Читать онлайн Чернильный орешек, автора - Хэррод-Иглз Синтия, Раздел - Глава 21 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Чернильный орешек - Хэррод-Иглз Синтия бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9.83 (Голосов: 6)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Чернильный орешек - Хэррод-Иглз Синтия - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Чернильный орешек - Хэррод-Иглз Синтия - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Хэррод-Иглз Синтия

Чернильный орешек

Читать онлайн


Предыдущая страница

Глава 21

Война близилась к концу, но ее агонии не было видно конца, несмотря на армию «новой модели», несмотря на военное мастерство генерала Кромвеля. Принц Руперт вместе со своим братом Морицем покинул Англию в 1646 году, спустя четыре года после того, как он впервые встал под знамена короля в Ноттингеме. К этому времени положение стало крайне запутанным. Армия перестала быть орудием парламента, и вместо двух сторон в войне теперь их стало три – король, парламент и армия, вернее, даже четыре, если считать Шотландию отдельно. Король, ресурсы которого истощались, стравливал своих противников друг с другом, сам же поначалу был в плену у парламента, а потом у армии, и все стороны упорно стремились прийти к тому или иному соглашению. Соглашение, однако, было невозможно: цели каждой из групп были прямой противоположностью целям других. Что же касается простого населения, то оно снова обустраивалось в этой обстановке, кто как мог, пытаясь уживаться с постоянно меняющимся законодательством. Молитвенная книга была запрещена, и положение сторонника англиканской веры стало таким же трудным, как и у католика, ибо он не мог даже отстоять обедню, не рискуя при этом оказаться за решеткой. Более того – англиканин не мог ни жениться, ни окрестить своих детей, ни похоронить своих покойников по тому единственному обряду, который он считал законным, если только ему не удавалось отыскать священника, готового добровольно пренебречь опасностью и тайно исполнить соответствующую церемонию. Часовня в Морлэнде пустовала, никаких богослужений в ней не совершалось, хотя святая лампада по-прежнему горела, и в любое время дня или ночи можно было увидеть, как чья-то фигура тайком проскальзывает туда, чтобы помолиться. Эдмунд, в своем стремлении сохранить поместье, то и дело шел на компромиссы. Он не дозволял проводить в часовне запрещенных законом служб, но, с другой стороны, и не изгонял отца Мишеля, хотя прекрасно понимал, что Мэри-Эстер и Гетта украдкой навещают священника в его комнате и, по всей вероятности, причащаются там.
По воскресным дням и церковным праздникам Эдмунд не ездил в город к обедне, одобренной законом, и своих домочадцев не заставлял и даже не побуждал к этому. Но в то же время он потакал пуританам, запретив воскресные игры, музыку и спортивные занятия, которые обычно проводили в этот день, столь приятно отличая его от трудовых будней. Именно это его распоряжение вызвало наибольшее недовольство слуг и арендаторов. Жизнь их была трудной и однообразной, почти лишенной удобств, голод и болезни постоянно подкарауливали их, поджидая случая сцапать зазевавшегося, однако несчастными они не были. Жизнь скрашивали те немногочисленные развлечения, которые они черпали из нее. Они любили петь и танцевать, играть на музыкальных инструментах, с удовольствием наблюдали за фокусниками, акробатами, костюмированными танцами, в которых обычно изображались герои баллад о Робин Гуде, любили выпить в тавернах и переброситься грубоватыми шутками, поиграть в азартные игры, ставя на кон все подряд, поохотиться, порой вторгаясь и в чужие угодья, любили петушиные бои, бокс, футбол, ну и блудом, понятное дело, тоже не брезговали. Они были веселыми, шумными людьми, и им было тяжело смириться с запретом проповедников, облаченных во все черное, которые ничегошеньки не могли предложить им взамен, кроме котлов ада, угроз неминуемого наказания за все их удовольствия и загробной жизни на, судя по их разъяснениям, безнадежно скучных и тоскливых небесах, да и то лишь для тех немногих, кому удастся справиться с этой бездной правил.
В самом же доме жизнь стала полегче с тех пор, как умерла бедняжка Кэтрин, поскольку Ричард мало-помалу возвращался от ее религии и «философии» к тому удобному равнодушию, которое было присуще истинному англичанину. Слуги его также более не доставляли хлопот, ибо служанка Страх загадочным образом забеременела, а лакей, что помоложе, Борец, женился на ней. Событие, конечно, вызвало вдоволь веселья и насмешек у слуг-йоркширцев. Ну как же – гордые пуритане пали так низко, лишив себя милости Господней! Но все это было довольно скоро забыто, в особенности после того, как Страх и Борец были переведены в небольшой штат прислуги в Твелвтриз: супругов обычно не держали в большом доме. Другой слуга, Если, вскоре после грехопадения Страх отправился к себе домой, в Восточную Англию. Морлэнд, похоже, вздохнул с облегчением, как могла бы вздохнуть лошадь, у которой из-под седла вытащили три колючих камушка. Мэри-Эстер предположила, что Ричард возвратился к своим былым блудливым привычкам, но возраст, опыт и женитьба, похоже, обучили его хотя бы осмотрительности, поскольку она никогда не раскрыла ни одной из его интрижек. Отчуждение между нею и Эдмундом продолжалось, и здоровье у нее ухудшалось, но Мэри-Эстер находила утешение в детях. Много времени и любви она уделяла Кэти. Девочка с трудом дожила до четырех лет. Она перестрадала всеми мыслимыми хворобами, не избежала и несчастных случаев, и, казалось, жила только потому, что Господь никак не мог решить, с каким же недугом будет лучше прибрать ее к себе. К четырем годам она была худеньким и тщедушным существом с желтоватым оттенком кожи, а на голове произрастал лишь тоненький пучок волос, поскольку все они повыпадали во время одной из ее болезней и с тех пор так никогда и не выросли как положено. Словом, Кэти представляла собой мало вдохновляющее зрелище, и слуги, питавшие естественное пристрастие к цветущим и здоровым детишкам, пренебрегали ею, насколько им доставало дерзости. Ричард с ужасом взирал на свое чадо и предпочитал держаться от нее подальше. Таким образом, как и в случае с Ральфом, Кэти выросла, считая своей матерью Мэри-Эстер. Сама же Мэри-Эстер обнаружила, что, несмотря на удручающую внешность и физическую слабость, у девочки был нежный нрав и способность испытывать привязанность, да и учиться тоже.
