Читать онлайн Длинная тень, автора - Хэррод-Иглз Синтия, Раздел - Глава 9 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Длинная тень - Хэррод-Иглз Синтия бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 10 (Голосов: 1)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Длинная тень - Хэррод-Иглз Синтия - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Длинная тень - Хэррод-Иглз Синтия - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Хэррод-Иглз Синтия

Длинная тень

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 9

Спустя четыре дня после свадьбы принцессы Мэри и принца Вильгельма, когда лондонцы все еще зажигали фейерверки, празднуя то, что они считали окончанием зависимости Англии от Франции, герцогиня Йоркская родила сына.
– Божий промысел! – воскликнул король по этому поводу. – Все было на грани срыва.
Мрачное настроение принца Вильгельма еще более усугубилось, так как с появлением этого младенца его молодая жена еще на шаг отдалилась от трона. А король, как бы в насмешку, обязал его стать крестным отцом малышу. Принц рвался домой, но морс было неспокойным для дальнего путешествия, чему принцесса была безмерно рада. Ее слезы не просыхали, Мэри отвергала все попытки успокоить ее, тем самым ввергая герцогиню, которой она очень нравилась, в такие же горькие и безутешные слезы. В конце концов девятнадцатого, ко всеобщему облегчению, датчане тронулись в путь, а двадцатого до Уайтхолла дошли новости, что ветер снова изменился и корабль вынужден задержаться в устье Темзы.
– О, Господи, – сказала Аннунсиата Хлорис, которая и принесла ей новость, – если они вернутся опять, нас всех затопит! Клянусь, я никогда не видела столько воды сразу, сколько в этом ноябре в Уайтхолле. Если они вернутся, я поеду прямиком домой, в Йоркшир.
Но казалось, что принцу Вильгельму уже все осточертело, и хотя ветер дул все еще не в ту сторону, он послал твердый, но вежливый отказ вернуться в Лондон и расположился со своей свитой в Кентербери, пока ветер, наконец, не переменился и они двадцать седьмого не отплыли по бурному морю. К этому времени младенец герцогини умер, а Аннунсиата так устала от всей этой суматохи, что решила переехать в свой новый дом, хотя он был еще недостроен. Она переговорила со строителями, и они обещали закончить основные комнаты к рождественским праздникам.
– Я должна справить Рождество в новом доме, – радостно сказала Аннунсиата однажды утром во время примерки миссис Дрейк, наносившей последние штрихи на новое платье.
Снаружи, в приемной, торговцы обменивались радужными планами и надеждами, дожидаясь, когда им позволят войти с образцами своих товаров.
Берч с набором расчесок и щеток стояла рядом с Аннунсиатой, готовясь привести в порядок прическу хозяйки, как только закончится примерка. Сегодня Аннунсиата собиралась в компании молодого капитана гвардии лорда Беркли прокатиться верхом в Айлингтон, где они должны были встретиться с друзьями, чтобы повеселиться и развлечься в Грейт Чизкейк-хаус после бешеной скачки по полям.
Дверь распахнулась, и из приемной в комнату ворвался шум ожидающей толпы. Вошла Хлорис, неся на подносе почту, и впустила спаниелей, которых всегда, когда приходила миссис Дрейк, выдворяли из комнаты из-за их нездорового интереса к корзинам с нитками, лоскутами и булавками.
Походка Хлорис была быстрой, стремительной, несмотря на то, что она носила такие же высокие каблуки, как и ее хозяйка. Аннунсиата улыбнулась, глядя на нее: Хлорис была модной до кончиков ногтей, как и положено горничной графини, лицо тщательно накрашено, волосы аккуратно уложены, и все же под всем этим угадывались свежесть, простота и сдобность, словно у только что испеченной булочки.
– Как тебе это нравится, Хлорис? Рождество в Чельмсфорде! – спросила Аннунсиата.
Лицо Хлорис расплылось в улыбке.
– Госпожа, это чудесная мысль! И детей возьмете погостить?
– Детей? А, я понимаю, ты хочешь опять повидать сына. Ну, что ж, можешь ехать в Йоркшир, тебя здесь никто не держит.
Хлорис встряхнула головой, изображая возмущение:
– Ну, зачем, госпожа, зачем вы так говорите? Я просто думала, что вы хотите повидать своих детей, вот и спросила.
– Как бы не так, хитрюга! Ну, что у тебя там?
– Одно из Сент-Омера, мадам, второе из Оксфорда, – ответила Хлорис, сортируя почту.
– Дай мне сначала второе. Вы закончили, миссис Дрейк? Ну, ладно, тогда помогите мне переодеться.
Она читала письмо от Хьюго, облачаясь с помощью Берч и Хлорис в свою амазонку.
– Он хочет провести Рождество в доме своего друга Масслдайна. Хлорис, кто он такой? Я имею в виду, кто его отец?
Хлорис, которая, казалось, всегда знала всех и вся, сразу ответила:
– Старший сын маркиза Эли, миледи. Очень старинный род, но не богатый. Потеряли все...
– Я знаю, во время войн, – закончила за нее Аннунсиата. – Что еще?
– Маркиз происходит из очень знатного рода, но редко покидает свое поместье. Вдовец, его жена умерла десять лет назад. У него есть дочь пятнадцати лет.
– Ах, вот оно что! – сказала Аннунсиата, усаживаясь в кресло, чтобы Берч было удобнее укладывать ее волосы. – Ну, хорошо, думаю, это ему не повредит.
– Маркиз очень старомоден и в своем доме не позволит ничего лишнего, – сказала Хлорис.
Она выдавала информацию так, будто владела ею с рождения. Аннунсиата никогда не интересовалась, откуда ее горничная все знает и где черпает сведения, но в данном случае подозревала, что с этой же почтой Хлорис получила письмо от Джона.
