Читать онлайн Длинная тень, автора - Хэррод-Иглз Синтия, Раздел - Глава 8 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Длинная тень - Хэррод-Иглз Синтия бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 10 (Голосов: 1)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Длинная тень - Хэррод-Иглз Синтия - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Длинная тень - Хэррод-Иглз Синтия - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Хэррод-Иглз Синтия

Длинная тень

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 8

В октябре 1677 года Хьюго Макнейл устраивал пышный прием в своих апартаментах в колледже церкви Христа в Оксфорде. Как большинство подобных джентльменов, он располагался в гостинице Пекуотера. Старый дом был недавно реконструирован и теперь вплотную примыкал к основному зданию колледжа. Эта реконструкция, начатая очень давно кардиналом Уолси, была завершена не более десяти дней назад доктором Феллом, нынешним настоятелем собора. Члены общины церкви Христа и ее друзья пожертвовали много денег на завершение великого проекта кардинала Уолси. И то, что Аннунсиата была одной из тех, кто пожертвовал на строительство круглую сумму, было для Хьюго источником особого удовлетворения.
Здесь ему очень нравилось, он наконец чувствовал себя как дома. Несмотря на то, что любовь Аннунсиаты к своему сыну Хьюго нельзя было назвать чрезмерной, она тем не менее не поскупилась, когда пришло время отправлять его в университет, и дала ему столько денег и предоставила такую свободу, о какой он не мог и мечтать. Хьюго занял одно из лучших помещений в гостинице. Его апартаменты состояли из спальной, гардеробной, мастерской и комнаты для прислуги. Все эти комнаты он декорировал и обставил мебелью сам, по своему вкусу и желанию. Этим летом он три месяца провел в Париже в компании отца Сент-Мора и вернулся, обогащенный множеством замыслов, идей и кое-какой мебелью. Сейчас в мебельной моде были легкость и изящество, а также инкрустация. Мастерскую украшал гарнитур из нескольких маленьких столов и стульев, отделанных серебром.
На стенах спальни красовались китайские обои, которые стоили целое состояние и отличались от остальных тем, что, если бы Хьюго пришло в голову сменить квартиру, он мог бы снять их и украсить новое жилище. Обои были белыми с бледно-голубым рисунком, занавески, полог и покрывало на кровати – голубыми, а на каминной полке стояла пара бело-голубых круглых датских ваз, так что спальня выглядела весьма элегантно.
Кардинально изменить что-то в мастерской не удалось, поскольку ее стены были обиты панелями, но он привез туда два толстых китайских ковра и застелил пол. Особую гордость Хьюго вызывал портрет его матери работы Лели, известный под названием «Турецкий портрет», – он украшал стену над камином. Недавно Аннунсиата получила новый портрет, где была изображена верхом на лошади, который нравился ей гораздо больше, так что интерес к «Турецкому портрету» был утрачен. Она отдала его Хьюго, что было одним из тех непредсказуемых жестов, которым он придавал гораздо больше значения, чем мать в них вкладывала.
Но если он не смог проявить себя в мастерской, то уж в гардеробной постарался на славу. Желая быть по возможности впереди моды, он обставил маленькую комнатку изящной французской мебелью красного дерева, которое в Англии было почти неизвестно. Все предметы этого гарнитура, как и гарнитура в мастерской, были инкрустированы серебром. Гардеробную украшали вазы, кубки, подносы и блюда, все из чистого серебра, и на каждом предмете красовалась гравировка с его родовым гербом. Но венцом экстравагантности была эбеновая ванна ручной работы, отделанная серебряной изящной вязью. Она стоила так дорого, что Хьюго не в состоянии был сразу расплатиться и с большим трудом уговорил продавца отдать ее в кредит и послать счет матери. Сначала Аннунсиата пришла в ярость, хотя Хьюго пытался оправдаться тем, что она сама учила его окружать себя красивыми вещами и что он может позволить себе все, что захочет. Мать же твердила, что всему есть предел, но, увидев ванну, присела от восхищения, и Хьюго понял, что дело слажено. Такой элегантной, изящной ванны Аннунсиата никогда раньше не видела. Она согласилась оплатить ее и поместить в апартаментах Хьюго, с условием, что сможет ею пользоваться, когда будет приезжать навестить его.
Капитулировав перед ванной, Аннунсиата больше с ним не спорила. Она предоставила сыну слугу – тихого, спокойного молодого человека по имени Джон Вуд, который был одним из многочисленных племянников Клемента из Уилстропа, и заказала коляску с парой лошадей, заплатив за ее ремонт и перекраску. Это был маленький легкий экипаж, почти новый, в хорошем состоянии и с красивым интерьером. По просьбе Хьюго, на дверях экипажа изобразили его родовой герб – красный с золотом рисунок на черном фоне. Мать выбрала ему хорошую пару белых лошадей, так что эффект был весьма значительным. Один из грумов, парень по имени Даниель, приехал из деревни Твелвтриз, чтобы стать его кучером и конюхом. Он был очень горд своим положением и никогда не выезжал, не украсив упряжь красными лентами. Таким образом, Хьюго был вполне удовлетворен, особенно после того, как Ральф, по своей доброте, предоставил ему Орикса в качестве верховой лошади. Хьюго арендовал стойло и помещение для коляски на Биф-лэйн, прямо напротив ворот колледжа, с комнатой для Даниеля наверху. И все это было предметом особой зависти его соучеников.