– Когда-нибудь, – шептала Мэри-Эстер, целуя Кэти на ночь, – в один прекрасный день, мы еще их всех удивим, цыпленочек. Мы распахнем дверь, широко-широко, и ты предстанешь перед ними, красивая и ученая, словно бабочка, появившаяся из своего кокона.
Но даже сама Мэри-Эстер плохо верила в это, хотя пофантазировать было, конечно, приятно. Давая Кэти уроки, она научила девочку написать по-латыни наверху ее азбуки, там, где обычно помещают посвящение на будущую учебу, – «Катерина-бабочка, дочь Христова». Но однажды зашел отец Мишель, прочитал это посвящение и, от души расхохотавшись, взял у Кэти перо и изменил надпись на «Катерина-гусеница, дочь скорби». Мэри-Эстер рассердилась, но в глубине души признала справедливость его уточнения, ибо Кэти, желтенькая, морщинистая и безволосая, в самом деле очень напоминала гусеницу. И, к сожалению, это прозвище так к ней и прилипло.
Смерть Кэтрин и отъезд ее слуг смягчил и отношения с Шоузом, и маленький Кит теперь брал уроки в Морлэнде вместе с Эдуардом. Эдуард в свои тринадцать лет был рослым красивым мальчиком, внешне очень походил на своего отца и в равной степени являлся всеобщим любимцем у слуг и у членов семьи. В учебе, однако, он особых способностей не проявлял, да к тому же был еще и ленив, так что маленький Кит, которому исполнилось всего восемь лет, без всяких затруднений держался с ним наравне. Кит отличался удивительной сообразительностью во всем, но был очень впечатлительным, а поскольку он рос исключительно в атмосфере любви, свирепый нрав и громкий голос отца Мишеля пришлись ему не по душе. Зато Эдуард, благодаря своему дерзкому и бесстрашному характеру, ничего не боялся, поэтому частенько защищал Кита, отвлекая внимание учителя. Кит же, в свою очередь, помогал Эдуарду, объясняя ему те задания, которых тот не понимал, – отец Мишель был слишком нетерпелив, чтобы снова повторить их. Вот так между двумя мальчиками и возникла крепкая дружба.
К семнадцати годам Ральф еще больше стал беспокоить Мэри-Эстер. Он был потрясающе красив, высок и широкоплеч, подстать своему деду. Внешне он на самом деле был очень похож на Эдмунда: те же самые бледно-золотистые волосы, классические черты лица, прекрасная кожа и большие серые глаза с золотыми крапинками. У Ральфа был долгий бесстрастный взгляд огромного золотистого кота. Он обладал также гибкостью и чувственностью кота, как и истинно «кошачьей» любовью к уюту и покою, перемежаемой внезапными вспышками энергии. Великолепный наездник, превосходный атлет и тонкий музыкант, он при всем этом был несчастлив, беспокоен и застенчив. Удивляться этому не приходилось, учитывая его прошлое. Раннее детство он провел, считая Мэри-Эстер своей матерью, и воспитывался в благочестивой англиканской семье. Потом вернулся его отец и вместе с мачехой пытался сделать из него пуританина. Ральф наблюдал раскол в семье, когда Эдмунд взял сторону Ричарда, выступив против его прежней «матери». Ну а потом наступил длительный период неразберихи, во время которого Эдмунд вознамерился, попросту говоря, усидеть на двух стульях, а Ричард вновь перестал обращать на сына внимание.
Мэри-Эстер глубоко переживала за него, в особенности теперь, когда он вступил в пору активной юношеской жизни. Однако из-за сложившейся ситуации – как в семье, так и вообще в стране – его не отправляли ни в школу, ни в университет, равно как и не давали никакого занятия ни в имении, ни в делах его деда. Мэри-Эстер считала удачей то, что природное здравомыслие Ральфа позволяет ему держаться в стороне от беды, поскольку всем прочим этого явно недоставало. Она старалась в меру своих скромных возможностей занять мальчика каким-нибудь делом, и именно с этими мыслями Мэри-Эстер и попросила его однажды – было это в конце июля 1648 года – сопровождать ее в Шоуз.
– Ты мог бы прихватить и Кэти, посадить ее перед собой, – сказала она. – Психея, пожалуй, растрясет бедную девочку, у нее и мяса-то под костями почти нет.
– Хорошо, мам, если ты хочешь, – добродушно отозвался Ральф. Он уже довольно долго называл ее «мам», как нечто промежуточное между «мама» и «мадам». – Только пусть накинет плащ, не то напугает мне лошадь.
– Ох, Ральф, не говори так! Это жестоко, – запротестовала Мэри-Эстер, а Ральф ухмыльнулся.
– Да я только пошутил, мам. Бедная гусеница, разве я стал бы ее обижать? А Гетта тоже едет?
– Я ее спрашивала, но она ответила, что хочет закончить какую-то работу.
– Нет-нет, она непременно должна поехать и хоть немного подышать свежим воздухом. Она слишком много сидит дома. Где она? Я ее приведу. Мне она не откажет.
– Она, я думаю, в саду, в беседке, – ответила Мэри-Эстер и отпустила его.
Да, он и в самом деле мог бы убедить Гетту в тех случаях, когда другим это не удавалось, поскольку они были почти ровесниками, выросли вместе, и были друг к другу ближе, чем другие дети. Так что вскоре Ральф, несомненно, вернется со своей юной тетушкой. Гетте исполнилось девятнадцать лет, и хотя к ней почти вернулось ее обычное настроение и она не тревожила своих родителей и слуг как прежде, девушка сильно отличалась от того пухленького веселого ребенка, который по праву заслужил прозвище «воробушек». Она была все такой же маленькой, смуглой, но похудела и лишилась былой веселости, а ее приятное нежное личико утратило живость. Если прежде Гетта больше всего любила верховую езду, пение и танцы, то теперь много времени проводила за чтением и безмолвными молитвами. Часто можно было наблюдать, как она напряженно смотрит в пустоту, праздно положив руки на колени, а на лице у нее застыло выражение задумчивой печали, которое почти все время ей приходилось изо всех сил скрывать.
