Читать онлайн Длинная тень, автора - Хэррод-Иглз Синтия, Раздел - Глава 11 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Длинная тень - Хэррод-Иглз Синтия бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 10 (Голосов: 1)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Длинная тень - Хэррод-Иглз Синтия - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Длинная тень - Хэррод-Иглз Синтия - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Хэррод-Иглз Синтия

Длинная тень

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 11

Стражник открыл Кловису дверь, а когда тот вошел, запер ее снова. Кловис подумал, что это, слава Богу, не подземелье, но все же тюрьма. Аннунсиате полагались две комнаты: большая и поменьше. Хотя крошечное окошко выходило на лужайку и церковь Сент-Петер-ад-Винкула, все же запах реки был очень силен, комната сыра и неуютна, а влажный морской ветер изъел стены.
Однако он попытался изобразить на лице улыбку. Аннунсиата с шитьем на коленях сидела у окна, но руки ее бездействовали. Она погрузилась в свои мысли, и взгляд был обращен в никуда. Рядом примостилась Берч, пытаясь шить, но это ей удавалось плохо, потому что из-за холода и сырости пальцы не гнулись. С радостью отложив работу, она встала и поприветствовала Кловиса. Аннунсиата подняла взгляд, но даже не сделала попытки встать. Кловиса захлестнула волна жалости – она была очень бледной, худой и затравленной. Ее глаза по-прежнему блестели, а щеки были тронуты румянцем, но все это шло скорее от лихорадки, чем от здоровья.
– У вас какие-нибудь новости? – с надеждой спросила она. Слишком быстрый вдох вызвал приступ сильного кашля. Берч озабоченно посмотрела на хозяйку, а Кловис мягко ответил:
– Пока нет. Приказ о вашем освобождении все еще не издали. Но не теряйте надежды. Король не допустит, чтобы вы оставались здесь дольше.
– Он допустил, чтобы меня задержали тут на целых две недели, – резко ответила Аннунсиата, когда дыхание после сильного приступа кашля выровнялось. – Именем Бога, разве должен невиновный страдать от невежества дураков?
Кловис развел руками, не зная, что ответить.
– Есть ли известия от Хьюго? – спросила она через минуту.
Кловис сел на стул, который освободила для него Берч, придвинувшись поближе к Аннунсиате. Казалось, что в платье ей холодно, и она накинула на плечи одеяло, будто шаль, что совершенно не вязалось с ее привычками и манерами. И это нелепое одеяние сказало Кловису больше, чем все слова о том, насколько плохо она себя чувствует.
– Больше ничего. Он добрался до Ирландии, это мы знаем точно. Эдмунд позаботится о нем, но сообщить ничего не сможет, так как это скомпрометировало бы вас еще больше. Теперь скажите, как вы? Кашель не проходит?
Она беспокойно покачала головой.
– Все так же. У меня болит здесь, – она прижала руку к груди, – когда я дышу. Ради Бога, когда же король освободит меня?
– Как только сможет, – ответил Кловис, стараясь, чтобы его голос звучал как можно убедительней. – У него столько забот, он так одинок, пытаясь защитить семью, друзей и трон. Он не забудет вас. Вы знаете, что...
– Про меня забыли. Что его отвлекает? Что же его отвлекает? – проговорила Аннунсиата, чувствуя, как холод леденит кровь.
– Парламент все еще заседает. Они обсуждают обвинение. Шейфтсбери собрал вокруг себя самых голодных лордов, и они хотят сослать герцога Йоркского, другие же требуют его оправдания.
Аннунсиата устало опустила руки.
– О, это старые новости. Здесь были те, кто хотел протестантского обвинения и раньше, еще до датской свадьбы.
– Ах, ну сейчас Шейфтсбери и его сторонники ходят по улицам парадом с Монмаутом во главе, пьют за его здоровье, провозглашая тосты, а Монмауту... – начал Кловис.
– Все это, конечно, нравится юному балбесу! Они же уничтожат его. А когда все кончится, сложат свои головы, а заодно угробят и Монмаута, – закончила за него Аннунсиата.
– Но сейчас у них появилась другая идея. Они хотят убедить короля развестись с королевой и жениться на протестантской принцессе. Теперь они и королеву обвиняют в причастности к заговору с целью убийства короля...
– Боже мой! Но даже чернь не поверит этому. Ведь королева любит его до безумия.
– Толпа верит в Оутса, как в заступника и защитника. А говоря о защитниках, я думаю о том, что, как только король согласится на развод, Шейфтсбери тут же бросит Монмаута. Если бы у короля и родился сын, он, скорее всего, умер бы во младенчестве, чтобы понадобился лорд-протектор...
– А Шейфтсбери как раз тот, кто нужен для такой работы. Он так думает? – спросила Аннунсиата.
План Кловиса сработал: разозлясь, Аннунсиата хотя бы на мгновение забыла о болезнях и страхах.