Людская зависть – вот к чему стремился Хьюго. Он хотел, всегда хотел, чтобы им восхищались, его любили, а сейчас, выйдя в мир, куда его сводному брату путь был еще закрыт, занял свое место под солнцем и делал все, чтобы стать популярным. Несмотря на попытки отца Сент-Мора и пример Мартина, у него не было особого рвения к учебе, но хорошая успеваемость не так уж необходима для популярности. Хьюго часто принимал гостей, и сам бывал, в свою очередь, приглашен на лучшие приемы. Он охотился в Райзингхерсте, ловил рыбу в Ифли, стрелял куропаток в Бинси и участвовал в импровизированных скачках в Порт Мидоу. Никогда особенно не интересовавшийся политикой, Хьюго частенько бывал в двух лучших кофейных домах, вел беседы о политических событиях. И жаловался, как было принято, что земли, проданные его отцом и дедом для короля, не были им возвращены. Он даже начал курить, хотя знал, что этого мать не потерпит, отчего очень расстраивался, и посещал самые приличные бордели в городе, где и потерял невинность, а чуть позже и сердце, отдав его молоденькой смазливой девушке по имени Молли, которую он выкупил и поселил в комнате на Шу-лэйн.
Аннунсиата очень скоро об этом узнала, как и обо всем, что касалось Хьюго, – вот почему слуг для него она выбирала сама. С помощью Хлорис она держала палец на пульсе всех ветвей своей семьи, а та, без всяких просьб хозяйки, очень скоро создала свою систему сбора сведений обо всем, что происходило в Уайтхолле и других значительных домах Лондона. Таким образом, Джон доложил о пассии Хьюго Хлорис, а Хлорис – Аннунсиате, которая, встревожившись, приняла срочные меры. Но Молли показалась ей скромной, чистоплотной и не особенно жадной, так что графиня была вполне удовлетворена. У каждого молодого человека из приличного дома должна быть возлюбленная, – Аннунсиата, наверное, волновалась бы гораздо больше, если бы у сына не случилось этого раннего сексуального опыта. В свои шестнадцать Хьюго был невысок и мускулист – такое сложение свидетельствовало том, что он вряд ли еще вырастет. Он был коренастым, с толстой шеей и коротким туловищем; темные и густые кудрявые волосы и ярко-голубые глаза придавали ему какую-то животную притягательность, хотя вряд ли он когда-нибудь достигнет отцовской элегантности.
Однако в своей модной, шикарной одежде Хьюго почти не отличался от других молодых людей, в тот октябрьский день с комфортом расположившихся в его мастерской, куря трубки и заполняя помещение клубами черного дыма. Поскольку у него не было просторного зала для приема достаточно большого количества гостей, Хьюго сосредоточился на качестве, тщательно отобрав тридцать лучших юношей из своего и других колледжей – все они были лордами, сыновьями лордов или детьми из известных семей. Большинство из них были богаты, и все очень популярны.
Блюда, предложенные гостям, доставили из лучшей продуктовой лавки, которая специализировалась на французской кухне, а Джон руководил шеренгой вышколенных лакеев, суетившихся вокруг блюд и серебряных ведер с бургундским и шампанским. В дальнем углу мастерской тихо играл небольшой ансамбль; девушек не пригласили, и поэтому танцев не было, но Хьюго расставил карточные столы и столы для игры в кости, и все, кто уже поел, рассаживались, укладывая монеты столбиком, и очень скоро азарт возрос, ставки поднялись и в комнате стало очень шумно. Тем, кому игра не доставляла удовольствия, оставалось наблюдать за ней, курить и беседовать. При этом все пили, а Хьюго переходил от группы к группе, все более убеждаясь в том, что прием удался.
Около камина стояли трос особенно элегантных молодых людей, беседуя о лошадях.
Хьюго направился к ним. Арран и Гамильтон были самыми богатыми юношами в Оксфорде, а Масслдайн – его близким, возможно, единственным другом, который так же, как и он, был ирландским пэром, никогда в жизни не бывавшим в Ирландии, но, в отличие от него, владевшим там большим поместьем.
– Я клянусь и божусь, – сказал Гамильтон, – что потерял сотню фунтов, поставив на этих проклятых трехфутовых кляч. Ага! К нам идет знаток, который объяснит, что к чему, – добавил он добродушно, завидя приближающегося Хьюго. – Баллинкри, должно быть, единственный человек в Оксфорде, никогда не проигрывающий на скачках.
– Скажи, Баллинкри, как это тебе удастся? – спросил Арран. Он был младшим сыном шотландского лорда, который, вероятно, послал его в Англию, не придумав ничего лучшего. Парень постоянно позорил семью, будучи самым отъявленным дебоширом в городе. – Как тебе удастся угадать призера? Может, они у тебя меченые?
Масслдайн ответил за друга, освобождая ему место у огня:
– Хьюго родился в конюшне, вот и все. Посмотри на него, Вилли, разве не видно, что его отцом был жеребец? Он шепчется с лошадьми перед заездом, и они говорят ему, кто победит, – он обнял Хьюго за плечи, а все весело расхохотались.