Поездка в Шоуз была приятной, и Ральф заслужил благодарность Мэри-Эстер за то, что очень мило болтал с бедной маленькой Кэти, показывая ей птиц, деревья и цветы и объясняя их названия. Он пребывал в отличном настроении, потому что любил прокатиться на просторе верхом, да и в Шоуз ему нравилось ездить. Он находил ощущение покоя и единства семьи, которого – увы! – дома у него не было, и он испытывал огромную симпатию к Руфи, восхищаясь ее дерзким, открытым нравом и простой манерой речи. Подъезжая к старинному дому, они обнаружили семейство, на небольшом поле, прямо сбоку от тропинки. Поле было едва ли крупнее загона для скота, этакий небольшой конский выгул, огороженный переносными барьерчиками. Вдоль его внутреннего периметра трава была вытоптана, поскольку именно здесь Руфь обучала своих лошадей.
Прислонясь к изгороди, стояла Хиро. Сейчас, когда Кит уехал на занятия в Морлэнд, у нее не было поблизости плеча, на которое можно было опереться. При виде гостей она повернулась и с улыбкой предложила:
– Может быть, привяжете своих лошадей и понаблюдаете вместе со мной? Руфь закончит через полчаса.
– Ну, конечно, и мы посмотрим, – охотно согласился Ральф. – Мы даже привезли ей еще одну ученицу. Ну, сползай, маленькая гусеница.
И перекинув Кэти через передок седла, он осторожно опустил ее, пока ноги девочки не коснулись земли. Потом он спрыгнул и сам, передал лошадь слуге и пошел спускать с седел Мэри-Эстер и Гетту.
Кэти подошла к Хиро, и та, обняв ребенка рукой, привлекла ее к себе и сказала:
– А ты, Кэти, стой со мной и смотри. Замечание Ральфа можно было расценить как шутку, поскольку Руфь, стоявшая в центре выгула, обучала Аннунсиату весьма изящным позициям верховой езды. Девочки же так разительно отличались друг от друга, что большего контраста и представить было невозможно. Они были ровесницами – Аннунсиата даже на несколько месяцев моложе, – но тощая как веретено и, мягко говоря, недоразвитая Кэти совершенно бледнела рядом с крупной и сильной для своего возраста Аннунсиатой, которая вдобавок была еще и очень красивой. Ее черные шелковистые волосы, казалось, струились, как весенний поток. Лицо Аннунсиаты было надменным и прекрасным, с чувственным ртом и невероятно большими, темными, искрящимися глазами. Она была смышленой и вспыльчивой, великодушной и гордой, а слуги обожали девочку и баловали сверх всякой меры. Маленький Кит добровольно стал ее рабом, Хиро тоже баловала племянницу и почти боялась, и только мать неизменно противостояла ей. Руфь, конечно, обожала дочь, но не показывала это, как другие. Она относилась к Аннунсиате в точности так же, как и ко всем остальным: говорила с ней, как со взрослым человеком, без лести, хитростей и уловок. Итогом же всего этого было то, что Аннунсиата, хотя частенько и приходила в невероятную ярость из-за поведения своей матери, уважала ее так, как никого другого.
Она любила покрасоваться перед зрителями, и хотя Руфь ни словом, ни жестом не нарушила урока, Аннунсиата немедленно начала, как говорится, играть на публику. Она была отличной наездницей и управляла пони со знанием дела, но ее поза мигом сделалась преувеличенно изящной, а жесты – экстравагантными. Когда же Руфь, наконец, велела ей остановиться в центре, девочка развернула свою лошадку и задержала ее в показном и совершенно необязательном полуподъеме.
– Останавливаться так не положено, – резко заметила Руфь, и брови Аннунсиаты тут же сомкнулись. – Твое общение с лошадью всегда должно быть тонким, как я тебе не раз говорила. У тебя и так достаточно всего от природы, Аннунсиата, чтобы еще тратить силы на показные эффекты. Прежде всего должна быть утонченность.
– Да, мама, – процедила девочка сквозь зубы. Руфь воздержалась от дальнейших споров, не желая портить хороший урок ссорой.
– Что ж, тогда все хорошо, – сказала она, и они подошли к гостям.
– А чему это вы ее учили? – поинтересовался Ральф, когда обмен приветствиями закончился. – Это напоминало фехтование.
– Что было, то было, – ответила Руфь. Мэри-Эстер удивленно приподняла брови.
– Руфь, пристойно ли обучать девочку владеть саблей? – спросила она. – Я понимаю, что сабля – в данном случае, только палка, но…
– Я припоминаю, как вы однажды говорили, – перебила ее Руфь, – что никакое обучение никогда не проходит впустую.
– Да, но…
– Когда она поедет на охоту, то сможет использовать копье. И, кроме того, это упражнение делает ее сильнее и придает гибкости в седле. Хиро, ты распорядилась о закуске для наших гостей? – спросила Руфь, резко меняя предмет разговора.
Хиро вздрогнула.
– Ах, нет, пока нет. Я ждала, когда ты закончишь.
– Ну так сделай это сейчас. А мы подойдем, как только разберемся с лошадьми. Тетушка Мэри, не проводите ли Кэти и Гетту в дом? А ты, Ральф, помоги нам.
Компания раскололась, и Ральф отправился вместе с Руфь и слугой в конюшни, бредя между ней и лошадкой Аннунсиаты. Как только они вышли за пределы слышимости остальных, он сказал:
– Мне так забавно наблюдать за тобой, Руфь. Ты с Хиро и детьми – этакое странное маленькое семейство.
