Читать онлайн Длинная тень, автора - Хэррод-Иглз Синтия, Раздел - Глава 13 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Длинная тень - Хэррод-Иглз Синтия бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 10 (Голосов: 1)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Длинная тень - Хэррод-Иглз Синтия - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Длинная тень - Хэррод-Иглз Синтия - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Хэррод-Иглз Синтия

Длинная тень

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 13

В декабре 1680 года Англию посетил принц Джордж Луи Ганноверский с целью найти подходящую партию для женитьбы. Он был старшим сыном сестры принца Руперта Софии, которая вышла замуж за курфюрста Ганновера, и, хотя официальных сообщений не было, все понимали, что он приехал посмотреть на принцессу Анну, которой вот-вот исполнится шестнадцать лет, – она давно была готова к замужеству.
Принцесса Анна снова находилась при дворе. Хьюго и Каролин тоже были здесь, а Аннунсиата с Ральфом проводили Рождество в Виндзоре с принцем Рупертом. Поэтому, когда молодой принц решил съездить в Виндзор навестить дядю, у Хьюго появилась возможность поехать с ним, чтобы повидать мать.
Хьюго застал Аннунсиату расстроенной болезнью ног принца Руперта, время от времени беспокоившей его.
– Его здоровье уже не то, – сказала она Хьюго, как только мать с сыном обменялись приветствиями. – Принц настроен оптимистично, как и всегда, но болезнь постоянно возвращается, а кроме того, он очень страдает от сильных головных болей.
– Не волнуйтесь, мама! – попытался успокоить ее Хьюго. – При серьезной болезни принц не смог бы принять принца Ганноверского, а он послал за ним, как только тот прибыл в Англию.
– Надеюсь, ты прав.
Ральф счел необходимым поменять предмет разговора.
– Как тебе понравился принц Джордж, Хьюго? Мы еще не знакомы с ним, хотя, по слухам, он очень нравится своему дяде. Это говорит в его пользу.
Хьюго усмехнулся.
– О Боже! Я еще никогда в жизни не видел, чтобы к приему высоких гостей готовились так плохо. Когда он прибыл в Гринвич, казалось, что о его визите никто не знает – не подготовили ни помещения, ни приветственной комиссии.
– Да, мы уже знаем, – сказала Аннунсиата, – он написал принцу Руперту, прося помощи. Мне показалось, что принц полагает, будто кто-то в Уайтхолле сделал это специально.
– Неудивительно, – сказал Хьюго. – Я вообще ума не приложу, как там хоть что-то делается. А король стал очень скрытным: я так и не понял, знал ли он о приезде принца Джорджа. Получив письмо от Руперта, он послал курьера в Гринвич с приказом, чтобы принца Джорджа разместили в Уайтхолле. Заказал для него апартаменты и ушел играть в теннис.
– Какой он? – спросила Аннунсиата. – Ты так нам и не сказал.
– Ну, я-то общался с ним недолго, но Арабелле он не нравится. Она сказала, что когда он увидел принцессу Анну, его лицо вытянулось на несколько дюймов. Принцесса испугалась до смерти. Джордж не джентльмен; я точно знаю, что он хороший солдат, но уж слишком неотесан. Ара говорит, что принцесса Анна никогда не простит его. Он едва взглянул на нее и тут же прервал визит.
Хьюго на минуту задумался.
– Он красив? – поинтересовалась Аннунсиата. Хьюго, посмотрел на жену.
– Спроси лучше Каролин, откуда мне знать, кого женщины считают красивыми.
Но Каролин только фыркнула и не ответила. Аннунсиата поняла, что Хьюго дразнит ее и та никогда не знает, серьезен он или нет.
– Ну ладно. Завтра мы сами увидим его, – сказал Ральф. – Принц Руперт настаивает на том, чтобы мы развлекали его племянника, потому что сам он прикован к постели. Поэтому нам предстоит показать принцу Джорджу наши края и поохотиться с ним.
Аннунсиата получила ответ на свой вопрос следующим утром, когда большая кавалькада собралась выезжать на охоту. Принц Джордж не был красавцем – невысокий, коренастый, с выправкой солдата, с жидкими блеклыми волосами; лицо из-за тусклых глаз казалось сумрачным. Он напомнил Аннунсиате треску, а тонкогубый широкий рот придавал ему сходство с лягушкой.
– Смесь лягушки с треской и далеко не джентльмен! – констатировала она. – Неудивительно, что принц не понравился Анне. Он, наверное, пошел в отца. В нем абсолютно ничего нет от Руперта.