– Он и вся его свора – дураки! И не знают короля. Больше всего на свете он заботится о своем троне. А его трон опирается на закон. Он никогда не разведется с королевой, не узаконит Монмаута, не сошлет герцога, даже под страхом смерти.
– Можете в это верить, – сказал Кловис.
– Я это знаю, – отрезала Аннунсиата.
– Но в Лондоне не найдется ни одного вига, который согласился бы с вами.
Наступило молчание, вскоре прерванное полувздохом-полустоном Аннунсиаты:
– Ох, Кловис, когда же я отсюда выйду? Что со мной будет? Я умру?
У Берч перехватило дыхание, а Кловис быстро сказал:
– Конечно, нет. Не падайте духом. Вас обязательно освободят, просто надо еще немножко потерпеть.
Аннунсиата не отреагировала на эти слова.
– Вы знаете, – сказала она, поднимая глаза к потолку, – как раз надо мной находится комната, где Анна Болейн провела последние часы. Святая Матерь! Это место так ужасно! Я выглядываю из окна, представляю себе ее казнь и думаю...
– Выбросьте это из головы! – строго прервал ее: Кловис, подумав, что произнесенные слова дают мыслям новый толчок.
Аннунсиата снова закашлялась и после приступа выглядела измотанной вконец. Она поудобней устроилась на стуле и спросила:
– Как там Хлорис? Приглядывает за моими собаками? Они скучают обо мне? Кловис, скажи ей...
Но в этот момент открылась дверь и стражник сказал:
– Ваше время кончилось. Вы должны сейчас же покинуть помещение.
Кловис с радостью встал, а Берч проводила его до двери, успев шепнуть:
– Госпожа очень плоха, сэр. Боюсь, она уже никогда не поправится, если еще задержится здесь.
– Я сделаю все, что в моих силах, – ответил Кловис. – Прошу тебя – береги ее!
Элизабет жила в страхе, боясь собственной тени. Тяжесть вины так давила на ее разум, что временами казалось, будто все окружающие видят на ее челе каинову печать. Снова и снова она мысленно возвращалась к тому моменту, когда бросила в огонь камина травы, которыми наделила ее старая кружевница, позволив затаенным желаниям превратиться в явь. Она проделала это трижды, как и учила старуха, с каждым разом умножая свою вину и замутняя душу. Теперь она стала изгоем, и нет ей прощения. Временами Элизабет истерически рыдала, временами находилась в полной прострации, глядя в никуда. Она желала Аннунсиате зла, и вот теперь ее арестовали за измену и провели через темный портал в Тауэр, где она томилась, ожидая суда. Ральф говорил, что до суда дело не дойдет и король спасет ее, но Элизабет знала лучше: Аннунсиате никогда оттуда не выйти, потому что она умирает от лихорадки в сырой и гнилой камере.
Элизабет все чаще оставалась в своей комнате, не выходя даже, к столу. Слуги не очень над этим задумывались, списывая ее затворничество на большой срок беременности, что спасало от излишних вопросов. Но между собой они до сих пор судачили о том, что она так и не ходит в часовню. Элизабет тянула с этим, поскольку надежды на то, что можно пойти на исповедь, раскаяться и получить прощение, не было, она знала: это невозможно – ее вина была слишком велика. Вот почему она не покидала свою комнату, меряя шагами пол, рыдая, стискивая руки, выглядывая из окна на серое облачное ноябрьское небо.
Ее ребенок появится в ближайшие недели, а тогда... Что тогда? Как ей жить дальше с осознанием своей вины? Мысли безнадежно крутились в поисках ответов на одни и те же вопросы, пока, наконец, ответ не нашелся сам. Ведьма сказала, – а то, что она была ведьмой, стало очевидным, – что смерть одной из них – жизнь для другой.
Но ее дитя, ее дитя?
«Один поток ветра несет вас обеих...»
Их с Ральфом ребенок!
«Но одна из вас должна умереть. Жизнь одной – смерть для другой».
Элизабет нашла бумагу и перо, села у окна, медленно и аккуратно разложив перед собой чистый лист. Жизнь приобрела смысл. Свежий сладкий ветер весны, зеленая трава, солнце, осушающее слезы... Но она должна искупить вину. Бог ей судья! Он воздаст по справедливости и ей, и ее ребенку. Элизабет подвинула к себе лист, ощущая шевеление младенца в чреве.
Суд над Аннунсиатой состоялся в декабре. Виновный Кольман и ряд невиновных иезуитских священников уже получили высшую меру наказания, но Аннунсиата, проведя шесть недель в тюрьме, была слишком слаба телом и духом, чтобы испытывать сильный страх. Все было, как во сне. Она даже не ждала, что когда-нибудь ее вызовут в суд, и жила надеждой, что король спасет ее, не доводя до этого дело. И то, что сейчас она стояла перед судьями, заставляло ее поверить в свою обреченность. Призрак Анны Болейн неотступно преследовал Аннунсиату, потому что в семье было хорошо известно, как Нанетта Морлэнд провожала эту несчастную королеву на суд, а чуть позже – на эшафот.