– Ну, тогда я спокойна, пусть едет. Похоже, что он, наконец, нашел настоящего друга. Я была бы рада пристроить его. А если бы еще найти хорошую партию для мисс Арабеллы... Я собираюсь устроить прием в Чельмсфорде, очень большой прием, чтобы отпраздновать новоселье.
Она повернула голову к Берч, чтобы той было удобней.
– Ну, что там еще? – обратилась она к Хлорис.
– Думаю, это вам понравится, госпожа, – сказала Хлорис, протягивая Аннунсиате объемистый конверт с сургучными печатями.
Аннунсиата взглянула на адрес корреспондента и, тут же вскрыв письмо, быстро пробежала первые несколько строк, написанных аккуратным ученическим почерком Кита. Она подняла глаза и рассмеялась над Хлорис, лицо которой выражало подчеркнутое безразличие.
– Он приедет на следующей неделе, – сказала Аннунсиата.
Хлорис попыталась сделать вид, что ее это не волнует. Женщины переглянулись и рассмеялись.
– Как раз вовремя, на Рождество, госпожа, – сказала Хлорис.
– Да. У меня есть время до прихода капитана, чтобы написать письмо. Я должна сообщить Ральфу, что остаюсь на Рождество здесь.
– Я принесу бумагу. Если придет капитан, сказать, чтобы немного подождал?
– Нет, нет, – поправила ее Аннунсиата, – попроси его подождать. Диктовать можно любовникам, но не друзьям.
Хотя Аннунсиата просила Ральфа приехать в Лондон на Рождество, она была уверена, что он ни за что не приедет, потому что не сможет зайти настолько далеко в нарушении традиций, оставив Морлэнд в такой праздник, как Рождество. Она совсем не скучала по нему – скучать было некогда, так как все ее время было занято устройством нового дома, знакомством с соседями, и, в довершении всего, с ней был ее любовник. Кит теперь бывал в Лондоне каждую зиму, влекомый к Аннунсиате, как бабочка на огонь. Официально он приезжал по делам, а па самом деле – чтобы увидеть женщину, которую любил. В этом году она убедила его остаться на Рождество выступать в ее новом доме в качестве хозяина, что он мог сделать с полным основанием, будучи ее кузеном и сводным братом. Все, конечно, были в курсе их отношений и знали, что они любовники, и это послужило поводом для пикантного скандала и сенсацией для уайтхоллских сплетников. Но Аннунсиата ни на что не обращала внимания.
Она устроила прием накануне Рождества, самый шикарный, дорогой и запоминающийся прием в сезоне. И с тех пор дверь этого дома не закрывалась для гостей никогда. Аннунсиате было приятно видеть, что Арабелла привлекает к себе внимание, а еще больше ей нравилось то, что дочь при этом ведет себя умно и правильно. Она очень быстро покорила сердца молодых людей, состоящих на службе в конной гвардии, которые ухаживали за девушкой, писали ей стихи и обсуждали с ней лошадей. За ее здоровье пили часто, но, как доносили шпионы Хлорис, приличий не нарушали. В основном поклонниками Арабеллы были юные сыновья деревенских сквайров, ценивших в ней как знание лошадей, так и физическую притягательность. Аннунсиата внимательно изучила их и нашла, что никто из них не сможет составить для дочери приличную партию, но не беспокоилась. Хотя для девушки считалось очень важным выйти замуж в пятнадцать лет, но Арабелла была достаточно общительна и привлекательна, чтобы можно было не волноваться еще пару лет и не торопясь найти ей достойного мужа.
– У меня единственная дочь, и я должна выдать ее замуж, – говорила она Берч, – поэтому не следует спешить, чтобы сделать все по уму.
Однако, когда возбуждение праздника улеглось, Аннунсиату стало мучить чувство вины. Она пыталась заглушить его, но все же не переставала думать о Морлэнде в Рождество, об одиночестве Ральфа, скучавшего по ней, о детях, почти забывших ее, и это ощущение нарастало. В конце концов она решила, что поедет домой на Пасху и проведет там столько времени, сколько сможет, после чего успокоилась и снова принялась наслаждаться жизнью. Но перед самой Пасхой к ней вошла Хлорис, бледная от сознания важности той новости, которую лучше было бы держать при себе.
– Из Морлэнда, госпожа. По моим сведениям...
– Кто держит тебя в курсе всего происходящего там? – нервно перебила ее Аннунсиата. – Судя по всему, сам Ральф.
– Моя госпожа, плохие новости, – сказала Хлорис.
Аннунсиата побледнела.
– Ральф? Дети? Кто-то умер?
– Нет, госпожа. Мисс Элизабет... Она...
– Нет! – вскрикнула Аннунсиата, боясь услышать новость. – Нет!
– У нее будет ребенок, госпожа, – тихо сказала Хлорис.
Аннунсиата посмотрела на свою горничную расширенными от бешеной ярости глазами, затем выбежала из комнаты в свою спальню, с силой захлопнув за собой дверь. В тишине к закрытой двери подбежал Каспар, будто понимая, что происходит с хозяйкой, поскуливая, поскребся, а Берч и Хлорис переглянулись.
– Лучше бы мне... – начала Хлорис, но Берч положила руку на ее плечо.
– Нет, нет. Я пойду. Это лучше сделать мне. Голос Берч звучал спокойно и уверенно, и Хлорис кивнула.