Хьюго, проведя чудесный вечер в компании матери, теперь должен был возглавлять кавалькаду вместе с принцем Джорджем и другими джентльменами, оставляя жену плестись в хвосте с остальными дамами. Аннунсиата восседала на новом жеребце, подаренном Ральфом, которого он вырастил специально для нее. Она очень радовалась тому, что на сей раз ей не пришлось возглавлять кавалькаду. Вскоре к ней присоединился Ральф, отстав от мужчин, и поехал рядом, бок о бок, улыбаясь, явно пребывая в хорошем расположении духа.
– А принц не подумает, что вы его бросили? – спросила Аннунсиата.
– Я всегда могу сослаться на возраст, – ответил Ральф, отпуская повод Орикса и позволяя ему заигрывать с новичком. – В отличие от бедного Хьюго, который с большим удовольствием ехал бы рядом с вами, чем с королевской семьей.
Когда они подъехали к Итон Уику, вся кавалькада уже скрылась из вида, но они не особенно старались догнать ее. После свадьбы Хьюго супруги сумели найти общий язык и очень сблизились; по безмолвному соглашению, никто из них никогда не упоминал о том скандале. Отношение Ральфа к Аннунсиате было скорее отношением отца к дочери, брата к сестре, но никак не мужа к жене. Аннунсиата восприняла это с большим облегчением, будто вернулась в детство и он снова был ее другом и защитником, как в давние времена, когда они еще и не помышляли о женитьбе.
– Что ты о нем думаешь? —внезапно спросил Ральф, когда они пересекали ручей, въезжая в полосу молодого леса.
– О ком? О принце? – спросила Аннунсиата, замерев от неожиданности.
Ральф улыбнулся.
– Нет, о Хьюго! Мне кажется, ты им довольна.
– О да! Он стал гораздо лучше. Женитьба пошла ему на пользу. Я думаю, в Каролин есть нечто большее, чем я предполагала.
– Вряд ли это заслуга Каролин, – заметил Ральф; Аннунсиата удивленно посмотрела на мужа, а он продолжал:
– Единственный человек на свете, которого любит Хьюго, – конечно, кроме самого себя – это ты. Теперь он стал твоим любимым сыном и занимает в твоем сердце главное место. Он счастлив!
– Ральф, что за бред ты несешь! – недоумевая, сказала Аннунсиата. – Он мне нравится больше потому, что лучше себя ведет.
Ральф покачал головой, улыбаясь еще шире.
– Он лучше себя ведет, потому что больше тебе нравится! Он же всегда ревновал тебя к Джорджу. Даже я это видел.
Тень набежала на лицо Аннунсиаты, как и всегда при упоминании о любимом сыне.
– Как бы я хотела, чтобы Джордж был здесь, – очень тихо сказала она.
«А Хьюго – нет!» – подумал Ральф, а вслух произнес:
– Я никогда, не мог воспринимать тебя как мать Хьюго. Ты до сих пор кажешься мне такой молодой.
Аннунсиата счастливо улыбнулась в ответ на комплимент, и супруги пришпорили коней. Подъезжая к Дорни, она вспомнила об Арабелле, и улыбка превратилась в болезненную гримасу.
– Я всегда волнуюсь, даже тогда, когда она ведет себя вполне прилично, – ответила она на немой вопрос Ральфа. – И никогда не знаю, что она выкинет через минуту. А особенно мне страшно, когда она тиха. По-моему, именно в это время в ее голове зарождаются самые ужасные планы.
– Например, положить дохлую мышь в карман Берч? – спросил Ральф.
– Об этом я совсем забыла, – расхохоталась Аннунсиата. – О, бедная Берч! Я никогда не слышала, чтобы люди так громко визжали, должно быть, она чувствовала себя не лучшим образом.
– Да, это была очень дохлая мышь, – со смехом согласился Ральф.
– Берч так и не простила ее.
– Берч не простила ее за жесткие волосы, которые так и не захотели завиваться, – сказал Ральф, заливаясь еще громче. – Она мечтала, чтобы твоя дочь была похожа на тебя. Хотя, может быть, в конце концов так оно и есть – не лицом, так характером. Ты еще не забыла, как тебя пороли в детстве?
– Я никогда не делала таких вещей, как Арабелла, – горячо возразила Аннунсиата, но, перехватив изумленный взгляд Ральфа, смягчилась и продолжила: – Во всяком случае, таких ужасных. Ну, Ральф, скажи, ради Бога, что мне делать с этой девчонкой?
– Выдай ее замуж, – ответил Ральф. – Как только у нее появятся муж и пара детей, она успокоится. Помнишь ту рыжую кобылу, которую никто не мог объездить?