– Почему же странное? – поинтересовалась Руфь.
– Ну, странно ведь для двух женщин жить вот так, одним… Ну, без мужчин, я хочу сказать. Слуг-то, я знаю, у вас полон дом.
– Я бы сказала, что после стольких лет войны это уже не так странно. Теперь, должно быть, есть много женщин, чьи мужчины не вернулись домой.
Ральф кивнул.
– Да, полагаю, что так. Но ты с Хиро… ты вроде мужа, а она вроде жены, а ваши двое детей – это ваши общие дети. Все на месте. Так чему ты ее учила, между прочим?
– Как я и сказала. Учила фехтованию. Я предпочитаю, чтобы она могла защитить себя, если когда-нибудь возникнет такая необходимость. Когда она подрастет, я еще обучу ее пользоваться пистолетом и мушкетом.
– Ты так сделаешь из нее мальчика.
Руфь грустно засмеялась и кивнула в сторону Аннунсиаты, ехавшей на своем пони немного впереди них. Девочка прекрасно понимала, какое впечатление она производит в седле, да еще в таком роскошном костюмчике для верховой езды, в мягких маленьких сапожках, с очаровательно растрепанными локонами.
– Сделать мальчика из вот этой? Из этой маленькой щеголихи? Можешь не сомневаться, Ральф, по этой земле никогда еще не ходило существо, которое было бы более уверено в своей принадлежности к женскому полу, чем вот это.
– Тогда почему же…
– Потому что все больше появляется причин защищать себя. Ты знаешь, что шотландцы снова пересекли границу?
– Нет, – ответил Ральф, становясь серьезным. – Я не слышал.
– Шотландская армия во главе с лордом Гамильтоном выступила в защиту короля. Мы услышали об этом вчера. Ферфакс и Кромвель, несомненно, к тому времени уже двинутся на север, чтобы дать сражение. Выходит, военные действия продолжаются, и кто знает, когда они закончатся, если закончатся вообще. Да, Аннунсиате пока всего четыре года, но, похоже, она вырастает в мире, в котором мужчины будут истреблять друг друга, пока их вообще не останется ни одного. И я не желаю, чтобы в таких условиях она была утонченной и робкой.
– Значит, ты думаешь, предстоят еще и новые сражения? – задумчиво спросил Ральф.
Руфь внимательно посмотрела на него.
– Это уже называют «второй войной».


Мэри-Эстер всегда вставала очень рано, чтобы посвятить час безмолвной молитве в часовне, прежде чем пробудится дом. На следующий день после поездки в Шоуз она, выходя из часовни, застала Эдмунда и Ричарда, стоявших в холле с мрачными лицами, а Клемент со встревоженным видом вертелся рядом. Эдмунд держал какой-то листок бумаги. При приближении Мэри-Эстер оба повернулись, а она остановилась и нервно сказала:
– Что-то случилось. Что же?
Эдмунд махнул листком бумаги, но говорить он не мог. Объяснил Ричард:
– Дело в Ральфе. Он оставил записку. Парень сбежал, чтобы вступить в армию.
– Сбежал? – ей потребовалось всего мгновение, чтобы осмыслить случившееся. Она припомнила вчерашний разговор в Шоузе – о том, что шотландская армия примкнула к королю. – Но зачем ему потребовалось убегать? Почему он просто не…
Ричард грубо рассмеялся.
– Уж вы бы поддержали его, не так ли? Почему же он к вам-то не подошел? Уж вы бы отправили кого угодно погибать за короля. Такая уж традиция у Морлэндов, верно? Вы с моим отцом вколачивали это в меня все мое детство… ах, драгоценное имя Морлэндов!
– Ричард… – запротестовал было Эдмунд, но Ричард остановил его незнакомым небрежным жестом.
– Что ж, похоже, я положил всему этому конец. Да, он убежал, чтобы вступить в армию, чтобы сражаться… Но только не за короля. Он пошел к Кромвелю.
Ричард резко повернулся и, оттолкнув Клемента в сторону, вышел из холла. Эдмунд по-прежнему смотрел на записку. Мэри-Эстер взглянула на мужа, едва способная поверить в случившееся, и, наконец, когда он поднял глаза, спросила:
– Эдмунд, это… это правда?
– Да.
Мэри-Эстер в ужасе раскрыла рот.
– Но ведь его могут убить. В боях за неправое дело. Боже милостивый!
Эдмунд выглядел сраженным, и, несмотря на свой собственный страх, она пошла к нему, видя, как глубоко он потрясен. Когда Ральф был ребенком, Эдмунд с пренебрежением отнесся к памяти его матери, но он ведь был его первым внуком, наследником… Мэри-Эстер сделала еще один шаг, и хотя она не протянула руки и не коснулась его, этот жест был написан в ее глазах.
– Эдмунд, – нерешительно проговорила она, – мы должны молиться за него и…
Эдмунд, кажется, пришел в себя. Он облизал пересохшие губы и сказал:
– Он забрал Титанию. Из всех лошадей в конюшне он выбрал Титанию.
Титания была последним жеребенком Феи, которая умерла, дав ей жизнь, она была последним звеном, связывавшим его с молодостью. Мэри-Эстер с изумлением смотрела на мужа, потом ее рот искривился, словно она отведала ягоду терновника, и без единого слова она отвернулась от него.


Сформированная по новому образцу армия находилась в Уэльсе, когда возникла критическая ситуация, и во главе с генералом Кромвелем она двинулась ускоренным маршем на север. Многие солдаты шли босыми, все недоедали, да и денег им не платили вот уже несколько месяцев. Однако боевой дух оставался высоким, ибо они были убеждены, что участвуют в священной войне, а офицеры всячески поддерживали в них эту веру. Они бы нипочем не одержали так много побед, втолковывали им командиры, если бы Господь был не на их стороне. И солдаты искренне верили в это, равно как и некоторые из новобранцев среди самих офицеров. В сердца ветеранов уже закралась тень сомнения. То, что тогда, в сорок втором году, выглядело простым и ясным, теперь, шесть лет спустя, стало запутанным и сложным. И те, кому недоставало уверенности в правоте избранного пути, продолжали воевать в большей степени по привычке, нежели по убеждению.