– Анна Болейн была невиновна, – неоднократно повторяла Аннунсиата Берч, – и, тем не менее, погибла в Тауэр Грин.
Кловис все эти недели не сидел сложа руки. Король был не в состоянии помешать суду, но предоставил ему всю имеющуюся информацию, чтобы тот мог обеспечить сильную защиту. Кловис основательно подготовился к суду, хотя и не смог морально подготовить к нему Аннунсиату, приписывая ее подавленность плохому самочувствию.
Аннунсиату лихорадило, когда она вошла в зал суда, словно в ад. Происходящее казалось ночным кошмаром. Как ее сюда занесло? На суд, где ее обвиняют в измене королю, другу и покровителю? Она впервые увидела Оутса. Перед глазами предстало нечто одиозное: круглое, как луна, лицо «украшали» тонкие, словно ниточка, губы, сам он, раздувшийся от самодовольства, напоминал индюка в брачный период, – все это приносило в его внешность налет шутовства. Обезьяна в мужском костюме. Аннунсиате почудилось, что Оутс нервно сглотнул и облизал губы, будто пробуя на вкус ее кровь, и она вздрогнула – ноги не держали ее. «Я не должна выглядеть так, будто вот-вот упаду в обморок, – подумала Аннунсиата, стискивая зубы. – Нельзя показывать им свой страх, ведь страх – признак вины». Она выпрямилась, высоко подняла голову и прошла к приготовленному для нее месту, чтобы предстать перед судом и присяжными.
Аннунсиата была настолько худа и бледна, что по залу суда пронесся шепот жалости. Она до сих пор была в трауре по сыну и в темном платье казалась еще моложе и прекрасней. Во время чтения обвинительного акта она смотрела прямо перед собой. Ей в вину ставили тайную связь с кузеном, иезуитским священником, с целью помочь иезуитской конгрегации в заговоре против короля. Оутс вскочил, подпрыгнул и начал обвинительную речь.
Многое из того, что он сказал, было противоречивым и нелепым, но слова лились беспрерывно и быстро, он был почти в экстазе, и музыка его речи настолько захватила толпу, что мало кто обращал внимания на ее смысл. Оутс говорил о том, что графиня – убежденная католичка, состоявшая на службе у первой герцогини Йоркской сразу же по представлению ко двору, и что та помогла ее кузену Эдмунду поступить в семинарию в Сент-Омере. Как полагала Аннунсиата, эти сведения он получил от Эдмунда или от кого-то, кто был с ним в Сент-Омере.
По словам Оутса, графиня продолжала служить обоим Йоркам и часто посещала с ними мессы; она оставила мужа, поскольку тот отказался стать папистом. Аннунсиата выслушала это с облегчением, подумав, что, по крайней мере, Ральф и другие члены семьи вне опасности.
Оутс продолжал описывать низость графини – она безнравственная женщина, давно потерявшая стыд и совесть, и ужасно развратная. Она жила в грехе при дворе, была любовницей бесчисленного количества мужчин, включая короля и принца Руперта. Она регулярно поддерживала переписку с кузеном-иезуитом и свободно общалась с другими католиками.
Оутс рассказал также, что присоединился к заговору на второй день. Он сам присутствовал на Совете иезуитов, состоявшемся в Лондоне 24 апреля, где и был разработан план заговора. Самой графини Чельмсфорд он там не видел – это было сказано осторожно, – но ее имя упоминалось достаточно часто, так как она, по словам Оутса, являлась главным посредником иезуитов в Сент-Омере, а также оплачивала содержание армии католических солдат. У нее связь с Ирландией через ее сына Баллинкри, она должна была помочь подняться ирландским католикам, когда придет время. Еще известно, что она внебрачная дочь короля и ревновала; его к протестантским принцессам. Графиня Чельмсфорд надеялась на признание и славу при католическом режиме, поскольку больше надеяться ей не на что.
Желчь Оутса иссякла, и он почил на лаврах в ожидании следующей жертвы. Аннунсиата была не в состоянии защищаться, поэтому на третий день заседания Кловис взял на себя обязанности адвоката и выступил с оправдательной речью, имея целый ряд вопросов и армию свидетелей за спиной. Это было плодом его трудов прошедших трех недель. Он был полон надежд, поскольку обвинения Оутса выглядели крайне противоречиво. Кловис разбил их вдребезги одно за другим, и все они отпали. Он пригласил свидетелей, клявшихся в том, что и так хорошо было известно посвященным, а именно: 24 апреля Оутс находился в Сент-Омере и посему никак не мог присутствовать на Совете в Лондоне. Свидетели говорили очень хорошо, но судья отмел их показания, поскольку они были иезуитами, а следовательно, могли солгать, защищая свою церковь.
– Милорд! – воскликнул Кловис. – Обвинительная речь Оутса настолько противоречива, что всем должно быть ясно: он лжет!
Кловис посмотрел на Оутса, и тот ухмыльнулся безо всякого смущения.