– Как поживает великий производитель твоего отца, Баллинкри? – спросил Гамильтон. – В мае на скачках в Ньюмаркете лучшего скакуна моего управляющего опередило какое-то чертово чудовище, потомок того самого жеребца. Как же его зовут?.. Турок!!! Вот как! Никогда не видел более быстрого зверя. Мой управляющий хотел послать свою лучшую кобылу в Морлэнд. Но вот дерьмо! Цена, которую назначил твой отец...
Арран осушил бокал бургундского и, протянув его проходящему мимо лакею, чтобы наполнить вновь, предложил:
– Скажи своему управляющему, Гамильтон, что я обслужу твою лучшую кобылу за полцены от той, что запрашивает Морлэнд, и вы вольете в свою породу благородную кровь.
Все заржали, хотя Хьюго был несколько ошарашен столь фривольной беседой, и Масслдайн сказал:
– Ну ладно, ребята, мы шокируем нашего хозяина. Вы же знаете, как в старых йоркширских семьях воспитывают своих отпрысков? Не забывайте, что они к тому же еще и католики.
Арран бросил значительный взгляд на портрет Аннунсиаты, висящий над камином:
– Ах, извините, я не знал. Некоторые из них могут бросить тень и на монастырь.
Хьюго пристально посмотрел на него.
– Что ты имеешь в виду? – спросил он требовательно.
Арран, хотевший только слегка уколоть Хьюго, сказал:
– Что я имею в виду? Послушай, Баллинкри, все знают о ваших тесных связях с королевской семьей. Покровительство здесь, пансион там, а ведь никому, кроме фавориток его величества, не помогают с такой готовностью.
Масслдайн еще крепче сжал плечо Хьюго, чувствуя нарастающую в нем ярость.
– Ты говоришь о моей матери, Арран? – гневно спросил Хьюго. – Должен тебе сказать...
– Дорогой мой, почему столько злости? – спросил Арран и приподнял бровь, изображая удивление. – Безусловно, это очень высокая честь – делить постель с первым лордом. И кто знает, что кроме...
– Заткнись, Вилли! Попридержи язык! – оборвал его Масслдайн, не отпуская плечо Хьюго. – Баллинкри не нравится слышать подобные мерзости о своей матери, как и мне. Так что иди и подумай.
У Аррана хватило ума замолчать, но Хьюго кипел от ярости. Масслдайн хлопнул его по плечу.
– Брось, Хьюго! Мир. Это всего лишь шутка. Арран не хотел оскорбить твою мать. У него не хватит мозгов, чтобы оскорбить кого бы то ни было, не так ли Вилли, сын кельтских варваров? Давайте выпьем за здоровье прекрасной и благородной дамы! Ну, поднимайте же бокалы, ребята! – закончил он, подняв свой бокал к портрету.
Все трос поддержали его: Хьюго – нахмуренный, Арран – будто извиняясь, Гамильтон – открыто хохоча.
– Поделись с нами последними сплетнями, Баллинкри, – с любопытством сказал Гамильтон, когда они выпили. – Ты ведь первым узнаешь все дворцовые новости, клянусь! Кто с кем спит?.. Ладно, ладно, не буду... Ей-богу, даже не знаю, о чем бы его спросить, чтобы не вогнать в краску.
– Как продвигается новый дом твоей матери? – пришел на помощь Масслдайн. – Я слышал, что такому дому позавидует весь двор. Он, наверное, уже почти закончен?
– Думаю, да, – ответил Хьюго. – Строительство уже завершено, осталась только внутренняя отделка помещений. Мама пригласила Гиббона выполнить все работы по дереву. Король сказал, что это будет Сент-Пол в Пэлл Мэлл.
– Пэлл Мэлл, ах, да! – промурлыкал Арран. – В Пэлл Мэлл живет много знаменитостей. Ведь у мадам Гвин тоже дом в Пэлл Мэлл? Полагаю, твоя мама хорошо знакома с этой актрисой.
Хьюго опять напрягся.
– Послушай, Арран... – начал он, но на этот раз его успокоил Гамильтон:
– По-моему, он просто хотел сказать, что твоя мама любит театр. Прекрати идиотничать, Арран! Лучше пойди и просади кругленькую сумму в кости. Может, это поднимет твое настроение. Проклятье! До чего же с тобой тяжело в одной компании! А Масслдайн добавил:
– Ты прав, Гамильтон. Этих двоих лучше держать подальше друг от друга, иначе все это закончится в Мидоу. Страшно не то, что Баллинкри когда-нибудь вызовет его на дуэль, а то, что нам придется быть секундантами, а в такое холодное время года не слишком приятно стоять на мокрой траве, наблюдая, как кое-кто норовит убить друг друга.
Гамильтон печально покачал головой.
– Я всегда знал, что ты в первую очередь беспокоишься о своем комфорте и удовольствии.
– А о чем же еще? – Масслдайн изобразил удивление и взглянул на Хьюго. – Хотя наш маленький Макнейл сделал маленький модный уголок для католичества. Чем ты собирался нас развлекать, после того как мы наедимся и напьемся до бесчувствия за твой счет? Мы что, должны отслужить мессу? По крайней мере, это будет что-то новенькое.
Хьюго улыбнулся.
– У меня есть для вас занятие, но вы ни в жизнь не догадаетесь какое. Подождите немножко, и вы все поймете. Джон, еще немного вина сюда! Может быть, пойдем посмотрим на картежников? У нас есть еще по меньшей мере час.