– Ты имеешь в виду Орифламму? Да, да, конечно!
– В конце концов я нашел ей достойную пару, и она принесла мне трех отменных жеребят, после чего успокоилась навсегда и стала тихой, как старая плужная кляча.
– Звучит красиво, – сказала Аннунсиата. – Но найти мужа – проблема.
Ральф ответил просто, будто это была самая обычная вещь на свете:
– Выдай ее замуж за Мартина.
Полог на кровати был задернут твердой рукой, свечи погашены, звуки шагов и шепчущихся голосов затихли. Кто-то рассмеялся; шелковые гардины, которыми была задрапирована дверь, зашуршали; кто-то произнес фразу, конец которой звучал: «...еще вина!»; затем донесся звук окончательно захлопнувшейся двери. Внезапно темнота показалась плотной и полной звуков. Арабелла слышала дыхание Мартина, и ощущение его близости действовало на ее тело сильнее, чем если бы он действительно до нее дотронулся. Ей казалось, что кожа напряжена до звона, а растущая боль в груди заставила понять, что она все еще сдерживает дыхание.
Выдох получился громким, и Мартин, словно приняв его за сигнал к действию, придвинулся. В темноте она ничего не видела, но ощущала движение простыни сверху и матраса снизу, а его дыхание казалось жарким и многозначительным. Арабелла была напугана, ката кролик, попавший в лисью нору.
– Не прикасайся ко мне! – заверещала она. Движение замерло, но тут же возобновилось.
– Арабелла... – начал он убедительным тоном, но она не поддавалась никаким уговорам.
– Не трогай меня! Если дотронешься, я... я... я убью тебя!
Ее голос зазвенел, она была близка к истерике, и Мартин замер.
– Хорошо, – сказал он, – я не трону тебя. Успокойся, Арабелла. Ты же видишь, я не двигаюсь. Успокойся же.
Мартин лежал тихо, прислушиваясь, она дышала, как загнанный заяц. Постепенно дыхание стало ровнее, хотя напряжение еще чувствовалось. Спустя некоторое время он сказал:
– Ты не хочешь мне объяснить, что случилось? Этот голос был хорошо знаком Арабелле, и, пока он говорил, она внутренним взором представляла лицо Мартина, точно зная, какое выражение сопровождало его интонацию: губы растянуты в полуулыбке, от мягкого удивления уголки глаз сощурены. Именно так он иногда смотрел на ее мать, когда та была вне себя от ярости. И на ее сводного брата Чарльза, которого все домашние звали Карелли, когда тот, еще не умея говорить, просил о чем-то Мартина на своем тарабарском языке. Голос и лицо были знакомы и не страшны, но ситуация... В темноте Мартин казался огромным, всесильным мужским существом, которое подавляет, приказывает и наказывает за неповиновение.
– Я не хочу тебя, – прошептала Арабелла, и в ее голосе звучал истинный страх. Удивительно, ведь, проведя полжизни с лошадьми, она должна была знать, как устроена жизнь. И почему это ее так пугает? И все же Мартин понимал, что она действительно боится. Он попытался представить себе, о чем она думает, но это ему не удалось. Арабелла тоже размышляла о лошадях. Она вспомнила, как могучий жеребец Кингс Кап покрывал кобыл своим мускулистым телом, как покусывал зубами их холку, заставляя уступить, вспомнила, как они вращали глазами и ржали, будто им было больно. А в самой глубине ее сознания жила мысль, о которой она помнить не хотела: как-то раз Кингс Кап покрывал очень юную маленькую кобылку и своим огромным весом сломал ей таз. Тогда Ральф был вынужден забить ее.
– Но ведь ты согласилась выйти за меня замуж, – мягко сказал Мартин. – Ты решила сама, никто тебя не заставлял.
Нет, никто ее не заставлял. Арабелле очень понравились и венчание, и прекрасное белое платье, и чудесная белая фата, отделанная жемчугом и серебристыми кружевами, и королевское бриллиантовое ожерелье, которое мать дала на этот торжественный случай, и праздничный обед, и танцы.
– Когда отец Сент-Мор сказал, что провозглашает нас мужем и женой, ты повернулась ко мне и улыбнулась, – напомнил Мартин все еще очень мягко, но искренне удивляясь. Он намеревался заставить ее говорить, зная, что тогда она сможет расслабиться.
– Да, – сказала она. – Я думала...
Арабелла замолчала. Не скажешь же ему, что она думала о черном жемчуге, который в один прекрасный день теперь сможет надеть. Он подсказал ей:
– А о чем ты думала, когда собиралась замуж за своего капитана, лорда Беркли? Тебе не приходила в голову мысль о супружеском долге?