– Милорд, – продолжил Кловис, – он обвинил госпожу Чельмсфорд в том, что она была любовницей короля, а чуть позже сказал, что графиня – его внебрачная дочь. Как такое может быть?
Между присяжными пробежал заинтересованный шепот, но Оутс вскочил и закричал:
– Господа! Эта дьявольская женщина не остановится даже перед инцестом. Вот доказательство ее ужасной греховности!
Кловис не сдавался:
– Он говорил о том, что графиня поддерживает связь с Ирландией через сына. Неправда! У ее сына нет собственности в Ирландии, и это – доказуемый факт.
– Она надеялась вернуть земли, отнятые у ее сына, – возразил Оутс. – Ей их обещали в награду за помощь в заговоре, – у меня есть свидетели. Я и сам слышал на Совете, что ей собирались дать земли около Раткиля, которых она напрасно добивалась в течение десяти лет.
Терпеливо выслушав противника, Кловис продолжал:
– Теперь о письмах. Графиня приняла молодого человека в дом, когда тот осиротел, задолго до того, как он повернулся к Риму. В то время он был хористом в королевской часовне. Предметом ее переписки с ним были исключительно семейные новости. Разве она могла бы не писать юноше, которого вырастила как сына? – продолжал защиту Кловис.
– Пусть он представит письма из Сент-Омера, – ядовито заметил Оутс.
Кловис не мог этого сделать. Вся переписка, не уничтоженная естественным ходом жизни, была украдена Оутс расплылся в наглой ухмылке:
– Да! Они украдены моим агентом, действующим по приказу короля.
Кловис воспрял духом. Если письма целы, они докажут непричастность переписки к заговору.
– К сожалению, – продолжил Оутс, – позже эти письма постигла трагическая участь: они упали в камин и сгорели дотла. К счастью, мой агент успел прочитать их. Он присутствует здесь и поклянется в том, что их содержание было предательским.
Кловис подумал, что за деньги он поклянется в чем угодно. Клятвам свидетеля при дворе будут доверять абсолютно все, кроме него самого, если он протестант.
Почти ни на что не надеясь, Кловис выложил последние аргументы в пользу Аннунсиаты:
– Милорд, графиня католичка, но не папистка. Этот человек говорил о том, что она любовница и дочь короля и за свое греховное поведение щедро вознаграждена.
Тогда каким образом она могла ожидать большего вознаграждения, если бы король – ее покровитель и защитник – умер? Чем ей помог бы этот римско-католический заговор?
Но прежде чем Оутс успел ответить, в конце зала произошло какое-то замешательство, и народ заволновался. В зал вошел один из личных слуг короля в плаще и сапогах, настолько вымазанных в грязи, что создавалось впечатление, будто он только что слез с коня.
– Милорд! – воскликнул он. – У меня есть новые показания для суда. Позвольте войти.
– Какого рода показания? – судья повысил голос, пытаясь перекрыть гул в зале.
Слуга по имени Браунинг, бывший одним из секретарей короля, а также писарем на закрытых советах, сказал:
– У меня с собой, милорд, оригиналы писем, которые графиня Чельмсфорд писала Эдмунду Морлэнду в семинарию Сент-Омера.
Он поднял руку, показывая перевязанные ленточкой бумаги.
– Это фальшивка! – крикнул Оутс. – Тот свидетель поклянется в том, что это подделка.
– А я, милорд, – сказал Браунинг твердо, – поклянусь, что они настоящие.
Судья вынужден был призвать всех к молчанию. Когда, наконец, шум утих, Кловис, обретя новую надежду, сказал:
– Милорд! Это свидетельство протестанта!
Судья медленно покачал головой. Браунинг был всем хорошо известен, а тот факт, что король явно сам послал его в Сент-Омер, чтобы предоставить суду эти письма, яснее ясного говорил о том, что он уверен в полной невиновности графини Чельмсфорд и хочет ее оправдания. Судья повернулся к присяжным:
– Оригиналы писем сводят на нет все обвинения. Вы должны пересмотреть свои доводы.
Кловис в триумфальном жесте поднял руки, ни капли не сомневаясь в том, что графиня Чельмсфорд оправдана по всем пунктам, и поспешил к ней, поскольку та была близка к обмороку. Он с Берч помогли ей выбраться из толпы, окружающей судебную палату.
– Каков вердикт, сэр? – спросил хорошо одетый торговец, как только они вышли.
– Оправдана, сэр! – победно ответил Кловис. – Оправдана по всем пунктам!
По толпе прокатился заинтересованный шепот, но неодобрения не было, потому что красота Аннунсиаты могла смягчить любое сердце. Кроме того, она славилась добротой к бедным людям.
– Он спас вас, – сказал Кловис, помогая Аннунсиате сесть в карету. – Король спас вас! Я всегда знал, что он не позволит вам страдать.