Развлечение, организованное им с той долей склонности к оригинальности, которая досталась ему от матери, явилось несколько позже в виде четырех актрис из бродячей труппы. Они представили на суд зрителей небольшой спектакль, состоящий из нескольких сцен-пантомим, имели дикий успех, и после двух действий им, наконец, было позволено отведать прохладительного, после чего девушки были похищены наиболее расторопными гостями. Остальные молодые люди выпили столько, что многие встретились в традиционном месте – под столом. Словом, вечеринка приняла обычный для подобных сборищ оборот, и для наиболее увлекшихся вином гостей закончилась завтраком с хозяином и уверениями в вечной дружбе. Вечеринка удалась на славу, и Хьюго был вполне счастлив, хотя и надеялся провести эту ночь с Молли. Однако в полпятого утра, увидев Масслдайна в собственной квартире, он понял, что значит настоящая дружба.
– Ты хороший парень, – выдохнул Масслдайн ему в ухо и всей своей тяжестью навалился на него, пока Хьюго волок его на себе тс несколько ярдов, которые разделяли двери их апартаментов. – Если они тебя не испортят, ты далеко пойдешь! Обещаю! Я никогда не видел такого симпатичного жеребенка и хочу, чтобы ты женился на моей сестре, вот что! – пьяно, чуть нараспев, пробурчал Масслдайн.
– Спасибо, – мрачно ответил Хьюго, понимая, что удостоился комплимента высокого ранга.
– Это правда, мой друг! У отца очень странные идеи насчет будущего моей сестры Каролин, но у тебя есть деньги, кровь, и ты отличный парень. Ты должен провести с нами Рождество. Вот что я имею в виду. Обещай мне, Макнейл, ты, молодой негодяй! Ага! Я вижу в твоих глазах юную Молли, но позволь мне сказать вот что: каждому молодому человеку необходимо иметь любовницу, выпить свою норму вина и проявить себя на дуэли, чтобы стать настоящим мужчиной. Но, пережив все это, он должен, в конце концов, жениться на девушке из приличной семьи. Любовница у тебя уже есть, и в один прекрасный день ты обязательно поймаешь свой сифилис. Если тебе придется сражаться на дуэли, будь уверен, ты выиграешь. И не сомневайся, что твой замечательный товарищ Джон Бовери, граф Масслдайн, будет твоим секундантом. А потом ты женишься на Каролин. Обещаешь?
– Обещаю, – ответил Хьюго, не совсем понимая, что обещает, хотя Масслдайн, похоже, имел еще менее четкое представление об этом. Он открыл дверь в апартаменты приятеля и сдал его слуге с рук на руки.
– Я отведу его в постель, милорд. Спасибо, – поблагодарил слуга – солидного вида седобородый старик, который являлся семейной реликвией, поскольку служил этой семье с давних пор. Закрывая за собой дверь, Хьюго услышал сонный голос товарища:
– Он ведь католик. Ты увидишь – он сдержит свое обещание.
Венчание было очень тихим, скромным и совсем невеселым. Аннунсиата подумала, может ли быть удачным брак, который начинается так грустно. Глаза принцессы Мэри, невесты, были красны от слез: она рыдала, почти не переставая, с того самого момента, как король сказал, что ей предстоит выйти замуж за Вильгельма из Голландии, своего кузена. Казалось, она могла разразиться слезами в любую секунду, но это было бы нарушением этикета. Аннунсиату, уставшую от собственных проблем, связанных с воспитанием непослушной дочери, так бесило сопение, дрожание губ и всхлипывания принцессы Мэри, что у нее чесались руки отвесить ей звонкую оплеуху.
Арабелла, стоящая рядом с матерью, испытывала к невесте чуть больше симпатии, потому что она являла странный контраст со своим женихом. Принцесса была очень высокой – пять футов одиннадцать дюймов, даже без каблуков, темные вьющиеся волосы лежали на ее плечах. Она была красива, как все Стюарты, ей исполнилось пятнадцать лет, а в этом возрасте все прелестны. Невеста стояла, одетая по последней дворцовой моде, с некоторым шиком, и, если бы не печальная участь, довлевшая над ее судьбой, словно рок, была бы игривой и счастливой девочкой.
Принц Вильгельм, кузен Мэри, вовсе не соответствовал идеалу ее девичьих грез. Начать с того, что жениху было двадцать семь лет, и Арабелле, которой минуло шестнадцать, он казался, как и принцессе Мэри, стариком. Это был некрасивый, на четыре дюйма ниже своей невесты, худой мужчина с чахлой грудью и высоко поднятыми плечами, а его бледное лицо свидетельствовало о постоянных болезнях. У принца была астма, он шумно дышал ртом, и казалось, что его узкая грудная клетка может провалиться от любого вздоха. Он был одет по датской моде во все черное, без всяких украшений, и, к ужасу англичан, носил вместо парика собственные волосы. Его каменное лицо было нелюдимым: он никогда не улыбался, редко говорил, а если вынужден был делать это, то очень скупо и по делу, без всяких словесных украшений и комплиментов, как принято у английских кавалеров. Арабелла думала, что ни за что не пошла бы замуж за такого, и удивлялась, почему невеста не убежит из-под венца. Решив, что принцесса, должно быть, дура, она нетерпеливо переминалась с ноги на ногу, пока мать суровым взглядом не приструнила ее.
