом произнес Хьюго. – Он – Руперт?
– И его друг Майкл, – сказал Дадли. – Прости, Хьюго. Мне очень жаль. Я только что нашел их. Там была груда тел и много погибших лошадей. Должно быть, все произошло там, где было самое пекло, самая мясорубка.
Хьюго кивнул, понимая, что Дадли пытается утешить его тем, что оба погибли в гуще сражения. Но он помнил лицо брата, озаренное предвкушением первого сражения. Руки задрожали, и он отложил перо.
– Ну что ж, – сказал он после длительного молчания, по крайней мере, мы выиграли.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Длинная тень - Хэррод-Иглз Синтия


Комментарии к роману "Длинная тень - Хэррод-Иглз Синтия" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100