Аннунсиата была в полуобморочном состоянии, и он сомневался в том, слышит ли она хоть что-нибудь. В Чельмсфорд-хаус он вместе с ее женщинами помог ей подняться наверх, затем подождал за дверью, пока они разденут ее и уложат в постель, после чего вошел в комнату еще немного поговорить с ней.
– Конечно же, скоро оправдают и Хьюго, – сказал он. Аннунсиата лежала с закрытыми глазами, и Кловис не знал, понимает ли она его. – Браунинг обещал потихоньку передать ему весточку. Я обо всем позабочусь сам, сейчас вам не надо ни о чем беспокоиться. Как только вы немного придете в себя, я отправлю вас домой в Морлэнд.
Аннунсиата была слишком слаба, чтобы воспринять что-либо еще, но все же он должен был сообщить новость, так долго скрываемую от нее. Новость была из Морлэнда – с Элизабет случилось несчастье. Ее нашли у основания главной лестницы, по которой она, вероятно, пролетела целый пролет. Бедняжке пытались помочь, но ни ее, ни ребенка спасти не удалось.
В то Рождество казалось, что этот кошмар не кончится никогда. Аннунсиата не вставала с кровати, словно испуганное животное, не желающее покидать свою нору. Король и двор сохраняли видимость обычной жизни, что было лучшей защитой от истерии Лондона. Но Чельмсфорд-хаус замолк: свет был погашен, двери для посетителей закрыты. Аннунсиата потихоньку дремала в своей комнате, изредка читала и почти ничего не ела. В лихорадочных снах она снова и снова переживала ужас заточения и суда. Хлорис спала вместе со своей госпожой, утешала ее, когда та внезапно в рыданиях просыпалась среди ночи. В снах Аннунсиату преследовала окровавленная, обезглавленная Анна Болейн, тянувшая ее к эшафоту. Она еще больше похудела, стала совсем прозрачной, кашель все так же мучил ее. Берч в ужасе умоляла ее обратиться к доктору, но Аннунсиата отказывалась. Тогда Хлорис обо всем сообщила королю, которому Аннунсиата не решилась бы перечить, а тот прислал собственного врача. Доктор обследовал ее, тряхнул головой и сказал, что надо как следует отдохнуть, усиленно питаться, но дела не так плохи, как кажется.
По улицам ночи напролет маршировали банды вигов, громыхая сапогами по замерзшей мостовой. Горожане днем вооружались, а по ночам запирались на все замки, потому что сумасшествие, охватившее Лондон, нарастало. Время от времени по улицам проходили факельные шествия протестантов-фанатиков, несущих изображение папы, чтобы предать его огню, или пьяные виги приветствовали герцога Монмаута, распуская свои зеленые ленты, и оскорбляли и поносили герцога Йоркского.
Оставшись в доме одна, Арабелла не интересовалась событиями за окном, страдая от тоски, поскольку была лишена общества и развлечений, а покидать дом ей запретили. Кловис приходил каждый день, но больше в дом никого не пускали. Единственным доступным развлечением была ежеутренняя прогулка по саду с собаками матери. Когда пришли Беркли и Моррис, их вежливо отослали. Арабелла разъярилась, как фурия:
– Они пришли повидаться со мной, – сердито заявила она Берч. – Почему мне нельзя с ними встречаться? Я не в трауре! Или меня здесь заперли до конца жизни, как монахиню?
– Им сказали, что ваша мать больна, – ответила Берч.
– Но я-то здорова! – перебила ее Арабелла. – Может быть, они хотели пригласить меня покататься.
– Не говорите глупостей! Кататься в такое время, когда ваша мать прикована к постели?! – выпалила Берч.
– Кловис говорит, что король ходит на прогулки и на рыбалку, как будто ничего не произошло! А если бы мы жили при дворе, то я посещала бы все вечера, обеды и балы...
– Не беспокойся, придет и твое время, – тактично сказала Берч, жалея девушку.
– Если она не будет мешать, – прошипела Арабелла.
После Рождества здоровье Аннунсиаты, а вместе с ним и состояние духа начали потихоньку улучшаться. Правда, как только она пришла в норму, траур по Джорджу, прерванный всеми этими событиями, был возобновлен, и чувство утраты не покидало ее. Через неделю после Двенадцатой ночи Берч допустила к ее постели первого посетителя, очень возбужденного, и только что с дороги.
– Аннунсиата! Боже мой, как я рад тебя видеть! Я так волновался!
– Кит! О, Кит! Почему ты здесь? Я не надеялась увидеть тебя этой зимой.
Аннунсиата протянула к нему руки и ощутила холод и дрожь его ладоней. Кит присел на край кровати, будто ноги отказывались служить ему. По его напряженному лицу она поняла, что он действительно очень обеспокоен.
– Я хотел приехать раньше, как только услышал эти ужасные новости, – сказал он. – Ты и представить себе не можешь, что я почувствовал, узнав о твоем аресте...
– Не надо... Я больше не хочу об этом думать, – неохотно ответила Аннунсиата.