– Да, наверное, приходила... – неуверенно сказала Арабелла, – нет... не по-настоящему... Я просто думала...
– Что именно?
– Я просто думала... Ну... если я выйду замуж, то стану леди Беркли.
Мартин нежно улыбнулся, слушая ее. О, Арабелла!!! Дочь своей матери!
– Ну, а теперь мы женаты, и ты – миссис Морлэнд, – сказал он. – А остальное?
– Что ты имеешь в виду? – удивилась Арабелла.
– Супружество ни к чему не обязывает, пока дело не доведено до конца, – тепло ответил Мартин. – Если хочешь, можешь встать и уйти отсюда свободной женщиной.
Молчание только усугубило и без того невеселые думы Арабеллы. Сможет ли он не давить на нее? Было ли это решение ее собственным? Свободная женщина!.. Все же не совсем свободная. Рано или поздно замуж выходить придется. А скандал? А насмешки матери? Смех, жалость и сплетни... Нет! Это невозможно.
– Если я должна была выйти за кого-нибудь замуж, – неуверенно сказала она, – то ты – не самая плохая партия.
Теперь он засмеялся громко:
– Почему такое предпочтение? Я так красив? Я, конечно, сказочно богат...
Арабелла не понимала, почему он смеется, и резонно заявила:
– Потому, что тебя я знаю.
Он попытался пошевелиться, но она снова напряглась, как струна.
– Послушай, Арабелла, – сказал он твердо, – эта кровать принадлежит мне, как и тебе, и я не собираюсь всю ночь мерзнуть, боясь пошевелиться из-за того, что любое мое движение вызывает у тебя ужас.
– Но...
– Никаких «но», моя девочка! Я собираюсь обнять тебя, а ты удобно устроишься на моем плече, и мы будем спать.
– И это все? – недоверчиво спросила Арабелла. Невидимый в темноте, Мартин улыбался.
– И это все. Иди ко мне, дорогая. Вот так. Успокойся. Ничего не случится такого, чего бы ты не хотела. Поверь мне.
Он обнял ее, она поудобнее устроилась на его плече, спустя некоторое время вздохнула, и Мартин почувствовал, что она расслабилась.
– Тебе удобно? – спросил он.
– Да, – ответила она очень тихо.
– Ну, хорошо. Давай спать.
Утром Арабелла проснулась, как только первые отблески рассвета проникли в комнату. На улице птицы пели свою утреннюю песню, а павлины кричали, словно недовольные тем, что их рано разбудили. Шея Арабеллы затекла, так как она была выше Мартина и ей было неудобно спать на его плече. Именно это заставило ее проснуться ни свет ни заря. Она выбралась из его объятий очень осторожно, стараясь не разбудить, села и, поняв, что Мартин еще не проснулся, стала внимательно изучать лицо своего мужа. Оно было очень спокойным во сне, губы слегка приоткрыты, длинные черные ресницы отбрасывали тень на смуглые щеки. Без яркого синего цвета глаз лицо казалось непривычным и беззащитным. Волосы были спутаны. Она осторожно погладила один локон. У него были самые чудесные, самые шелковистые волосы, которые она когда-либо видела, и это тронуло Арабеллу, потому что ее шевелюра была жесткой и непослушной. Кожа Мартина, разглаженная сном, была чудесна – цвета золотистого меда и такая приятная на ощупь. Она вспомнила сказку, в которой принца узнавали по нежности его кожи. Разглядывая Мартина, она совсем не боялась. Его губы были такими нежными и шелковыми, что, глядя на них, она испытала странное и трепетное чувство, которое, начавшись у основания шеи, пробежало до самого копчика и замерло там... где раньше она никогда ничего не ощущала. И тут он открыл глаза и улыбнулся. Арабелла, не раздумывая, ответила на улыбку.
– О чем ты думаешь? – спросил он.
– Ты похож на принца, – смущаясь, ответила она. Мартин обнял ее за плечи.
– А ты похожа на чудесное дикое животное. Может быть... на большую кошку, львицу. – Он нежно притянул ее к себе и улыбнулся.
Арабелла тоже улыбнулась и подставила губы для поцелуя. Прикосновение было нежным и электризующим. Она была настолько поражена и возбуждена, что не смогла остановиться и продолжала целовать его, прижимаясь все теснее, чтобы продлить чудесное ощущение. Где-то в глубине души она понимала, что сейчас что-то произойдет, но именно этого и хотела, по крайней мере, хотела знать, что это такое.