В спальне было тихо. Аннунсиата лежала поперек кровати, уткнувшись лицом в подушку. Берч подумала, что хозяйка рыдает, и тронула ее за плечо, но та подняла бледное, без слез лицо. Они не промолвили ни слова. Эту смесь боли и злости Берч видела уже не раз. Внешне сильная, графиня была удивительно ранима. Берч знала, как остро она чувствует оскорбления, и понимала, что сказать ей нечего. Она взяла хозяйку за руки, и та положила голову на плечо Берч в поисках покоя, как осиротевшее дитя, каким сейчас себя ощущала. Спустя некоторое время графиня поднялась и села. Слез на ее лице по-прежнему не было. Берч поняла, что она поборола свою боль, спрятав ее далеко-далеко, в самый потаенный уголок души. По мнению Берч, лучше было бы поплакать, но графиня не умела этого делать.
– Ладно, – сказала Аннунсиата тоном, не допускающим возражений, – теперь я не могу ехать домой, это, по крайней мере, ясно. Мне придется остаться в Лондоне. И я должна забрать оттуда Джорджа – не хочу, чтобы он попал под ее влияние.
– Вы привезете маленького лорда сюда, госпожа? – спросила Берч с воодушевлением.
– Не знаю. Нет, я пошлю его в церковь Христа, чтобы он рос вместе с братом. Пора ему выходить в мир. Мне следовало подумать об этом раньше. В любом случае, – добавила она, стиснув зубы, – он не должен оставаться там и видеть, как оскорбляют его мать.
Аннунсиата не посчитала нужным сообщить Хьюго о своем решении. А Джон, узнав об этом от Хлорис, думал, что не стоит до времени разжигать страсти. Он лучше прочих знал, как Хьюго относится к брату, и, видя, насколько его подопечный счастлив и спокоен, решил, что чем дольше он сможет наслаждаться жизнью, тем лучше. Итак, прибытие юного графа было для виконта неожиданностью, разбившей его счастье, как камень разбивает лед.
За те шесть месяцев, что Хьюго его не видел, Джордж очень вырос. Его лицо оставалось мальчишеским, но тело налилось и приобрело мужские формы. Он вел себя очень благопристойно, но Хьюго, ослепленный обидой, считал, что тот приехал только для того, чтобы продемонстрировать свои преимущества – чистое правильное лицо, большие серые глаза, густые пышные светлые волосы, рассыпанные по плечам естественными крупными локонами, и высокую фигуру атлета. Рядом с ним Хьюго чувствовал себя маленьким, уродливым, несчастным. Джордж был благороден не только телом, но и умом, легко сходился с людьми и имел светлую голову. Он схватывал на лету и усваивал все, чему его обучали, был хорошим музыкантом, приятно пел, танцевал, легко мог поддержать любую беседу и заводил друзей так естественно, как дышал. Все любили Джорджа: девушки смотрели на него с обожанием, юноши искали его общества, а мужчины постарше принимали его с одобрением.
Но хуже всего было то, что все думали, будто Хьюго питает к брату столь же нежные чувства, как и окружающие, и он не мог даже в мыслях допустить, чтобы истина выплыла наружу. Теперь Хьюго везде приглашали вместе с Джорджем, думая этим доставить ему удовольствие. Если Хьюго приходил один, все расспрашивали его о брате, говорили, как он им нравится, пели ему дифирамбы, и Хьюго оставалось только стискивать зубы, кивать и улыбаться. Джордж квартировал в гостинице Пекуотера и изо всех сил старался не попадаться Хьюго на глаза: он-то нисколько не сомневался в истинных чувствах брата. Но оказалось, что общения с Хьюго избежать невозможно, иначе тайное стало бы явным. И чем больше Джордж старался оставаться в тени, тем чаще люди восхваляли его достоинства, скромность и уважительность.
Однажды, в начале лета, Хьюго ворвался в комнату Джорджа без всяких церемоний, с лицом, потемневшим от злости, и выпалил:
– Ну, это уже слишком! Я больше не намерен терпеть! Ты меня слышишь?
– Что? Что случилось? – с тревогой спросил Джордж, откладывая книгу. Хьюго сжал кулаки.
– Ты прекрасно все понимаешь. У меня только что был Масслдайн.
– Ой! – огорченно произнес Джордж.
– Ты говоришь «ой!», значит, понимаешь, что я имею в виду. Масслдайн – мой друг, мой! Неужели ты должен все у меня забрать? Неужели не можешь оставить мне хоть что-нибудь?
– Я вообще ничего не хочу у тебя забирать, – начал было Джордж, но Хьюго не позволил ему закончить:
– Ты не пробыл здесь и недели, как от меня начали отворачиваться друзья, потому что ты заставил их любить себя больше, чем меня. Это я, я провожу Рождество с Масслдайном и его семьей! И это меня он пригласил погостить летом! А сейчас он говорит, что пригласил и тебя тоже. Теперь он станет твоим другом, а не моим. А у меня не будет никого!
– Но, Хьюго, что я мог поделать? Когда он попросил меня...
– Ты должен был ответить «нет», почему ты не отказал ему? Потому что хочешь украсть его у меня? Езжай домой, в Морлэнд, и оставь нас с миром!
– Я не принял его приглашение. Правда! Но я не мог отказать ему сразу. Понимаешь, если я не поеду туда...
– Ты можешь поехать домой.
– Нет! Только не в Морлэнд. Наша мама... Она не хочет, чтобы я находился там, и сказала... Она велела мне на летние каникулы приехать к ней.
Хьюго потерял дар речи, кровь отлила от его лица.
– Она просила тебя?.. Не меня? – прошептал он. Джордж кивнул.
– Пойми, – стараясь не огорчить брата еще больше, сказал Джордж, – ну что я должен был сделать? О, Хьюго, почему из-за тебя мы оба так несчастны? За что ты меня ненавидишь? Ты же знаешь, как я к тебе отношусь...