– Но я не смог приехать раньше. Кэти должна была родить со дня на день. И накануне Рождества она родила сына. Я не мог ее оставить, – как бы извиняясь, проговорил Кит.
– Ты бы вряд ли помог мне. Здесь было опасно для всех.
– Мне следовало быть рядом с тобой, хоть чем-нибудь помочь...
– Тут был Кловис. Он взял на себя все хлопоты. Помочь мне не мог никто, но я очень рада тебя видеть.
Он нежно поцеловал ее руки и продолжал:
– Как я рад, что приехал! Но как ты? Ты такая бледная.
– Я тяжело болела, но теперь мне лучше. Больше всего на свете я хочу уехать из Лондона. Как только наберусь сил, поеду в деревню.
– Вернешься домой? – спросил Кит. – В Морлэнде все ужасно, но, надеюсь, там ты будешь в безопасности.
– Ты давно был там?
– По дороге сюда. Как же я мог проехать мимо и не повидаться с Ральфом? Он так убивается...
– Убивается? – удивилась Аннунсиата. Изумленный, Кит, широко открыв глаза, взглянул на нее:
– Разве ты ничего не знаешь про Элизабет?
– А что с ней? – спросила она равнодушно. И Кит ей все рассказал.
– Ральф очень страдает. Мне кажется, он чувствует себя виноватым перед ней. А кроме того, этот папистский заговор имел соответствующие последствия даже там, в провинции. Ему пришлось вызвать на суд многих людей, которых он считал друзьями, и отправить их в тюрьму.
Аннунсиата была шокирована, но все же почувствовала жалость к мужу. Его положение было незавидным.
– Он спрашивал обо мне? – поинтересовалась она. Кит бросил на нее короткий взгляд.
– Конечно, он просил зайти сюда и узнать, не нужно ли тебе что-нибудь. Мне кажется, он попросил бы меня уговорить тебя вернуться домой, имея хоть малейшую надежду на это.
Аннунсиата задумалась.
– Он помог Хьюго спастись, – сказала она, как бы отвечая на незаданный вопрос.
– Конечно, – сказал Кит, – Ральф очень лоялен. Ей показалось, что ответ Кита слишком поспешен, ведь еще минуту назад он говорил о любовнице Ральфа. Что мужчины понимают под лояльностью? Но она все еще была женой Ральфа, и лояльность была обязательной и для нее.
В конце января король, в безуспешных попытках спасти жизни и потянуть время, распустил парламент. Аннунсиата в сопровождении Кловиса и всей своей домашней челяди вернулась в Морлэнд. С Китом она рассталась в Лондоне, и, хотя ничего сказано не было, он знал, если даже им и доведется будущей зимой встретиться, они никогда уже не станут любовниками.
В серый февральский день Аннунсиата въехала во двор Морлэнда. Ральф стоял у дверей, приветствуя ее. Она была потрясена произошедшей в нем переменой: за то время, что они не виделись, муж очень постарел – плечи были опущены, лицо озабочено и изрезано морщинами, а шикарная серебристая шевелюра стала совсем седой. Он не подошел к ней, чтобы помочь спешиться, как делал всегда, и, хотя его глаза следили за каждым ее действием, неподвижно стоял на крыльце дома. Клем поспешно взял коня под уздцы и убрал с дороги Брена и Ферна. Он встретился взглядом с Аннунсиатой и возбужденно сказал:
– Добро пожаловать домой, госпожа. Мы все так скучали по вам.
– Спасибо, Клем, – ответила она, поняв по его взгляду, что дела мужа так же нехороши, как и внешность. Подбежал Том и помог ей сойти с коня. Аннунсиата поправила платье и плащ и медленно подошла к Ральфу. Они долго молча смотрели друг на друга, пытаясь разглядеть старые знакомые черты, когда-то близкие и родные. Слишком много всего случилось, чтобы сейчас что-то можно было исправить словами.
Наконец Ральф наклонился, чтобы запечатлеть на ее щеке формальный поцелуй, который она так же формально и восприняла, и, сказав только:
– Добро пожаловать домой, – отошел в сторону, чтобы пропустить ее в дом. Пройдя следом за ней в зал, он добавил: – Я рад, что ты в безопасности.
– Спасибо, – ответила она, спеша навстречу домашним.
Отец Сент-Мор со слезами на глазах поцеловал Аннунсиату и поблагодарил Бога за ее счастливое избавление.
Дейзи очень выросла и выглядела крайне усталой. Доркас, плача и смеясь, рассказала, как радовались ее возвращению дети. Кругом были знакомые лица слуг, желающих поприветствовать ее и получить приказания. Ее личная прислуга толпилась здесь же, внося багаж и осматриваясь с облегчением и удовольствием. Клем коротко и четко отдал всем приказы и подошел к хозяйке, чтобы взять у нее плащ.
– Спасибо, Клем. А где Мартин? Кажется, я только его сегодня не видела?