Руки Мартина были сильными, любящими, нежными, шелковистыми, и, когда он перевернул ее на спину, казалось, что они знают каждый уголок ее тела. Арабелла вспомнила, как однажды он гладил их домашнюю полосатую кошку, и та выгибалась и мурлыкала от удовольствия. Как жаль, что она не может мурлыкать! Под его пальцами Арабелла ощущала свое тело заново, как будто никогда и не знала его до конца. Она поцеловала шею Мартина – теплое местечко сразу за ухом, и оно было тоже шелковым. А когда ее муж застонал от удовольствия, Арабелла в приятном смущении подумала, что причиной этому она.
Последней мыслью были не Кингс Кап и не кобыла, которой он сломал хребет, а принц и львица.
Аннунсиата приехала в Лондон в октябре 1682 года вместе с Хьюго и Рупертом, которому уже исполнилось двенадцать, чтобы представить его ко двору. Правда, это был только предлог. На самом деле ей просто очень хотелось уехать из Морлэнда, где вдруг стало скучно и тоскливо.
– Все стали такими домашними, – жаловалась она Хлорис. – Никого, кроме нудных женщин и старых мужчин. Я сойду с ума.
Хлорис мудро промолчала, глядя на хозяйку с большой симпатией, так как знала, что ею движет. Жена Хьюго Каролин в августе родила первенца, которого назвали Артуром. Берч, любившая Каролин так же сильно, как всегда не любила Хьюго, настаивала на том, чтобы обращаться к младенцу, как к «маленькому лорду Раткиль».
– Как будто, – говорила Аннунсиата Хлорис, – она не может дождаться смерти Хьюго, чтобы маленький мог по праву носить свой титул.
Но маленький лорд Раткиль приходился Аннунсиате внуком. Ей было уже под сорок, и она не могла примириться с мыслью, что стареет. Если бы ее окружали всегда очарованные мужчины и угождали только ей, ей одной, она снова почувствовала бы себя молодой. Ральф для этого не годился: он был стар и начал страдать от стариковских болезней. Душа компании, добряк, он не был ее любовником и никогда больше не будет. Аннунсиата находила Каролин и Дейзи скучными, как большинство современных женщин, и всегда заявляла, что скорее проведет год в компании Хлорис, чем час со своей приемной дочерью. Мартин, обычно очень ласковый с нею, все это время был слишком занят управлением поместьем, так что она виделась с ним лишь изредка, а Арабелла, всегда державшая ее в напряжении, если не сказать больше, была полностью поглощена мужем, а до остальных ей дела не было.
– Похоже, она всем своим видом демонстрирует, что до нее никто и никогда не выходил замуж, – неодобрительно говорила Аннунсиата. – Смесь чопорности и высокомерия!
Характер дочери ничуть не смягчился, но теперь, чувствуя свою власть, она руководила Дейзи и слугами, отдавая бесчисленное множество бестолковых приказов. С тех пор как Ральфу стало тяжело самому управляться даже с лошадьми, Арабелла взяла на себя большую часть его работы на конюшне, что, по крайней мере, избавляло Аннунсиату от ее присутствия почти на целый день. Хлорис и Берч, однако, относились к занятиям Арабеллы отрицательно – целый день находиться в седле, она же никогда не родит!
– Я не могу даже предположить, чтобы ей этого очень хотелось, – говорила Аннунсиата, но Хлорис качала головой, уверенная в обратном. Она видела, как Арабелла следит взглядом за Мартином и как смотрит на младенца Каролин. – В любом случае, – продолжала Аннунсиата, – забеременев, она станет вовсе невыносимой. Я боюсь, что не перенесу этого и от отчаяния сверну ей шею.
Хлорис понимала: Аннунсиата не желала, чтобы Арабелла наградила ее еще одним внуком, и вовсе не удивилась, когда хозяйка объявила, что на сезон они едут в Лондон. Хьюго тут же предложил составить ей компанию, но мать приняла его предложение без энтузиазма. Хьюго был очень счастлив, что у него, есть сын, ко по-настоящему ни дети, ни Каролин не интересовали его, и он радовался любому предлогу уехать из дома. В городе у него было много друзей с репутацией, далекой от совершенства, с которыми он часто посещал кафе, таверны и заведение мадам Беннет с замечательными девочками, вытворявшими самые экстраординарные штучки.