Епископ Комптон произносил торжественную брачную речь с таким выражением, что, казалось, все присутствующие должны были проникнуться важностью данной церемонии. Аннунсиата оглядывалась в изумлении и недоумении, надеясь найти хотя бы одно лицо, выражавшее радость по поводу происходящего действа. Герцог Йоркский выглядел гневным и угрюмым, эта свадьба была ему ненавистна; он был вынужден согласиться на нее только потому, что король не оставил ему выбора. Он хотел выдать Мэри за французского принца, католика: ему не нравились ни положение Вильгельма, ни его религия, кроме того, было хорошо известно, что тот высказал неудовольствие по поводу низкого происхождения матери невесты. Все также прекрасно знали, что мать Вильгельма, сестру герцога, Мэри, принимали в Дании без энтузиазма, а другую Мэри Стюарт, похоже, не очень чествовали в Голландии. Но протестантские свадьбы были чрезвычайно популярны среди английского народа, и король, как обычно не без задней мысли, настоял на своем, так что Джеймс вынужден был подчиниться брату.
Остальные присутствующие вряд ли были веселее. Королева выглядела возбужденной, как и всегда, а герцогиня Йоркская, срок беременности которой явно перевалил за половину, очевидно, ощущала себя не в своей тарелке. Это была ее третья беременность, первые две закончились выкидышами, поэтому и королева, и герцог Йоркский время от времени бросали на нее озабоченные взгляды. Принцесса Анна болела оспой и потому не могла быть рядом с сестрой в столь важный момент.
Погода, казалось, оплакивала эту свадьбу: небо затянули серые низкие облака, из которых не переставая моросил нудный ноябрьский дождик, словно хотел залить все на свете, включая печаль принцессы Мэри. Аннунсиата грустно улыбнулась и перехватила взгляд короля. Его губы под тонкой ниточкой усов дрогнули, бровь приподнялась, как бы давая понять ей, что он осознает всю мерзость происходящего. Епископ продолжал службу, герцогиня Йоркская попыталась устроиться поудобнее, а король весело ухмыльнулся и прокричал:
– Давайте, епископ, давайте быстрей! Если вы не обвенчаете эту пару до того, как герцогиня родит сына, их, наверное, никто никогда уже не повенчает!
Епископ удивленно уставился на короля, герцог и герцогиня были шокированы, невеста снова залилась слезами, а Аннунсиата едва сдерживала хохот. Епископ ускорил свою речь, явно сокращая службу, и «счастливую пару» наконец обвенчали. После этого вся процессия во главе с королем церемонно проводила их в спальные апартаменты, до кровати, где, сидя на белоснежных подушках, молодые получили свою «чашу любви» и поздравления от самых вельможных гостей, покинувших их, по традиции, последними.
– Сделано! – сам себе сказал король, задергивая полог вокруг кровати и завершая ритуал восклицанием: – Теперь, племянничек, за работу!!! Святой Георгий за Англию!
Аннунсиата надеялась, что английский язык принца Вильгельма недостаточно хорош для того, чтобы понять смысл этих слов, иначе его стерильная датская душа была бы сильно шокирована. В конце концов они предоставили несчастную принцессу ее злой судьбе и всей толпой вышли из спальни в банкетный зал, продолжать веселье. Герцог с герцогиней на банкет не остались, и их отсутствие слегка разрядило атмосферу, поскольку соболезнования высказывать было некому.
Спустя некоторое время король подошел к Аннунсиате и тихонько сказал:
– Привет! Это самая паршивая свадьба из всех, которые я когда-либо посещал. Я думал, она не закончится никогда, и каждый раз, когда герцогиня начинала ерзать, я полагал, что это уже конец... Все же дело сделано, и он уже ничего предпринять не сможет, даже если завтра она родит ему двоих сыновей.
– В любом случае, сэр, это должно понравиться народу, – ответила Аннунсиата. – И хотя бы на некоторое время успокоить парламент.
– Им необходимо время от времени бросать кость. Шейфтсбери норовит схватить меня за пятки, как хороший терьер.
– Меня удивляет, как он вообще ухитрился протащить в парламент так много недовольных. Кажется, у них вовсе нет ничего общего, кроме недовольства.
– И их нелюбви к Джеймсу, а также ненависти к католикам, – вздохнул король. – Почему люди так нетерпимы?
– У них нет ни вашего терпения, ни вашего опыта успокаивать, сэр.
Король улыбнулся.
– Вы сегодня прекрасно выглядите, графиня! Вы слишком молоды и красивы, чтобы иметь такую рослую дочь, – добавил он, и оба взглянули туда, где стояла Арабелла, беседуя с принцем Рупертом.
На Арабелле было платье из голубого шелка, сверху украшенное изящной серебряной накидкой, очень выгодно оттенявшей бледность лица и шикарную рыжую копну волос. Волосы Арабеллы не поддавались ни завивке, ни укладке, и Берч пришлось изобрести для нее новый стиль прически, чтобы хоть как-то облагородить их вид. Арабелла прекрасно выглядела, это отметила даже Аннунсиата. Височные пряди волос были подобраны наверх и украшены букетиком белых цветов, а от затылка до талии спускались прямые волосы.