– Он уехал в город по делам, но обязательно вернется к обеду, госпожа. Он не ожидал, что вы так быстро приедете. – Клем замолчал, внимательно изучая ее лицо. – Прикажете отнести вещи в большие спальные покои, госпожа?
Аннунсиата предполагала, что ей придется решать этот вопрос, но ответ пришел к ней только сейчас. Увидев отсутствующее, страдающее лицо Ральфа, она поняла, что не сможет делить с ним кровать, которую он делил с Элизабет.
– Нет, – сказала она, наконец, – отнесите все а западную спальню.
Утро прошло в лихорадке дел. Распаковывали багаж, доставали и раскладывали по местам вещи, но лишь после приезда Мартина Аннунсиата полностью осознала, что вернулась домой. Он сразу поднялся к ней в спальню, где они с Хлорис разбирали вещи. Обернувшись, она увидела его у дверей. Мартин тепло и удовлетворенно смотрел на нее, и она невольно протянула ему руки со всей той искренностью, на которую только была способна.
– Как хорошо, что вы приехали, – сказал он, целуя ее руки, и долго не выпускал их, пристально глядя ей в лицо. – Прошу прощения за то, что не встретил вас. С вами все в порядке? Мы все так волновались.
– Мне уже полегчало, а скоро станет еще лучше, – ответила Аннунсиата.
Она бросила на Хлорис многозначительный взгляд, и та, прервав свое занятие, поспешила выйти из спальни. Оставшись наедине, они продолжали изучать друг друга, улыбаясь более нежно, чем полагается родственникам. Мартину шел уже двадцать второй год, но выглядел он гораздо более зрелым, а искреннее открытое лицо свидетельствовало об ответственности и авторитете. Ему никогда не стать высоким – он был едва ли выше Аннунсиаты, но в стройном молодом теле чувствовалась необыкновенная сила, а руки Аннунсиаты в его руках неожиданно ощутили его необычайный магнетизм. Она уже не могла вспоминать Мартина, как пасынка, и чувствовала себя ближе к нему, чем к Ральфу.
– У вас здесь тоже было много забот, – продолжила Аннунсиата.
– Да, – сказал он, помрачнев, отпустил ее руки и прошел к окну. На мгновение им овладели тяжелые думы. Ситуация была очень щекотливой. Предстояло слишком многое рассказать и о многом расспросить, но как это сделать, было непонятно. Наконец он повернулся к ней и спросил:
– Вы, конечно, уже видели моего отца? Аннунсиата кивнула.
– Как он? Ответь мне откровенно. По-моему, отец сильно переменился.
– Судя по всему, он очень потрясен случившимся, – сказал Мартин. – Ему было очень тяжело своими руками отправлять друзей в казематы, но он не мог нарушить долг, потому что главным для него было сохранить нас и спасти вас. Он надеялся, что его положение и репутация сослужат вам хорошую службу. А когда это не помогло... – Он замолчал, а затем продолжил: – Отец в полной растерянности. Я думаю, вы уже поняли, что именно я управляю поместьем и веду дела. Он занят только собой и своими лошадьми, и вряд ли его интересует что-нибудь еще.
– Какое счастье, что у него есть ты, – произнесла Аннунсиата. – Управляться с таким хозяйством одному, наверное, тяжело, очень тяжело. Но теперь я здесь и помогу тебе всем, чем смогу.
– Вы помогаете мне одним своим присутствием, – сказал Мартин. Внезапная улыбка осветила его лицо, подобно лучу солнца, выглянувшему из-за туч. – Дети были так возбуждены, ожидая вашего прибытия. Вы уже видели их?
– Нет еще. У меня было очень много дел.
– Тогда пойдемте сейчас? Все равно скоро обед. Пойдемте, вы приведете их в чувство. – Мартин протянул ей руку, она засмеялась и взяла ее, почувствовав себя очень молодой, чего не бывало уже много-много лет.
Мальчики учили уроки с отцом Сент-Мором в комнате для занятий. Аннунсиата не видела их так долго, что почувствовала острую боль от того, что они стали ей почти чужими. Маленькие дети сильно и быстро меняются... При появлении матери мальчики встали, но от смущения не знали, как себя вести, явно подавляя желание броситься в ее объятия. Аннунсиата подозвала их, и дети, покраснев, приблизились, глядя на нее с благоговением и восхищением, чем очень удивили и тронули ее. Руперт, старший сын, вырос высоким и худым и обещал стать красавцем. Его темные волосы спадали на плечи красивыми локонами, глаза были огромными, и он поклонился, держа руку на рукоятке своего меча; в ее честь он надел лучший наряд. Ему было около девяти лет.
Семилетний Чарльз и шестилетний Морис все еще» были малышами и явно находились под покровительством своего девятилетнего брата. Морис был уменьшенной копией Руперта, но Чарльз походил на отца и тоже был очень симпатичным, с круглым кукольным лицом, постоянно освещенным улыбкой. Аннунсиата вдруг вспомнила о том, насколько была близка к тому, чтобы никогда больше не увидеть их, и ей захотелось сгрести мальчиков в охапку и прижать к себе. Но они все еще были смущены и с тем же благоговением смотрели на свою, так долго отсутствовавшую, такую знаменитую мать, что она заставила себя ограничиться несколькими вопросами об уроках и вышла из комнаты, чтобы приготовиться к обеду. Еще будет время подружиться, когда дети немного привыкнут к ее присутствию.