– Ты только так говоришь, – перебил его Хьюго, – но ты всю жизнь все у меня забирал. Все, что должно было принадлежать мне. Я – первенец! А первым всюду был ты, влезая ко всем в душу, улыбаясь и подлизываясь, как дворовая собака. Шел бы ты своей дорогой! Поступай, как тебе хочется! Какое мне до тебя дело! Ты отнял у меня все, больше мне терять нечего!
Он повернулся и выбежал из комнаты, с силой захлопнув за собой дверь, оставив Джорджа наедине с безнадежными думами о неразрешимости сложившейся ситуации.
Письмо Аннунсиаты было кратким.
«Если бы я хотела видеть тебя в Лондоне, то написала бы об этом сама. Тебе следует побольше думать об учебе, а не о развлечениях. Учителя недовольны тобой. Твой брат за семестр добился большего, чем ты за год. Я пошлю за тобой в том случае, если буду уверена, что твое присутствие доставит мне удовольствия больше, чем в настоящее время».
Хьюго скомкал письмо и бросил в огонь. Слезы брызнули из глаз, и он смахивал их со злостью на собственную слабость. Пока он наблюдал, как горит и превращается в пепел это тяжелое письмо, его лицо сделалось задумчивым, потом посуровело и источник слез иссяк.
Сад Новой Весны в Воксхолле становился модным местом, где проводили время юные щеголи. Особенно популярен он был среди молодых людей из хороших, но разорившихся семей, среди молодых людей, только-только начинающих свою карьеру, так как вход в сад был бесплатным, и каждый тратил здесь столько, сколько мог себе позволить. А обед стоил значительно дешевле, чем у Колби в Садах Малбери.
Арабелла все это хорошо понимала, но приняла приглашение без комментариев. Для нее притягательность Воксхолла состояла в том, что она вряд ли могла встретить здесь знакомых, а больше всего радовало, что в любом случае мать ни о чем не узнает. Девушка надеялась, что Беркли уже там и ждет ее, ведь если он хоть немного задержится, она вряд ли сможет пробыть в таверне хоть какое-то время, не привлекая внимания своей юностью, даже будучи в плаще и маске.
Однако волноваться ей не пришлось. Беркли стоял перед дверью таверны, казался возбужденным и, как только коляска подъехала, подошел, взглянул на нее через окно, с улыбкой что-то сказал возничему и сел рядом.
– Ну, сэр, куда вы меня везете? – спросила Арабелла, пока он в трепетном приветствии целовал ее руки.
– Мы едем обедать, будет лучше, если мы поедем прямо туда. Таверна не слишком подходящее место для вас. Дорогая, дорогая Арабелла! Я так счастлив, что вы пришли. Я проклинал свою глупость, когда позволил вам подвергнуть себя такому риску.
– Какому риску? – холодно спросила Арабелла.
– Одной, на извозчике пересечь весь Лондон! Дорогая, простите меня. Лучше бы я никогда вам этого не предлагал.
– Ой, перестаньте, ничего страшного. Простолюдины подобны животным, если не выказывать страха, они никогда не причинят вреда.
Беркли засмеялся.
– Арабелла, вы великолепны! И так молоды!
– Вы, может быть, и старше на десять лет, сэр, но гарантирую, что здравого смысла больше у меня, – жестко сказала Арабелла.
– Не сомневаюсь, иначе вы бы никогда сюда не добрались. Надеюсь, вы уехали незаметно? Как вы ухитрились, моя дорогая?
Арабелла повела плечами.
– Это достаточно просто, когда вокруг столько народу. Каждый думает, что я с кем-нибудь другим. Кроме того, после нашего приезда в Виндзор за мной не так пристально следят. Я могу одна кататься в парке верхом, там достаточно спокойно, поэтому они уже привыкли не думать, где я. А доехать до Лондона и обратно не так уж долго.
– Целый месяц вас не было. Жестокая, жестокая госпожа! – простонал Беркли. – Полагаю, что вы хорошо отдохнули, пока я здесь страдал.
– Страдал? Чепуха! Я точно знаю, что вы делали весь этот месяц. Пили в гостинице «Солнце» и играли в карты у Портера Грума. Надеюсь, что вы, по крайней мере, выигрывали.
– Хватит, чтобы заплатить за наш обед, – улыбнулся Беркли. – Ну, расскажите мне, как там, в Виндзоре?
– Весьма недурно. Все в порядке. Очень приятно было снова покататься верхом. И, конечно же, скачки в Детчете. И мне очень нравится принц Руперт. И его сын, Дадли, – он такой веселый! Мы очень много времени провели вместе, катаясь на лошадях. Но вечера...
– Скучные? – заинтересованно спросил Беркли.
Экипаж подъехал к гостинице, где они намеревались отобедать, и остановился. Беркли помог Арабелле выйти, расплатился с возничим и пропустил Арабеллу в помещение. При виде красного сюртука навстречу вышел хозяин гостиницы, поскольку солдаты были частыми гостями, но не всегда при деньгах. При виде своего завсегдатая его настороженный взгляд смягчился.
– О, милорд! Добро пожаловать! Проходите, проходите! Я приготовил для вас комнату. Будьте добры следовать за мной. Сюда, мой господин. Мадам, простите, мисс, – быстро исправился он, на всякий случай. Его любопытные глазки пытались рассмотреть то немногое, что оставалось на лице Арабеллы незакрытым. Он силился – совершенно бесполезно – узнать ее, но тут же отказался от этой затеи, решив, что, прислуживая им за столом, без труда поймет, кто она, как только она снимет маску. И с этими мыслями проводил их наверх. Он получал хорошие деньги из разных источников, сообщая о тайных свиданиях, проходивших в его гостинице.