При дворе было не намного лучше, чем в деревне. Двор – вообще не самое веселое место. Король был таким же, как обычно, за исключением того, что и он стал почти ручным в кругу своих любовниц, которые вели себя скорее как жены, нежели, куртизанки. Луиза де Кэруэль всегда нравилась Аннунсиате больше остальных, но и она стала скучной и неинтересной. За последнее время она очень располнела и была занята только своим сыном, часами рассказывая о нем. Гортензия Мазарин была более чем скучной, никогда ни с кем ни о чем не разговаривала, а лишь лежала на своем мягком диване, целыми днями поглощая сладости. Нелли Гвин, чей дом в Пэлл Мэлл стоял по соседству с домом Аннунсиаты, раньше всегда была очень веселой, а сейчас постоянно занималась поисками титулов и средств для двоих сыновей.
Реакция против вигов, которая началась во время болезни короля в Виндзоре, затихла, что позволило герцогу Йоркскому в мае вернуться ко двору. Его жена недавно родила еще одного сына, прожившего всего несколько недель. Все ее шесть беременностей закончились неудачно, так что скорее всего в один прекрасный день на трон взойдет принцесса Анна, потому что у ее сестры Мэри в 1678 году случился выкидыш, после чего она уже не беременела. Сама мысль о том, что принцесса Анна, имевшая в жизни лишь две страсти – игру в карты и свою горничную Сару Черчиль, будет править страной, приводила Аннунсиату в глубокое уныние.
Аннунсиата развлекалась, как могла; посещала приемы и балы, ходила в театр и занималась с сыном Рупертом. Она представила его королю, который был очень добр к нему, поговорил с мальчиком и даже показал свою лабораторию, пообещав однажды дать ему титул. Аннунсиата взяла его с собой в Хаммерсмит, собираясь нанести визит принцу Руперту.
Был чудесный октябрьский день, один из тех ярких, голубых с золотом дней, которые подсознательно заставляли ее думать о геральдических знаках. В ярко-синем зимнем небе сияло солнце, и его свет был ярко-желтым, как масло. Листва на деревьях в саду, по которому они гуляли, уже поменяла окраску и была похожа на золотые монеты.
– С таким богатством можно купить весь мир, – произнесла Аннунсиата, откидывая голову назад и подставляя лицо солнцу, ощущая его тепло, как нежное прикосновение.
Они гуляли вдвоем по аллее сада, которую принц Руперт разбил около своего дома. Аннунсиата держала его под руку, а принц нежно, по праву старого друга, прижимал ее руку к груди. Пэг Хьюджес дома не было, она вернулась к прежней профессии актрисы и сейчас репетировала в Лондоне в новой пьесе. Дадли уехал по делам своего отца, а Руперта, которую Аннунсиата никогда не любила, играла с ее сыном где-то в доме. Принц тепло приветствовал мальчика, немного побеседовал с ним, а затем предложил Руперте развлекать гостя. Позже произошел неприятный для Аннунсиаты инцидент. Дети о чем-то поспорили, и Руперта ударила мальчика. Няня в воспитательных целях послала за принцем, чтобы тот усовестил дочь. Тот строго поговорил с ней. Девочка слушала отца, склонив голову набок, а затем подбежала к нему и поцеловала, за что тут же была прощена. Принц обожал дочку и называл ангелом, хотя Аннунсиата была не согласна с ним, считая ее избалованной и несносной, но свое мнение всегда держала при себе.
Они обедали вдвоем с принцем, а после обеда опять вышли на прогулку. Чуть позже в сад вышли и дети, восстановившие мир. Аннунсиата с принцем, как любящие родители, наблюдали за тем, как Руперта садится на качели, а Руперт очень осторожно, с трогательной детской заботой, толкает их. Руперта требовала, чтобы он раскачивал ее сильнее и сильнее, а мальчик с тревогой оглядывался на мать, как бы спрашивая разрешения. Принц улыбался Аннунсиате, а она глядела в его глаза, замирая от нахлынувших чувств, чувств старой запрещенной любви. Казалось, что его лицо словно обрамлено ярким синим небом. Он смотрел на нее так же, как и всегда, постаревший, но не менее любимый. Аннунсиата выгнула шею, как бы подставляя лицо для поцелуя, хотя наверняка знала, что этого не произойдет, не может произойти. Легкий ветерок трепал ее волосы. Принц нежно убрал с ее лба темный локон, осторожно погладил ее по голове, и, когда рука Руперта коснулась щеки Аннунсиаты, она прижалась лицом к его ладони, будто ища защиты.
– Ты очень, очень красивая, – сказал он.
Казалось, все вокруг замерло, голоса детей доносились издалека, как чириканье птиц, на которое мало кто обращает внимание, а солнечный свет, обволакивающий их, был мягким и тяжелым.
– И вы тоже, – ответила она.