Взгляд Аннунсиаты остановился на Арабелле, и она почувствовала легкий укол в сердце. Эта интересная, высокая, рыжеволосая девушка – ее дочь! Ее дочери – шестнадцать! Казалось, ей самой только вчера было шестнадцать, когда она буквально летала от счастья, проводя при дворе свой первый сезон. Она вздохнула, и король, будто читая ее мысли, нежно пожал ее руку.
– Да, время шутит шутки со всеми из нас, моя дорогая, – произнес он. – По крайней мере, у вас есть дети, которыми вы можете гордиться. Это все, что дарит нам время.
Король вновь посмотрел на Арабеллу, и Аннунсиата поняла, насколько эгоистично было чувствовать себя несчастной, когда рядом находился король, у которого вообще не было законных детей.
– А как поживает ее братец в Оксфорде? – спросил король.
Аннунсиата поджала губы:
– По-моему, пустился во все тяжкие. Но у него есть друзья из хороших семей, поэтому я надеюсь, что он хотя бы обретет лоск, если и не наберется ума. Вряд ли у него есть время, чтобы заниматься как следует при таком множестве соблазнов.
– Надеюсь, он нагуляется и образумится, – успокаивающе сказал король. – Наверное, ваш второй сын не доставляет вам такого беспокойства.
Аннунсиата улыбнулась:
– Джордж – подарок для меня. Сейчас решены проблемы с его здоровьем, и он приносит мне только радость. Хочется верить, что его болезнь была вызвана летней жарой. С тех пор как наступила осень и похолодало, у него не было ни одного приступа.
– Замечательно! А теперь мне пора идти начинать бал, – сказал король и, подумав, добавил: – А вы, мадам, получше присматривайте за дочерью. Я вижу, к ней направляется Этередж, а вам, по-моему, не очень понравится, если она хотя бы один из своих танцев отдаст этому юному повесе.
– О, Господи! Спасибо, ваше величество, – ответила Аннунсиата, и пока король, улыбаясь, уходил прочь, поспешила к дочери, чтобы найти ей более достойного партнера для танцев.
Ноябрьская погода настолько плотно обволокла беспросветной серостью Акомбские торфяники, что, казалось, весь мир завис где-то между днем и ночью. Облака опускались так низко, что касались верхушек деревьев, а коснувшись, проливались вниз большими, тяжелыми каплями дождя, которые ложились на ковер из опавших листьев, укрывавших землю. Пожухлая, бурая трава сиротливо прижалась к земле, как будто спасаясь от этого нескончаемого дождя. Там, где кончались Акомбские леса, небо было чистым, словно на краю света, но под деревьями темнота была холодной и пугающей.
Элизабет плотнее закуталась в плащ и поежилась от холода. Место, куда она направлялась, находилось за лесом, но войти в черную, мрачную полосу деревьев или преодолеть безжизненную, плотную серость горизонта казалось одинаково страшным. Она суеверно подумала, что действительно пересекла границу реальности. Ее окружала трясина, имя которой вероломство. Земля уходила из-под ног, ярко-зеленая, словно ненастоящая трава цеплялась за одежду, и блуждающие огоньки подчеркивали иллюзорность происходящего. Эта местность была населена духами, сказками, призраками и безымянными существами, и Элизабет понимала, что лучше было бы вообще не приходить сюда. Она пришпорила пони, и он, словно только этого и ждал, охотно развернулся, но позади спустилось туманное облако, казавшееся еще более плотным и непроходимым, чем то, что было перед нею. Элизабет, вскрикнув от досады, натянула поводья, а пони тряхнул головой и заржал. Этот звук был настолько обычным, повседневным, что Элизабет успокоилась, расслабилась и рассмеялась, отбросив дурацкие страхи. Это место было знакомо ей с детства, она тысячи раз охотилась здесь. Нельзя превращаться в суеверную дуру из-за небольшого дождя и тумана. Элизабет снова повернула к лесу, чтобы продолжить путь. Когда она выезжала из дома, ее обрадовала сумрачность – ни к чему, чтобы кто-нибудь знал, куда она направляется. Она окружила все тайной: если бы ее увидели, то наверняка начали задавать вопросы, стыдить – она просто выглядела бы смешной. Чтобы избежать лишних осложнений, она выждала нужный момент, когда закончился обед и все дела были переделаны. Обычно в это время Элизабет отдыхала в своей спальне или сидела за шитьем. Иногда в спальне к ней присоединялся Ральф, и эти моменты она любила больше всего. Но сегодня он сразу после обеда направился в Твелвтриз, где провел и все утро. Его ненаглядный Варвар неизвестно отчего захромал, а Ральф обычно не находил себе места, зная, что его любимец страдает. Посему вряд ли он будет искать Элизабет, а никто другой не посмел бы побеспокоить ее до часа молитвы или до тех пор, пока она не выйдет сама.
Элизабет продвигалась сквозь лес, держась ближе к деревьям, не желая углубляться в темноту. Когда ее силы были уже на исходе, Она увидела то, к чему так стремилась: низенькую избушку, притаившуюся на краю болота, как раненое животное. Элизабет на мгновение остановилась, передохнула и пошла искать дверь, так как окон в этом строении не наблюдалось. Дверной проем был темным и угрожающим, он словно смеялся над ней, оскалив пасть. Туман, поглотивший болото, оставил отпечаток и на стенах дома. Даже дым из единственной трубы не поднимался над крышей, а как бы вытекал из нее, спускаясь вниз и переваливаясь через край, чтобы смешаться с туманом. Элизабет чувствовала себя ужасно одинокой и маленькой, и, хотя ее плащ, пахнущий домашним уютом, был теплым и плотным, она не могла отделаться от ощущения, что туман словно приковал ее к себе, лишив свободы.