После того, как Ральф добрался до армии Кромвеля, ему потребовалось некоторое время, чтобы найти нужного человека, которому следовало предложить свои услуги добровольца, поскольку условия марша не благоприятствовали набору новобранцев. Тем не менее, когда они расположились на ночную стоянку, ему удалось отыскать одного полковника, который уделил ему время. Полковник говорил с непривычно вялым носовым акцентом уроженца графства Эссекс, что успокоило Ральфа. Он не хотел натолкнуться на северянина, который мог бы знать семью Морлэндов.
– Лошадь у вас есть? Хорошо, – сказал полковник, выходя из палатки. – Жаль, что у нее такой хрупкий вид, – добавил он. – Армейская жизнь для лошади нелегка. Ну, все равно: мы рады любому четырехногому. Вы умеете обращаться с саблей и пистолетом?
– Да, сэр, – ответил Ральф. – Правда, пистолета у меня нет.
– Неважно. Это мы для вас найдем. Что ж, рад приветствовать тебя, малыш. Теперь времени на обучение совсем нет… Нам надо направить вас к кому-нибудь понадежнее. Эй ты, приятель, подойди-ка сюда! – крикнул он проходившему мимо солдату. – Отведи мистера Морлэнда во взвод майора Дэниела, передай ему от меня привет и скажи, что мистер Морлэнд – наш новобранец.
– Слушаюсь, сэр, – произнес солдат и поспешил выполнять поручение, а Ральф поблагодарил полковника и повел Титанию следом за провожатым.
Ральф почувствовал и услышал кавалерийские ряды еще до того, как увидел их. Майор Дэниел встретил его любезно, показал, куда привязать Титанию, как раздобыть еды для нее и для себя, а когда со всем этим было покончено и Ральф снова предстал перед ним, тот сказал:
– Теперь мне надо определить тебя к какому-нибудь опытному офицеру. Дай-ка подумать… пожалуй, капитан Хобарт подойдет лучше всего. Дженкинс, проводи мистера Морлэнда к капитану Хобарту, хорошо?
Хобарт оказался молодым человеком с приятным лицом, на пару лет старше Ральфа, он слегка прихрамывал, а по загорелой щеке у него тянулся продолговатый узкий шрам. Он приветствовал Ральфа доброжелательной улыбкой, а услышав его фамилию, слегка побледнел и спросил:
– Из Йоркшира? Это ведь йоркширская фамилия, верно?
– Да, сэр, – взволнованно ответил Ральф. Этот человек явно не был йоркширцем… да неужели Ральфу выпало несчастье служить под командованием офицера, которому знаком Йорк? – Это весьма распространенная фамилия в Йоркшире, – быстро добавил он.
Капитан, похоже, при этих словах немного пришел в себя.
– Я и сам был в Йоркшире, знаете ли, – любезно продолжал он, и сердце у Ральфа упало. – Во время осады Йорка. Меня ранило, и я находился в одной семье по фамилии Морлэнд – видите, какое совпадение? Всех раненых размещали в их доме. За нами самым любезным образом ухаживали, хотя семейство было роялистски настроено.
Ральф кивнул, во рту у него пересохло. Если они примут его за шпиона, то он угодит в большую беду. Это похуже дезертирства из вражеского лагеря. Но по тому, как говорил капитан, было не похоже, что он вот-вот упечет его за решетку. Голос Хобарта стал мечтательным и довольно печальным.
– Да, – проговорил он, – за нами ухаживали женщины этого дома. Вы случайно не знаете их? Не родственники ли они вам?
– Дальние родственники, сэр.
Капитан Хобарт рассеянно кивнул и продолжал:
– Там была одна молодая женщина… Ее звали Генриеттой. Дочка хозяев. Она ухаживала за мной. Мы шутили немного, что, мол, ее звали Генриеттой, а меня – Карлом, как короля и королеву. Она была такой прекрасной, такой доброй… Я был влюблен в нее.
Ральф так и вытаращил глаза. Ему в то время было тринадцать лет – не тот возраст, чтобы обращать внимание на одного взрослого человека из столь многих, но он смутно припоминал, что Гетта сидела в беседке в саду с одним из раненых… Неужели им был этот капитан?
– Я обещал Гетте, что вернусь за ней после войны, когда, не будет иметь значения, что мы принадлежали к противоборствующим сторонам. Все это было давным-давно. И похоже, что война вообще никогда не кончится. Но даже, если бы и пришел ей конец… для меня это уже слишком поздно. Она умерла, бедная девочка, а с нею – и моя надежда.
Теперь настала очередь побледнеть Ральфу, и голос ему полностью отказал. Возможно ли, чтобы печальное известие дошло до капитана так быстро? Гетта была вполне здорова, когда он сбежал из дома. Ну, конечно, конечно… Не могла же она… да возможно ли это?
– Умерла, сэр? – переспросил он.
Капитан Хобарт посмотрел на него, слегка улыбнулся и похлопал Ральфа по руке, тронутый волнением молодого человека.
– Да, бедная моя девочка, уже много времени прошло с тех пор. Вы разве не знали? Хотя, возможно, ведь они всего лишь ваши дальние родственники…
– Как это случилось? – с трудом спросил Ральф.
– Это произошло на Марстонской пустоши, – ответил Хобарт. – Я позднее услышал от одного из пленных солдат… она явилась на поле сражения, не знаю зачем, вместе с каким-то слугой и попала в нашу первую внезапную атаку. Оба они сразу же погибли. Для меня это была страшная весть. Я хотел найти ее тело, но обстоятельства помешали мне. Я только надеюсь, что кто-нибудь из ее семьи нашел бедняжку и похоронил надлежащим образом. Мне горестно даже подумать о том, что ее свалили вместе с остальными в какую-нибудь общую могилу.