Принц наклонился и поцеловал ее в лоб, а когда их губы соприкоснулись, она закрыла глаза, чувствуя ком в горле. Дети болтали то ближе, то дальше – в этот момент они были их общими детьми. Аннунсиате казалось, что ее отделяет от Руперта всего лишь очень тонкое и прозрачное стекло, но барьер был непреодолим, будто она приложила к стеклу ладонь, а он – с другой стороны – ответил тем же. Прошло уже более двадцати лет с тех пор, как их безоговорочно разлучили, и ничего, ничего нельзя было изменить.
Позже, провожая ее к коляске, принц сказал:
– Я должен быть в Лондоне в конце месяца, на встрече с компанией Хадсон Бей. Это будет двадцать пятого. Пойдете ли вы со мной в театр двадцать четвертого? Посмотрим на игру Пэг, а потом вместе поужинаем.
– Конечно, с большим удовольствием, – ответила она. – Передайте мои приветствия Дадли, когда он вернется. Как жаль, что я не увиделась с ним.
– Ему будет тоже очень обидно. Бог благословит вас, моя дорогая! До свидания, Руперт. Скоро мы снова увидимся.
Когда они отъехали, Руперт сказал:
– Мама, расскажи мне опять о принце и об осаде Бреда.
Но Хлорис, взглянув на отрешенное лицо хозяйки, тихонько тронула его за руку, покачивая головой.
Ужин в доме принца Руперта в Спрингс Гарденс, рядом с дворцом Уайтхолла, был очень веселым. Они сходили в театр на последний спектакль Пэг. С ними в ложе сидели герцог и герцогиня Йоркские, сын принца Руперта Дадли, который вернулся из Виндзора и опять поселился в Тауэре, где изучал военную инженерию под руководством сэра Джона Мура. Дадли приветствовал Аннунсиату с уважением и большим энтузиазмом, и она ответила ему очень тепло. Это был очаровательный шестнадцатилетний молодой человек, немного похожий на отца: такие же темные глаза, но масса мягких золотых волос. Он был честным и открытым, как и отец, но не обладал его темпераментом. Все очень любили юношу. Аннунсиата находила удивительным, что принц Руперт так настойчиво подталкивал его к карьере военного, что вовсе не соответствовало мягкому характеру Дадли, никак не сочетавшемуся с войной и убийствами.
После представления они подождали, пока Пэг переоденется, затем вернулись в Спрингс Гарденс поужинать, а потом Пэг пела им до тех пор, пока не пожаловалась на усталость. Тогда они сели за карточные игры. Пэг очень нравилась игра в гамблинг, которую любили все актрисы, поэтому Аннунсиата вынуждена была расстаться с несколькими гинеями, пока не сочла возможным прибегнуть к извинениям. Принц показался ей очень усталым. Она со всеми попрощалась, и Дадли проводил ее до кареты.
На следующее утро Аннунсиата долго оставалась в постели, поскольку вечером Нелли Гвин устраивала прием, на который она приняла приглашение потому, что там должен быть король с мадам Кэруэль, а отказать себе в удовольствии понаблюдать, как Нелли цепляет ее, было невозможно. Аннунсиата мирно расположилась среди своей почты и собак, но тут в комнату вошла Хлорис, за ней Берч, потом Хьюго, и она с болезненным замиранием сердца поняла: произошло что-то ужасное.
– Госпожа, – сказала Хлорис, – из Спрингс Гарденс пришло сообщение. Принц Руперт болен.
– Пэг сказала, что вы отказались от кровопускания, – сказала Аннунсиата, нежно держа принца за руку.
Его лицо покраснело от жара и было потным от боли. Сердце Аннунсиаты бешено колотилось, отдаваясь во всем теле, чутко подсказывая страшную правду. Принц слегка улыбнулся.
– Я знаю, что кровопускание считается средством от всех болезней, но не верю в это.
– Может быть, примете лекарство, которое назначил доктор? Пэг сказала, что это лишь травы и ничего больше.
– Приму для ее спокойствия, – ответил принц, и Аннунсиата сильнее сжала его руку, понимая, что он уже ни на что не надеется.
– Пожалуйста, – сказала она, – пожалуйста... – голос отказал ей, комок в горле давил все сильнее, мешая проглотить слезы.
– Моя дорогая, – начал он, – Аннунсиата...
– Пожалуйста, не покидайте нас, – сказала она. – Как же мы будем без вас жить?
Лихорадка приходила и уходила, с каждым разом унося все больше сил. У Руперта был плеврит, да и старая рана головы причиняла ему сильную боль. Пришел лорд Кравен, его старинный друг, и на второй день принц подписал завещание, назначая его доверенным и исполнителем последней воли. Лорд Кравен рыдал, его глаза затуманились и покраснели от слез.