Первые несколько дней были очень загружены делами, так как поместья Аннунсиаты требовали ее внимания. Благодаря множеству забот и свежему воздуху к ней вернулся аппетит и она воспряла духом – оглядываться назад было некогда. После тяжелого дня она спала, как убитая, а Хлорис и Берч с удовлетворением наблюдали, как на щеки хозяйки возвращается румянец, а лицо и тело наливаются плотью. Ральфа она видела не часто, и это было к лучшему: их взаимоотношения ввергли бы ее в уныние, особенно, если бы она попыталась их проанализировать. Почти все время Ральф проводил в деревне Твелвтриз, занимаясь лошадьми и часто даже не возвращаясь к обеду. Аннунсиата быстро привыкла к тому, что хозяин в доме – Мартин. И было очевидно, что слуги тоже давно это поняли. Аннунсиату поразило, что такое отношение распространялось даже на ее сыновей, называвших Мартина «сэр», как будто он был их отцом.
Дейзи очень помогла Аннунсиате войти в курс дела, и было ясно, что она взяла на себя почти все обязанности по дому, которые раньше лежали на Элизабет. Аннунсиата была опечалена таким положением вещей, поскольку девушке в девятнадцать лет давно пора быть замужем. Но, похоже, претендентов не было, а попыток найти ей приличную партию ни со стороны Мартина, ни со стороны Ральфа не делалось. Ральф едва замечал Дейзи, а Мартин, до сих пор обожавший ее, смотрел на девушку, как на ребенка, как на младшую сестренку, которую надо опекать и защищать. Аннунсиата думала, что скоро придется поговорить об этом с Мартином, а пока убедила Дейзи бросить заботы по дому и присоединиться к пешим и конным прогулкам Арабеллы. Она надеялась, что Дейзи хоть немного исправит ее манеры, шокирующие всех, а Арабелла сможет пробудить в Дейзи женское начало, которое рано или поздно приведет ее под венец.
Однажды, когда Аннунсиата пробыла в Морлэнде уже почти неделю, к ней вошла Хлорис с очень грустным лицом и попросила о личной беседе. Аннунсиата со своим управляющим занималась проверкой счетов по поместьям, но, увидев, насколько озабочена Хлорис, тотчас попросила его выйти и подождать за дверью. Как только женщины остались одни, она спросила:
– Что такое, Хлорис? Что случилось? Майкл заболел?
Наконец-то вернувшись к сыну, Хлорис была так счастлива, что окружающие радовались, глядя на нее.
– О нет, госпожа, – сказала она, вынимая из кармана фартука сложенный листок бумаги. – Как вы знаете, я разбиралась в вещах мисс Элизабет. Когда я взяла ее молитвенник из стенного шкафа над камином, из него выпало вот что. Я думаю, вам надо это прочитать.
Аннунсиата взяла листок, развернула и быстро пробежала глазами. Бессвязное, истерическое, полное слез признание вызывало жалость. И впервые в жизни Аннунсиата увидела в Элизабет личность с ее реальной и несправедливой судьбой. Аннунсиата никогда не утруждала себя мыслями о том, что Элизабет чувствовала или думала по тому или иному поводу, но сейчас ей слышался женский голос, взывающий из могилы, молящий о жалости и прощении. Она подняла взгляд ив посмотрела в глаза Хлорис.
– Что я должна с этим делать? – спросила та. – Вы думаете, мы должны...
– Сожги это, – решительно сказала Аннунсиата – И никому не рассказывай.
– Но госпожа! Из ее письма ясно, что она упала с лестницы не случайно.
– А кому будет лучше от этого знания? – спросила Аннунсиата. – Ральфу? Мартину? Дейзи?
– Ее похоронили на освященной земле, – тихо заметила Хлорис.
Да, это была, конечно, проблема. Если Элизабет покончила жизнь самоубийством, хоронить ее на освященной земле было страшным грехом. Аннунсиата понимала, что, скрывая это, она тоже берет на себя большой грех. Но голос, взывавший к ней, все еще звучал в ушах. Пусть это грех, но ее душа достаточно сильна, чтобы выдержать его. Она должна сделать для Элизабет хоть что-то, поскольку при жизни никогда не любила ее.
– Пусть все останется, как есть, – сказала она наконец. – Я беру ответственность на себя. Сожги письмо и никогда никому о нем не говори. Понятно?!
– Да, госпожа, – ответила Хлорис. – Да, я все поняла.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Длинная тень - Хэррод-Иглз Синтия


Комментарии к роману "Длинная тень - Хэррод-Иглз Синтия" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100