– Но… Но… – Ральф никак не мог решить, признаваться Хобарту или нет. Ему казалось жестоким скрывать от такого доброго и приятного человека правду. – Это была не Гетта, а ее сестра, Анна, только и она осталась жива, хотя все мы некоторое время считали ее погибшей.
– Гетта? – переспросил Хобарт. – Выходит, вы ее знаете?
– Она моя тетушка.
Теперь в полное замешательство пришел уже капитан. Он уставился на Ральфа с отвисшей челюстью, в глазах его царило недоумение, но уже мелькали искорки пробуждавшейся надежды. И тогда Ральф сказал:
– Сначала я вам солгал, потому что решил: вы сочтете меня шпионом, если узнаете, что я происхожу из роялистской семьи. Я, видите ли, сбежал из дома, чтобы вступить в армию, и не хотел, чтобы меня отправили домой… или еще что похуже. Но я Ральф Морлэнд из Морлэнда, и Гетта – младшая сестра моего отца. А на Марстонскую пустошь сбежала моя тетушка Анна, но ее там не убили: она спряталась, а потом последовала за армией. Она вышла замуж за одного лейтенанта и уехала с ним к нему домой, в Нортумберленд.
Хобарт выглядел совершенно ошеломленным.
– Так на Марстонской пустоши была ее сестра? Мне это никогда и в голову не приходило. Я, конечно, знал, что у нее есть сестра, но я ее почти не видел. Мои мысли были настолько заняты Геттой, что я просто предположил, что… – он остановился, и Ральф ждал в сочувственном молчании. – Так Гетта жива?
Теперь пришел черед улыбнуться Ральфу.
– Так же, как вы, и находится дома, в полной безопасности.
На какое-то мгновение лицо капитана просияло, а потом по нему прошла тень.
– Но ведь ей, должно быть… девятнадцать? Или двадцать? Она теперь, наверное, уже замужем или обручена…
Ральф ухмыльнулся во весь рот.
– Ничуть не бывало. Да, ей девятнадцать, и она еще не вышла замуж. И даже никакого поклонника нет. И меня не удивило бы, если бы я узнал, что она до сих пор дожидается вас.
Капитан Хобарт схватил его руку и потряс ее в безмолвной радости.
– Так, значит, вы вернетесь за ней? – спросил Ральф.
– Клянусь Господом, вернусь! – закричал Хобарт. – Как только я смогу достойно уволиться из армии. И вы тоже… вы не хотите поехать домой вместе со мной?
– Я же приехал в армию сражаться. Хобарт печально посмотрел на него.
– Я тоже когда-то испытывал подобное. Я вижу в ваших глазах страстное стремление к действиям, к приключениям, к славе… Но война совсем другая. Грязно, утомительно и грешно убивать людей, которые ничем от нас не отличаются, они ведь так же сильно, искренне и преданно верят в свое дело. Гражданская война – кровавая вещь, и никто не может в ней победить. Я продолжал воевать, потому что… раз уж Генриетта мертва… как я считал… то мне незачем больше жить. Это давало мне, во всяком случае, повод просыпаться по утрам. Но для вас… Нет-нет, вы не должны здесь находиться.
Ральф пожал плечами.
– Мужчина должен чем-то заниматься.
– Но только не этим.
На следующий день они двинулись маршем на Престон и узнали, что объединенная армия роялистов уже близко и идет по этой же дороге на юг, гигантское войско: десять тысяч шотландцев, четыре тысячи конницы Лэнгдейла с севера, испытанных ветеранов так называемой «первой войны», и еще около трех тысяч ирландцев. В армии парламента насчитывалось всего около девяти тысяч человек, и Кромвель решил положиться на внезапность и атаковать немедленно, прежде чем роялисты смогут быть предупреждены об их присутствии.
Вот почему капитану Хобарту еще не пришло время оставить военную службу. В этот день, семнадцатого августа, Ральфу впервые довелось отведать вкус битвы, когда сторонники парламента обрушились на роялистов у самого Престона. Армия лорда Гамильтона растянулась на многие мили, разбившись на группы в соответствии со скоростью похода. Авангард был уже близ Уигана, тогда как арьергард отставал на один дневной переход и даже еще не добрался до Кендала. Одно сражение сменяло другое, силы парламента последовательно атаковали разные части объединенной армии роялистов, убивая и обращая в бегство как опытных ветеранов, так и необученных новобранцев. Бойня продолжалась в течение всего августа, и к концу месяца армия короля была полностью уничтожена, а сторонники парламента готовы были снова двинуться на юг.
Именно на этом этапе Хобарт и подал в отставку. У Карла и прежде не было большого пристрастия к военной службе, его удерживал только долг чести. Он был в ужасе, потому что его могли убить как раз в тот момент, когда ему вновь захотелось жить, но он прошел через все испытания и остался цел и невредим. Вообще-то по-настоящему не было ничего такого, что напоминало бы генеральное сражение, так что опасность для него была сравнительно невелика. И вот в начале сентября он отправился в Йорк в сопровождении своего слуги и Ральфа. Нет, не сражения и не убийства, и не какие-либо моральные сомнения позволили Карлу убедить Ральфа оставить армию и вернуться домой – дело заключалось просто в отсутствии удобств и в плохом питании. Ральф из-за своей гордости пытался найти какой-нибудь довод подостойнее. Но Карл, весьма восприимчивый к подобной гордыне, изобразил перед ним яркую картину всеобщего горя в семействе в связи с его отсутствием и бурной радости при грядущей встрече с ним. В итоге Ральф возвращался в Морлэнд, убежденный в том, что делает это ради спокойствия своих близких.
Когда они въезжали через ворота навесной башни, слуги просто обезумели от восторга, увидев, что молодой хозяин вернулся домой, да еще целехонький, как и прежде, и Титания тоже без единой отметинки. Поэтому поначалу ни у кого и времени-то не было, чтобы обратить внимание на незнакомца со шрамом на лице, который сидел на своей лошади, такой тихий и бледный, и все озирался вокруг, словно видел призраков. Выбежала из дома и семья, плача от радости: Ричард, Мэри-Эстер и Эдмунд, отец Мишель с мальчиками, Эдуардом и маленьким Китом. Последней из всех вышла Гетта, привлеченная поднявшимся шумом. Она появилась в проеме дверей, щурясь от яркого солнечного света после темноты в доме. При виде Ральфа она улыбнулась, а потом ее взгляд остановился на незнакомце, и улыбка исчезла.