– Много, много лет назад я обещал твоей матери, что буду приглядывать за ее семьей, – сказал он умирающему. – Я никогда не думал, что переживу всех.
Двадцать восьмого его силы начали таять с катастрофической быстротой. Весь день рядом были Аннунсиата и Кравен, Дадли и Пэг. Руперта и Руперту в комнату не впускали. Постоянно приходили посетители справиться о здоровье принца. Просыпаясь, – а из-за слабости спал он много – принц находился в ясном сознании, но говорил очень мало и вяло, сил на разговоры у него не было. Открывая глаза, он оглядывал присутствующих, всматриваясь в любимые лица, и если кого-то не находил, начинал беспокоиться. Когда наступила ночь и он уснул, Аннунсиата с Дадли убедили совершенно измученную Пэг немного поспать. Сначала она отказывалась, но, когда Дадли устроил ей постель в прилегающей гардеробной, сдалась, тут же провалилась в тяжелый сон и проснулась сразу после полуночи, в среду двадцать девятого числа. Она вошла в комнату, щурясь от яркого света свечей. Принц все еще спокойно спал, дыхание было очень легким, лихорадка на время оставила его. Пэг заставила Аннунсиату тоже прилечь, хотя та и отказывалась, ссылаясь на то, что вряд ли сможет уснуть, но, едва коснувшись подушки, погрузилась в глубокий сон.
Она проснулась от света. В дверном проеме стоял Дадли, такой юный и такой одинокий. Аннунсиата вскочила и прочитала в его глазах ответ на свой вопрос, тс самые слова, которые ни он, ни она не могли произнести вслух. Наконец она спросила:
– Который час?
– Около шести, – ответил он.
Боль в горле стала невыносимой, и она отвернулась к окну. За окном было темным-темно, без единого намека на рассвет. Стоял ноябрь, приближаясь к самому короткому дню.
Принц не был католиком, но Аннунсиата преклонила колени у кровати, чтобы помолиться за него, за его душу, потому что Бог должен любить его больше всех – ведь он всегда был таким справедливым, честным, любящим. Ей не хотелось смотреть на мертвого Руперта – она запомнит его живым, таким, каким любила. Аннунсиата закрыла глаза, и ей показалось, что в этой темноте он совсем рядом с ней.
– Господи, прими его и причисли к славному сообществу святых!..
За окном дрозд неуверенно вывел первую трель, оповещая о скором рассвете.
Накануне Рождества Дадли приехал в Чельмсфорд-хаус. Двор все еще был в трауре. Дом казался закрытым на все замки, но его тут же впустили в кабинет графини, сидевшей у окна. На коленях лежала работа, но руки не прикасались к ней, и казалось, что она сидит вот так, без движения, бесцельно смотря в сад, очень давно. Стоял серый декабрьский день, медленно тянувшийся от сумерек до сумерек, без яркого дневного света, а небо было низким и тяжелым, как туман. Графиня, вся в черном, с распущенными волосами и без всяких украшений, была очень бледна и казалась совсем юной. Повернувшись к Дадли, она не сразу поняла, кто это. Сходство с его отцом было так велико, что в груди юноши что-то сильно сжалось. Дадли вспомнил портрет отца, написанный в 1642 году Хонторстом, который висел во дворце его тетки Софии. Аннунсиата вполне могла быть близнецом человека с того портрета. Это удивляло его всегда, с тех пор, как он впервые увидел ее, ломая голову, кем же она приходится покойному отцу. Дадли точно знал, что он никогда этого не выяснит. Графиня поднялась и подошла к нему поздороваться, и Дадли увидел, что она плачет. Ему захотелось побыстрее уйти, чтобы не заплакать самому.
– Я разбирал его вещи, помогая лорду Кравену. И нашел вот что. Мне кажется, он хотел бы, чтобы это осталось у вас.
Аннунсиата взяла бархатный футляр, положила на ладонь и раскрыла. На ладони лежала удивительной красоты вещица: вставка из слоновой кости в золотом обрамлении, на которой мастерской рукой художника Самуэля Купера был написан миниатюрный портрет юной девушки, напоминающей Аннунсиату в молодости. Она вопросительно посмотрела на Дадли.
– Я думаю, ему бы хотелось, чтобы это было у вас, – повторил он.
Она долго смотрела на портрет, затем сжала его в кулаке, и тень улыбки тронула ее губы.
– Спасибо, – поблагодарила она.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Длинная тень - Хэррод-Иглз Синтия


Комментарии к роману "Длинная тень - Хэррод-Иглз Синтия" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100