Арабелле очень понравилась комната, небольшая, но одна из лучших. Окна были задернуты толстыми красными бархатными шторами. Множество зеркал на стенах создавали ощущение большого пространства. Мебели почти не было – лишь маленький обеденный стол и два стула, а в углу, рядом с большим камином, стояла огромная кушетка, на которой после сытного обеда клиенты занимались тем, что и служило тайной причиной посещения гостиницы. Вся комната была уставлена ажурными подсвечниками со свечами из натурального воска. Их мягкий свет очень нравился Арабелле. В комнате царил полумрак, шторы были плотно задернуты, в камине пылал огонь, горели свечи, и было очень трудно представить, что на улице белый день. Это могла быть любая другая комната, в любом другом месте, поэтому Арабелла могла противостоять тем последствиям, которые прямо вытекали из сложившейся ситуации.
Хозяин вышел, Беркли помог девушке снять плащ и маску и наконец обнял ее.
– О, моя дорогая, я так давно не видел вас. Вы хоть немного скучали обо мне? Хоть иногда?
– Совсем немного, время от времени. Ну, милорд, вы не должны ожидать слишком многого. И помните: меня окружали исключительные люди.
– Вам нравится мучить и дразнить меня. Держать на расстоянии, – заключил Беркли, увлекая Арабеллу на кушетку и не выпуская ее рук. – Я буду сражаться за вашу честь с любым юнцом, но побьет меня только принц Руперт. Надеюсь, вы не стали его любовницей? Скажите правду.
Арабелла выдернула руки и легонько ударила его в грудь.
– Боже, сэр, что за гнусные предположения! Он – мой крестный отец. Я люблю его как родственника. Кроме того, он стар.
– Я думал, вам по душе его компания.
– Целый день, пока мы с ним катались на лошадях, посещали скачки или бродили пешком – да! Но вечерами... Когда вечерами он заводил беседы с моей матерью... О Боже!.. Мне было ужасно трудно удержаться от зевоты.
– Твоя мать – скучная? – недоверчиво спросил Беркли.
Арабелла внимательно посмотрела на него. Он часто охотился и катался верхом с ее матерью, пока не влюбился в Арабеллу, что было одной из причин скрывать их встречи. Она была не совсем уверена в том, что привязанность Беркли к Аннунсиате окончательно исчезла.
– Они часами разговаривают о моих братьях. А мать все продолжает и продолжает говорить о том, как прекрасен Джордж и как ужасен Хьюго.
– Разве их с вами не было?
– Они гостили у маркиза Эли, по крайней мере, до этой недели. А теперь, наверное, уже вернулись в Оксфорд. Кто-то из них женится на дочери маркиза, только не знаю кто.
– Ах, да! Юная Каролин! – задумчиво произнес Беркли. – Я и сам было думал на ней жениться, но она бедна, как церковная крыса. А потом полюбил вас, и все мысли о других женщинах вылетели из головы.
– Я вам не верю, – сказала Арабелла, высвобождая руки. Беркли засмеялся.
– Рядом с вами, дорогая Арабелла, она выглядела бы тенью, как молочная сыворотка рядом с шампанским. Она скучна и неинтересна.
Арабелла недоверчиво взглянула на него и продолжила:
– А прекратив говорить о Хьюго с Джорджем, они заводили беседу о лорде Шейфтсбери и его друзьях, что было еще хуже. Скажите, ради Бога, кто такие виги и тори? Кроме того, что это самое скучное, что может быть на свете.
Беркли рассмеялся.
– Моя дорогая невежда! Неужели вас совсем не интересует политика? Ведь вы живете при дворе.
– Ею достаточно интересуется мать, за всех нас, вместе взятых. Давеча она высказала мысль, что речь, произнесенная в Тауэре, служила только удовлетворению амбиций лорда Шейфтсбери, и лучше бы король отрубил ему голову.
– Твоя мать жестока, но я не думаю, что она ошибается. Шейфтсбери алчет власти. Он пойдет на все, чтобы получить ее. Его партия – это сборище всех несогласных, которыми движет только их ненависть к католицизму и Франции, вот почему двор называет их вигами, шотландскими мародерами. А они в ответ называют своих противников тори, ирландскими разбойниками.
– И вправду английский язык чудесен, – воскликнула Арабелла. – Итак, виги – это несогласные и пуритане, так ведь?
– В основном, – ответил Беркли. – Шейфтсбери настаивает на выборах. Он хочет выкинуть из парламента сторонников короля, чтобы осуществлять полный контроль, поэтому собирает вокруг себя всех, кто думает так же. Но, чтобы распустить парламент, нужны доказательства недоверия к нему народа, а народ в данный момент спокоен. Торговля идет неплохо, урожай был хорошим, а протестантская свадьба очень воодушевила их, поэтому они не настроены выступать. И потому Шейфтсбери пока копит силы и заводит дружбу с тем, кто, как он надеется, в один прекрасный момент подвинет герцога Йоркского с трона.
– С кем? О ком вы говорите? – заинтересовалась Арабелла.
– Но о ком же, как не о любимом сыне короля, Монмауте. Если на короля оказать достаточное давление, как полагает Шейфтсбери, он признает Монмаута законным сыном и сделает его принцем Уэльским. В некотором роде это неплохой план. Монмаут очень популярен среди народа и к тому же протестант.
– Он самодовольный хвастун и популярен только потому, что протестант, – заявила Арабелла. – Это самый гнусный человек из всех, кого я знаю.
– Потому что не стал танцевать с тобой на последнем балу? – поддел ее Беркли.
– С этим ничего не поделать. Кроме того, Шейфтсбери совсем сошел с ума, думая, что король когда-нибудь узаконит Монмаута. Он любит его, но никогда не забудет, что он – бастард.
– Не знаю, – задумчиво произнес Беркли, – если бы...