Вот тогда Карл зашевелился. Он спешился, бросил поводья и двинулся через двор сквозь толпу, словно не видя никого. Журчание беспечной болтовни стихло, когда он шел мимо них, и глаза собравшихся провожали его, поднимавшегося по ступенькам и остановившегося прямо перед Геттой. Они пристально смотрели друг на друга долго-долго – так, во всяком случае, им казалось, – потом ее рука поднялась и пальцы, как бы с удивлением, коснулись его изуродованной шрамом щеки.
– Все в порядке, – успокоил Карл. – Все уже позади, – он протянул руку и, схватив ее маленькие пальчики, сжал их. – Вот я и вернулся за тобой, Гетта. Я же тебе обещал, что вернусь.
Она улыбалась сквозь слезы, не зная, что сказать. Потом положила другую руку ему на плечо, Карл взял ее, и так они стояли, не отводя глаз и молча смеясь, а слезы все бежали и бежали по худым смуглым щекам Гетты. Мэри-Эстер, наблюдавшая за ними, наконец-то поняла, почему ее дочь молча горевала все эти четыре года.


Врач ушел, и Мэри-Эстер медленно оделась сама, не желая звать никого из служанок. Затем она долго стояла у окна. Главная спальня выходила на южную сторону, на итальянский садик и розовый сад, хотя ничего этого в тот момент не было видно. На дворе стоял февраль, и все было укутано снежным покрывалом, которое казалось нежным и теплым, вроде перины. Замерз даже ров, и лебеди прогуливались по льду, в недоумении поглядывая на внезапно предавшую их родную стихию, что, впрочем, они делали из года в год. Снежные поля простирались далеко-далеко, сколько мог видеть глаз, до серого как металл горизонта, прорываемые лишь черными скелетами деревьев. Скоро выпадет еще больше снега с этого свинцово-тяжелого неба, и когда это произойдет, Морлэнд будет отрезан от всего мира вплоть до оттепели…
Дверь открылась, и вошла Лия. Мэри-Эстер не посмотрела на нее, ибо знала, что ее лицо будет омрачено горем, а она не желала видеть этого. Лия подошла к ней сзади, и хотя служанка не коснулась ее, Мэри-Эстер ощутила идущее от Лии утешение. В доме царила тишина, уже давно, с тех самых пор, как пришли страшные вести: Кромвель и прочие военачальники учинили в Вестминстерском дворце суд над королем за… за государственную измену. Поначалу в такое обвинение невозможно было поверить, но последовавшие одно за другим сообщения подтвердили это. Творимое Кромвелем было ужасно, немыслимо, богохульно. Король был помазанником Божиим, лицом неприкосновенным, и отвечал за свои деяния он только перед Господом. Даже те, кто сражались против него в этих войнах, не могли поверить, что Кромвель решился на такое. Обитатели Морлэнда передвигались тихо и осторожно, избегая смотреть друг на друга, словно разговор, взгляд или прикосновение могли причинить еще большее страдание.
Мэри-Эстер услышала эту весть от Эдмунда. Он вызвал ее в комнату управляющего и рассказал все спокойным, бесстрастным голосом. Но она видела, что его руки, державшие листовку, дрожали. Спустя некоторое время Эдмунд проговорил:
– Я никогда и подумать не мог, что дело дойдет до такого. Те, кто подняли руку на короля, – просто горстка фанатиков. Генерал Кромвель… власть развратила его. Он безумец… или дьявол – не знаю, что вернее…
Подойти к извинению еще ближе Эдмунд просто не мог. Не в его характере было объясняться, хозяин Морлэнда никогда и не испытывал необходимости снисходить до отчета в своих поступках, но он предлагал ей то, что мог, и Мэри-Эстер спокойно приняла это. Она все еще любила его, да-да, всегда любила и всегда будет любить, хотя между ними так долго царило отчуждение, что холодность в отношениях уже превратилась в привычку. Она ничего не сказала, но когда Эдмунд наконец поднял голову, и глаза их встретились, он увидел в ее взгляде понимание.
Теперь они ждали новостей, и из-за снега волновались, какая же весть домчится первой. Мэри-Эстер вдруг задрожала, и Лия сказала:
– Вам бы лучше спуститься вниз, госпожа. От одного камина в такой большой комнате толку никакого.
Мэри-Эстер неохотно повернулась. Глаза у Лии покраснели, она старалась не встречаться взглядом с госпожой, словно провинившаяся собака.
– Ты говорила с врачом? – спросила Мэри-Эстер. Лия не ответила. – Лия, старый мой друг…
Сдержанность Лии прорвалась в коротком судорожном всхлипе, но она тут же овладела собой.
– Он сказал…
– Да-да, я знаю, – отозвалась Мэри-Эстер. Она еще и сама не могла в полной мере поверить в это.
– Еще долго? – спросила Лия. – Он… он не…
– Он сказал… может быть, два месяца, или три, возможно, и не раньше лета. Мне бы хотелось…
Она собиралась сказать: «Мне бы хотелось еще разок увидеть лето», но голос пока не повиновался ей. Она снова задрожала, и Лия легонько коснулась ее руки и тут же отстранилась.
– Я спущусь вниз, – проговорила Мэри-Эстер. Они двинулись было к двери, но она остановилась и, схватив руку Лии, предупредила: – Никто не должен знать, ты понимаешь? Никто.
– Хорошо, мадам, – покорно отозвалась Лия. – Но хозяин…
– Хозяину я скажу… если сочту нужным. Лия, я на тебя полагаюсь. Ты уж храни мою тайну.
Лия снова заплакала, и Мэри-Эстер, обхватив ее руками, крепко обняла, и Лия осторожно прижалась к ней.