Но ее страхи были напрасны. Старуха не была ведьмой – только необразованные бедняки верят в ведьм. Большинство слуг считали ее мудрой, и хотя никто из них не наведывался к ней, но каждый знал хотя бы одного человека, пользовавшегося ее услугами. Элизабет подъехала ближе, но в призрачном свете казалось, что дом не приближается, пока он неожиданно не вырос перед ней на расстоянии вытянутой руки. Звонка на двери не было, но рядом с проемом стоял могучий мертвый ствол дерева, на котором была укреплена веревка с колокольчиком. Элизабет спешилась, отпустила пони и слегка тронула колокольчик. Звон, прозвучавший в тумане очень неуместно, заставил ее вздрогнуть. Она отбросила последние сомнения и страхи и с горячей надеждой, согревавшей душу, подошла ближе. Открытая дверь напоминала западню, улавливающую частицы света уходящего дня. Пока Элизабет стояла в раздумье, с черных кривых ветвей засохшего дерева, под резким порывом ветра, на ее голову и плечи обрушилась лавина обжигающе холодной воды. В доме было темно, она едва различала очаг, а запах крайне удручал: отталкивающий дух запущенного человеческого жилья, запах нищеты, смешанный со сладковатым легким ароматом трав и далеким, как дыхание свежего воздуха, запахом чеснока. Неожиданно раздался голос, настолько близко, что, резко повернувшись на его звук, Элизабет чуть не свернула шею.
– Входи или уходи, – проговорила хозяйка странного жилища. – Ты крадешь мой свет, стоя в дверях.
Элизабет все еще колебалась:
– Я тебя не вижу, – сказала она.
– Зато я вижу. Входи, госпожа, если хочешь.
– Это ты – мудрая женщина? – спросила Элизабет, внимательно всматриваясь в полумрак. Ее глаза смогли, наконец, различить некоторые детали, будто слабый свет коснулся их поверхности, но это не успокаивало. Наступила долгая минута молчания, потом последовал ответ:
– Кто знает? Одни называют меня так, другие иначе. В любом случае, проходи. Или уходи. Мне все равно.
Собрав все свое мужество, Элизабет переступила порог, войдя под низкий свод этого так называемого дома, окутанная запахами, которые тут же ударили ей в нос, заполнив легкие и перебив дыхание. Постепенно глаза немного привыкли к темноте, и она смогла разглядеть кое-что еще. В доме был очаг с низким, красным и дымным пламенем. Над огнем на треножнике висел железный котел, закрывающий и без того скудный свет, исходящий от огня. Элизабет осмотрелась, и именно в этот момент ее посетило неясное, странное ощущение чего-то живого, заставившее ее вздрогнуть и обернуться. С замиранием сердца она различила рядом с собой какой-то расплывчатый контур, отдаленно напоминавший человеческую фигуру.
– Ну, ты ведешь себя, как мышь, увидавшая тень совы, – проговорил голос. Он был ни женским, ни мужским – каким-то бесполым, безучастным, тонким и тихим, как шелест листвы.
– Я не вижу тебя, – словно оправдываясь, проговорила Элизабет. Голос от неожиданности прозвучал слишком громко, что никак не вязалось с этим забытым Богом местом.
– Я сижу около двери. Здесь есть хоть немного света для того, чтобы я могла работать. Посмотри на него, госпожа. Оно замечательное. Ты пришла купить его?
Неясная фигура протянула ей нечто, казавшееся частью тумана. В полосе слабого света Элизабет увидела, что это тончайшее, прекрасное кружево.
– Я не знала, что ты плетешь кружева.
– Вот кто я есть. Кружевница. Когда-то у меня было имя, но я давно забыла его. Я гораздо старше, чем все думают. Чего же ты хочешь от меня, если не купить мои кружева?
– Мне говорили... Говорят... что ты... мудрая женщина, – промямлила Элизабет.
Наступило молчание. Элизабет нервно покусывала губы.
Было очень темно, и только от кружев исходил неясный мерцающий свет, словно от блуждающих огоньков на болоте. Пока длилось молчание, Элизабет подумала, что старуха не слышала ее, и уже собиралась было повторить все снова, но тут раздался длинный протяжный вздох, прозвучавший отказом, что неожиданно повергло ее в печаль.
– Прости меня... – пробормотала она. Старуха тут же ответила:
– Не за что, госпожа. Одни говорят так, другие иначе. Тебе нужна моя помощь? Я живу так долго, что пережила все свои желания. И все же приятно осознавать, что я кому-то еще нужна. Возьми стул и сядь поблизости. Я не могу разговаривать с твоей тенью.