– Король не сделает этого, ни за что! – перебила его Арабелла.
– Кажется, вы знаете о политике слишком много для человека, который не интересуется ею, – улыбнулся Беркли.
Арабелла взглянула на него.
– Я знаю короля, вот и все.
– Надо понимать, что мой соперник – король? – состроил расстроенное лицо Беркли. – Тогда сдаюсь. Если с принцем Рупертом еще хоть как-то можно соперничать, то королю я не конкурент.
– Не говорите глупостей, – сказала Арабелла, но все же улыбнулась, и у Беркли появилась возможность снова взять ее за руки и возобновить ласки.
– О, Арабелла, почему вы не разрешаете мне поговорить с вашей матерью? По-моему, это самое лучшее. В конце концов, это не будет неравным браком...
– Она не согласится, – перебила его Арабелла. – Я знаю свою мать, поверьте мне. А как только вы ей обо всем скажете, они начнут контролировать каждый мой шаг, и мы не сможем встречаться.
– Тогда предлагаю бежать! А когда дело будет сделано, они не смогут нас разлучить.
– Не будьте дураком, – холодно сказала Арабелла. – Неужели вы думаете, что я тоже совсем потеряла разум? Мать лишит меня наследства, я стану бедной и тогда и вам буду не нужна.
– Неужели вы так мало верите в мою любовь? – печально спросил Беркли.
Арабелла смерила его не по годам мудрым взглядом.
– Если бы я была бедна, как леди Каролин Бовери, вас бы сейчас здесь не было.
– Вы ошибаетесь! Конечно, я очень рад, что вы богаты, но я любил бы вас, даже если бы вы не имели ничего. Я готов встретить с вами бедность, Арабелла. Я выдержу все, если вы будете со мной.
– Тогда вы точно дурак! В жизни нет ничего важнее прочного положения. Мне все равно, богаты вы или нет, потому что я сама располагаю деньгами, но если бы мы оба были бедны... Нет, я не хотела бы делить с вами бедность.
– Тогда что же нам остается? – безутешно воскликнул Беркли.
Она смотрела на него любящим взглядом, понимая, что мозгов у него гораздо меньше, чем у нее, а те, что есть, сделаны из вещества более крепкого, чем гранит. Беркли был романтиком, выросший на идеалах любви, писал стихи и всю свою молодую жизнь порхал в грандиозных бесплодных мечтах, как, впрочем, и большинство молодых людей, знакомых ей по Уайтхоллу. Но встретившись лицом к лицу с бедностью, он тут же . растаял бы с очаровательной улыбкой и подходящими к месту извинениями. Арабелла была выкована из более прочного материала, ее разум был закален поколениями сражающихся северян.
– Мы можем наслаждаться обществом друг друга и надеяться, что мать все-таки сменит гнев на милость, – ответила она. – Ах, вот, наконец, и наш обед! А то я было начала думать, что вы вовсе забыли заказать его.
– Я заказал все, что вы любите, – сказал Беркли, оживляясь при появлении хозяина и трех девушек, несущих подносы с яствами.
– Холодный телячий язык, паштеты из гусиной печени, устричный пирог... Я уже забыл, что заказывал, но надеюсь, что хозяин все хорошо запомнил.
– Все точно, как вы заказывали, мой господин, – заверил хозяин. – Холодное шампанское, а для дамы – кофе, который госпожа Макнейл наверняка очень любит.
Мысленно он потирал руки от удовольствия: мисс Макнейл, дочь знаменитой графини Чельмсфорд, которая, как предполагали, была любовницей короля и неоднократно обедала здесь в интимной обстановке с обоими Йорками и принцем Рупертом. Эту маленькую пикантность можно продать за большую цену, если правильно себя повести. Можно заработать на новую шляпу себе и на шубу для жены, и будь он проклят, если не сделает этого.
Хьюго сопротивлялся до изнеможения, отворачиваясь от света ночника.
– Господин, вставайте, вставайте, мой господин! Кто-то тряс его за плечо. Хьюго стонал, его мозг был все еще затуманен парами рейнского вина. Конечно, утро еще не наступило. Было темно, как в преисподней, только свет ночника бил прямо в глаза, причиняя неимоверную боль.
– Вставайте, мой господин, вставайте!
– Джон? Что такое? Уже утро? – простонал Хьюго.
– Нет, хозяин, еще нет и одиннадцати...
– Тогда отстань, я хочу спать.
Он попытался лечь опять, но большая тяжелая рука Джона продолжала трясти его. Черт побери! Что он себе позволяет? Хьюго сел, и его голова чуть не раскололась от боли.
– Что такое? Если это не пожар, я не вижу другой причины, чтобы...
– Хозяин, граф болен. Вы должны пойти со мной.
– Я не доктор, отстань, Джон. Лучше позови кого-нибудь еще, – прорычал Хьюго.
Джон, прикладывая всю силу, поднял Хьюго. И, пока тот пытался проснуться, приготовил халат, чтобы одеть своего хозяина.
– Какой граф?
– Ваш брат, хозяин, – жестко сказал Джон. – Он очень болен. Мы уже послали за доктором, но думаю, вам лучше самому пойти туда.
– Ой! – Хьюго встал, наконец-то проснувшись, и просунул руки в рукава халата. – Где его слуга?
– Пошел за доктором, сэр. Пойдемте быстрее, он очень плох!
Природная эмоциональность Джона взяла верх над традиционной сдержанностью английского слуги, что сильно удивило Хьюго, заставив его насторожиться:
– Что случилось? Что с ним?
– Старая болезнь, сэр. У него была рвота, но на этот раз очень плохая, очень...
Хьюго посмотрел на Джона – в его глазах затаился страх.
– Вы должны дать мне указания – послать за вашей матерью и за священником.