Оглядевшись, Элизабет увидела возле очага низкую трехногую табуретку, взяла ее, поставила около двери и села. Табуретка была настолько неустойчива, что, казалось, сидеть на ней невозможно. Но устроившись, Элизабет посмотрела наверх, и из ее уст вырвался негромкий сдавленный всхлип. Она увидела рядом с собой лицо, настолько старое, что от него и от всей фигуры старухи исходил могильный холод, проникший даже сквозь плотный шерстяной плащ Элизабет. Как и голос, это лицо не имело ничего общего ни с мужчиной, ни с женщиной. Морщины так густо и глубоко изрезали его, что оно вообще не походило на человеческое, и казалось, вовсе лишено черт. И все же это не было лицо больного или немощного человека: оно было темным и сильным, а глубоко в складках кожи жили глаза, яркие и безучастные, как у змеи.
– Ты смотришь на меня, госпожа? – услышала она шелестящий шепот. – Ты Меня видишь?
– Сколько тебе лет? – изумленно спросила Элизабет.
Старые глаза остались холодными. Старуха ответила, едва шевеля губами:
– Когда умерла королева, я была взрослой женщиной.
– Королева? – недоверчиво переспросила Элизабет.
– Королева Элизабет. Добрая благословенная королева Бесс. Я была уже совсем взрослой и выносила всех своих детей, пока она правила нами. Чего ты хочешь от меня? Время от времени ко мне приходят, втайне, пряча лица и головы. Люди идут с болезнями, бедами, приносят то, что их беспокоит, и спрашивают у меня, как быть. Приносят беду, как мертвое дитя, завернутое в пеленки, и оставляют под моей дверью. Они уходят, а беда подымается и следует за ними. Что я могу с этим поделать?
– Но... У тебя есть сила? – опасливо проговорила Элизабет, вглядываясь в непроницаемые глаза.
– У всего живого есть сила. Чего ты хочешь?
– Я хочу ребенка.
Вот. Слова произнесены. Она чувствовала, как напряжение всего дня покидает ее, словно вода, вытекающая из незакрытого сосуда. Старуха внимательно посмотрела на нее, будто не зная, что ответить, а ее руки в это время продолжали плести изумительные кружева. Наконец Элизабет снова нарушила молчание, вложив в вопрос все свои тревоги и надежды:
– Ты можешь помочь мне?
– Я старше всех на свете, – голос старухи напоминал шорох крысиных лап в подполе. – Я видела, как люди рождаются и как умирают. И их детей. И детей их детей. Я пережила их всех. Я пережила даже собственную жизнь. И все же Он не хочет взять меня домой. Нет ничего, что волновало бы меня. Нет ничего, чего бы я хотела. Кроме одного – покинуть тень и выйти на солнечный свет. Жизнь – это длинная тень, которую отбрасывает спина Бога. Я хочу увидеть Его лицо. Почему я должна помогать тебе?
Элизабет молчала, разочарование захлестывало ее.
– Неужели ты ничем не поможешь мне?
– Я дам тебе снадобье. Ты этого хочешь?
– И оно поможет мне забеременеть? – спросила Элизабет с оттенком сомнения и надежды одновременно.
Старуха громко расхохоталась:
– Нет, госпожа, для этого все равно нужен мужчина.
– Но снадобье поможет?
– Если ты веришь мне – конечно. Здесь, в тени, мы полагаем, будто знаем, о чем говорят нам наши чувства, но кто может видеть в темноте? Есть только то, во что веришь. И будет только то, во что веришь. Я дам тебе снадобье, у тебя родится ребенок, а все остальное не имеет значения. Покажи свои руки.
Элизабет протянула ей руки, ладонями вверх, и темная рука старухи поднялась с колен, чтобы взять теплые руки Элизабет и поднести поближе к глазам. Пальцы старухи были сухие и скрюченные, как собачьи когти.
– Я знала твою мать, – сказала она, глядя на ее белую ладонь. – Она верила и ждала и получила все, что хотела, кроме счастья. Это же ждет и тебя. Выйди на улицу и помолись Пресвятой Деве, а затем возвращайся, я дам тебе то, за чем ты пришла.
В полном смятении чувств Элизабет поднялась и вышла на влажный, промозглый воздух. Как во сне она прочитала молитву, не зная, как это лучше сделать, – вслух или про себя, и потому произнесла ее шепотом, едва шевеля губами, опасаясь нарушить тишину, затем снова подошла к двери и заглянула внутрь.
– Вот! – сказала старуха.
Она сидела на том же самом месте, как будто никогда и не шевелилась, и протягивала ей темный кисет со шнурком вокруг горловины. Элизабет с изумлением взяла его. Он зашуршал под пальцами, источая тонкий аромат трав.
– Вскипяти это в воде, а потом выпей все сразу, одним глотком, точно на двенадцатый день от начала твоих следующих месячных. Перед тем как ложиться в кровать, больше ничего не пей. Если тебя в эту ночь покроет мужчина, ты понесешь.
Элизабет спрятала кисет на груди.
– Что я тебе должна? – спросила она.
– Ничего, – ответила старуха.
– Но я должна дать тебе хоть что-нибудь.
– У тебя нет ничего, что я хотела бы. Иди и никому об этом не говори.
Воодушевленная, Элизабет покинула странный дом и пошла к своему пони. Ее ноги слегка путались в грубой траве. Пони поднял голову, встрепенулся, выказывая острое желание побыстрее попасть домой, и, хотя Элизабет почти не направляла его, он нашел обратную дорогу сам, будто всю свою жизнь только и делал, что ходил по этой тайной тропе.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Длинная тень - Хэррод-Иглз Синтия


Комментарии к роману "Длинная тень - Хэррод-Иглз Синтия" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100