Хьюго широко раскрыл глаза:
– Что ты несешь? Он не может быть так сильно болен! Не может! Я видел его всего два часа назад, и он был вполне здоров.
– О Боже, господин! Пожалуйста, поторопитесь! – закричал Джон, поворачиваясь и освещая путь ночником. Хьюго последовал за ним, ощущая тяжесть ледяного камня, положенного на грудь.
В комнате Джорджа горели три ночника, пахло горящим овечьим жиром, но все забивал запах болезни. Хозяин гостиницы и его жена были уже здесь. Их разбудил слуга Джорджа, Майкл, уходя за доктором. Служанка, выносившая таз, бросила на Хьюго испуганный взгляд. Хьюго попытался не смотреть на содержимое таза, но напрасно. Рвота была кровавой. Он отодвинул в сторону хозяина гостиницы, стоявшего около кровати, и спросил у его жены:
– Ну, как он?
– Смертельно болен, мой господин. Клянусь, я никогда в жизни не видела человека, который был бы так болен. – Она подняла на Хьюго испуганные глаза и прошептала: – Не послать ли за священником, мой господин? Я боюсь...
Хьюго сглотнул.
– Я думаю, что, если он будет рядом, ничего страшного не произойдет, – сказал он и, наконец, прошел к кровати.
Джордж, мертвенно-бледный, лежал на скомканных простынях, на лбу и висках выступили бисеринки пота. Светлые серебряные волосы слиплись и потемнели, под глазами появились большие синие круги. Он был спокоен, но почти тут же начались судороги. Его ноги медленно, агонизирующим движением поднимались вверх и неестественно выкручивались, спина выгибалась дугой; все тело было страшно напряжено. Пытаясь преодолеть боль, он до крови кусал губы, издавая звуки боли и страдания, – с трудом верилось в то, что эти звуки могут исходить от человека.
– Джордж, – прошептал Хьюго, – Джордж, ты меня слышишь? Джордж, что с тобой?
Джордж на мгновение затих, затем ужасная судорога скрутила снова его тело. Хьюго тоже прошиб пот, и он повернулся к хозяйке гостиницы:
– Ему никогда раньше не бывало так плохо. Он с детства страдал такими приступами, но сейчас... – запах болезни, заполнявший комнату, был настолько ужасен, что его тоже затошнило. Он перехватил взгляд Джона и сглотнул.
– Тебе надо ехать за матерью. Я думаю... он... очень плох.
Хозяин гостиницы, услышав последние слова, сказал:
– А не хотите ли дождаться доктора, мой господин? Может быть, ему станет лучше и не надо будет тревожить вашу мать. Юный граф не может быть настолько плох, он был вполне здоров не больше двух часов назад.
Хьюго с готовностью ухватился за эту идею.
– Да, да, вы правы! Давайте подождем доктора, это разумно. Ему обязательно станет лучше, как всегда бывало раньше.
Но тут Джордж издал еще один, более протяжный стон, выгнулся дугой над кроватью так, что к ней прикасались только плечи и пятки. Простыни под ним были насквозь мокры от пота и поноса. Хьюго передернуло.
– Нет, – сказал Джон, – лучше я поеду сразу. Хьюго прочитал в его глазах спокойствие безнадежности и кивнул.
– Тогда сделай все, как надо. Возьми почтовых лошадей и денег – столько, сколько понадобится. Иди.
Джон молча вышел. Хьюго опять повернулся к кровати. Сведенное судорогой лицо не было лицом его брата – красивого, сильного, умного, бесподобного Джорджа. Что сказала бы Каролин, если смогла бы сейчас увидеть его? Вернулась служанка, неся чистый таз и сухие полотенца. Хозяйка взяла одно, чтобы осушить пот на лице Джорджа.
– Нет, дайте полотенце мне, – и, поскольку женщина колебалась, добавил более мягко: – Я сам, все-таки он мой брат.
Благодарение Богу, дороги были сухими, а неполная луна светила достаточно ярко. Учитывая срочность своей миссии и приличную сумму, отпущенную на дорогу, Джон без труда получил почтовых лошадей и приехал в Пэлл Мэлл около семи утра. Он звонил в дверь Чельмсфорд-хаус в час, когда обычно заканчивалась утренняя месса, а графиня готовилась к завтраку.
– Господи, сделай так, чтобы она была дома, – молил Джон.
Его ноги тряслись от усталости, а разум почти помутился от страха. Слуга, открывший дверь, не сразу узнал его и отнял драгоценные минуты, чтобы послать за Берч. Берч при виде его издала страшный вопль, схватившись за горло.
– Что такое, Джон? Случилось что-то страшное?
– Проводи меня к госпоже, Берч, быстро! Граф болен, очень болен!
Аннунсиата сидела за маленьким столом в своей спальне, держа в руках хлеб с маслом, но когда она подняла взгляд и увидела Джона, ее реакция была молниеносной.
– Что случилось? Хьюго болен? Говори же, Джон!
– Госпожа, лорд граф... Его старая болезнь... но гораздо хуже. О, моя госпожа, мне кажется, вам надо ехать немедленно!
Кровь мгновенно отлила от лица Аннунсиаты, и Берч подумала, что та сейчас упадет в обморок, но через секунду хозяйка встала, так сильно сжав кусок хлеба, что он рассыпался и упал на пол. Ее губы были бескровными, но голос вполне спокойным:
– Я еду! Немедленно. Берч, пойди и прикажи запрягать. Хлорис, помоги мне одеться. Джон, тебе лучше немножко передохнуть. Доешь мой завтрак, тебе понадобятся силы.
– О, моя госпожа...
– Ладно, садись. Ты сделал все, что мог. Ешь, пока я одеваюсь, и мы сейчас же отправляемся.
Когда они прибыли в Оксфорд, еще не было и трех часов пополудни. Хотя Аннунсиата была измучена дорогой и задержками в пути, она взяла все в свои руки спокойно, как когда-то ее отец, командуя запаниковавшими солдатами в сражениях Йорков. Она оказалась у постели сына в самый нужный момент. Запах в комнате стоял невыносимый: болезнь, кровь, рвота, понос, пот, горящие свечи, травы – и было удушающе жарко, но ничего этого она не замечала. Казалось, что в комнате толпа народа: хозяин гостиницы с женой, их слуги, слуга Джорджа, священник, доктор и его помощник, – но они расступились перед ней, как Красное море перед Моисеем. Аннунсиата подошла к кровати и посмотрела на то жалкое подобие человеческого тела, которое раньше было ее сыном. Жалость и ужас сжали сердце.
– О, Господи, что ты с ним сделал? – прошептала она. Почему Джордж так изменился? Аннунсиата опустилась на колени, протянула к нему руки, но дотронуться так и не решилась. Доктор опередил ее вопрос.
– Мы сделали все, моя госпожа. Все, что только могли придумать. Клизмы, пиявки, кровопускания, горячие утюги к пяткам, но, похоже, ничто не помогло.
Господи Боже мой! Его бедные, несчастные ноги! Крик подступал к горлу, но она справилась с ним. Боже правый! Что мы сделали ужасного, чтобы заслужить такое несчастье?
– Уходите, – прошептала она, с трудом найдя на это силы, – уходите, все уходите.
– Но, госпожа... – начал доктор. Она повысила голос:
– Уходите! Вы сделали все, что могли придумать. Теперь оставьте его с миром. Джон, проводи их.
Медленно, перешептываясь, все покинули комнату. Аннунсиата, внимание которой было приковано к постели умирающего сына, ничего не видела и не слышала. Джордж был в коме, и за это она мысленно благодарила Бога, надеясь, что сын избавлен от лишних страданий. Она попыталась нежно разгладить его лицо, сведенное судорогой, но оно было безжизненным, глаза ввалились, от прежнего очарования не осталось и следа. Как он мог так быстро измениться?
Джон подошел к ней сзади, протягивая сухое полотенце. Она отвела назад волосы своего ребенка и вытерла пот с его лба.
– Джон, мы можем поменять ему белье и рубашку?
– Да, госпожа, – ответил Джон.
Он вышел и очень быстро вернулся, неся все, что она просила. С помощью Майкла они поменяли белье, переодели Джорджа и уложили в кровать.
– Боже мой, он такой легкий, – прошептала Аннунсиата.
Джордж уже начал расслабляться, и она смогла распрямить его тело.
– Святой Боже, его бедные ноги, – пробормотала она, глядя на его потемневшую кожу, протерла сына сухим полотенцем, и слезы жалости наконец брызнули из ее глаз. – Клянусь, я больше никогда не позову доктора. О, мой сын, они замучили тебя! – Она оглянулась, ища глазами Джона, хотя тот был рядом, а за ним стоял Хьюго.
– Джон, есть хотя бы один шанс?
Джон молча покачал головой. За его спиной рыдал Хьюго, и Аннунсиата, поскольку не могла видеть его слез, опять повернулась к Джорджу.
– Уходит ли он с миром? – спросила она.
– Священник приходил, – сдавленно ответил Джон, – но граф был без сознания.
Аннунсиата снова поправила волосы сына, вспоминая картины его детства и тот триумфальный момент, когда дала ему жизнь, его счастливое младенчество, его очаровательную юность. Глядя на него сейчас, она понимала, что никакой надежды нет.
– Он был так прекрасен, – прошептала она, – так прекрасен. – Взяв его руки в свои, она попыталась молиться, но разум молчал. Невозможно было поверить, что все кончено. Его чудесная, яркая жизнь!
В этот момент он тяжело вздохнул и открыл глаза. Аннунсиата сжала его руки и прошептала:
– Джордж! Джордж, ты слышишь меня? Мой дорогой, я здесь.
Но она понимала, что сын не видит ее. Его глаза закатывались все больше и больше, пока не осталась видной только белая полоска, и это была пародия, карикатура на ее сына. Она в ужасе смотрела на его тело, прогибавшееся дугой самым неестественным образом, и от собственного бессилия ей хотелось рычать.
– Господи Боже мой! Прекрати это! Пусть все скорее закончится! – Наблюдать за тем, как ее сыном издевательски управляют, словно манекеном, жуткие безжалостные руки какого-то великана, было невыносимо. – Нет! – закричала она, зажимая рот кулаками, чтобы удержать крик. – Нет!
И тут словно что-то сломалось: тело ее ребенка упало на постель и больше уже не двигалось. Спустя некоторое время она почувствовала на плече чью-то руку, подумала, что это Джон, но рядом стоял Хьюго. Он мягко сказал:
– Мама, пойдем. Все кончено, мама.
На постели лежало тело с обращенными вверх ужасными белыми глазами. Но это уже было не так страшно, будто жизнь, покинув его, забрала с собой все. Аннунсиата встала. Лицо Хьюго было заплаканным, глаза красными от слез и усталости.
– Пойдем, мама, – повторил он, взял ее за плечо, бережно повернул и повел в свою комнату. Потом он усадил ее в кресло и принес бокал вина. Аннунсиата безразлично взяла бокал, и Хьюго осторожно заставил ее выпить. Она глотнула, вздрогнула и посмотрела на него, будто видя впервые.
– Хьюго, – сказала она – Мой сын.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Длинная тень - Хэррод-Иглз Синтия


Комментарии к роману "Длинная тень - Хэррод-Иглз Синтия" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100