– Я-то вот старая женщина, – причитала она. – Я же тебя нянчила, когда ты была младенцем, я же и детишек твоих нянчила. Ах, несправедливо это… Несправедливо…
– Тише, перестань, – упрашивала ее Мэри-Эстер. – Лия, пожалуйста, не плачь. Мне нужно, чтобы ты была сильной, ну еще немножечко… Ведь ты всегда утешала меня, только ты…
Спустя минуту Лия выпрямилась, тыльной стороной морщинистой ладони вытирая слезы со своего лица.
– Да-да, хорошо. Нам остается только надеяться, что Господь знает, что делает. Идем вниз, мой ягненочек, идем в тепло. Я ничего не скажу… можешь на меня положиться.
В тот же вечер, когда стемнело, в Морлэнд прибыл посыльный, и уже само это было достаточно удивительно, чтобы вызвать переполох в доме. Но когда Мэри-Эстер спустилась вниз выяснить, в чем дело, она увидела, что слуги в холле сбились в кучку, словно овцы перед грозой, и вид у них был испуганный и потрясенный. Одного взгляда на них было достаточно. Не говоря ни слова, Мэри-Эстер поспешила в комнату управляющего, где, как она знала, еще до прибытия посыльного сидел за работой Эдмунд. Дверь была распахнута, посыльный стоял сразу за входом… он рыдал. Мэри-Эстер узнала его: это был один из садовников при школе у Большой южной дороги. Она отпустила его, едва кивнув головой, закрыла за ним дверь.
Эдмунд сидел в кресле за своим рабочим столом, голова его склонилась на руки, и поначалу ей показалось, что он тоже плачет. Во рту у нее пересохло, и она смогла лишь прошептать:
– Эдмунд?..
Он медленно поднял голову, на лице его застыла гримаса ужасного горя. Не в силах говорить, он смог лишь передать ей бумагу, доставленную посыльным. Это был рукописный лист, вроде тех, с помощью которых парламент распространял новости и указы. Только этот лист был издан не парламентом, а Военным советом
type="note" l:href="#n_49">[49]
. Мэри-Эстер прочитала его трижды, не в силах сразу уловить смысл…
Суд над королем был завершен. Король был заклеймен как тиран, убийца, изменник и враг общества и всех добрых людей страны. И тридцатого января перед Вестминстерским дворцом ему отрубили голову.
Дом, казалось, стал тихим, как могила, но снаружи, за дверьми, негромко, словно шелест ветра, раздавались и затихали приглушенные звуки горя и скорби. За окнами снова пошел снег, его большие неторопливые хлопья падали неустанно, укрывая землю нежным забытьём, пряча уродство дел рук человеческих, подавляя своей пеленой в равной мере и живое и мертвое. Эдмунд издал какой-то звук, словно вдыхая в легкие воздух, чтобы заговорить, и когда Мэри-Эстер посмотрела на него, он протянул к ней руки.
Она обошла вокруг стола. Эдмунд встал, медленно, как старик, руками оттолкнувшись от кресла. Мэри-Эстер стояла перед мужем, глядя на него снизу вверх.
– Ох, Мэри, мне так жаль…
Мало, слишком мало нашлось у него слов, до смешного несоразмерно, чтобы отбросить все эти годы одиночества, неоплаканную гибель многих, неразделенные скорбь и горе, ужасное убийство их помазанного Господом короля… Эдмунд стоял одинокий и нелюбимый, изолированный от всех своей холодностью, неспособностью помочь, протянуть руку, но теперь, доведенный до отчаяния, он взывал к ней о помощи, к ней, которую оскорбил больше других. И прискорбность того, что обратиться он должен был именно к ней, задела ее. Не говоря ни слова, Мэри-Эстер покачала головой.
– Понимаешь… я не должен был… я не хотел этого… не хотел поддерживать этого. Видит Бог… Мэри, я так же страдаю, как и ты…
Да, она знала это, но что она могла ответить ему?
– И несмотря на все это… Боже милостивый, Кит, Фрэнсис и Малахия… никогда я этого не хотел. Мои дети, Мэри, это же мои дети!
Ей хотелось помочь ему, приложить руку, чтобы смягчить его раны, только вот раны его не поддались бы ее лечению. Эдмунд трясся, содрогался, словно издыхающий бык. Мэри-Эстер положила свои руки в его, все еще протянутые к ней, в беспомощном жесте сострадания, и он вцепился в них. Он не понимал своей силы и стиснул ее ладони так крепко, что ей стало больно. Но Эдмунд смотрел на нее, на нее, а не сквозь нее, и Мэри-Эстер перенесла эту боль, даже не поморщившись.
– Прости меня, – произнес он.
– Тут нечего прощать, – устало отозвалась она. Но теперь сдерживаемый поток уже прорвался в нем, Эдмунд сжал ее, изливая слова отчаянным ливнем:
– Я никогда не хотел этого, ничего этого не хотел! Я делал то, что должен был делать – ведь я так чувствовал! Мой долг… все мое детство… моя мать… всегда долг, долг! Ведь не для своего же удовольствия я это делал, ты веришь мне? Меня воспитали так, чтобы я исполнял свои долг, – вот я его и исполнял, хотя это стоило мне всего самого для меня дорогого. Но разве я мог поступить иначе? Я же хотел сохранить все – ведь это единственное, что мне известно, единственное, что я умею делать. Вот я и старался. Морлэнд… наследство… если бы я только сумел сохранить его целиком… и я ведь сумел, разве нет? Только мои труды не принесли мне никакой радости. Они отдалили меня от тебя, Мэри. Чтобы быть верным своему долгу, мне пришлось нарушить верность тебе…
Оборвав себя, Эдмунд посмотрел на нее с пугающей страстью и томлением, посмотрел так, как человек, стоящий на эшафоте с уже одетой на шею веревкой мог бы смотреть на легкую струйку дыма на горизонте, поднимающуюся из трубы его родного дома.
– Таков был твой выбор.
Эдмунд отпустил ее руки и побрел к окну, чтобы посмотреть на укрывающий все вокруг снег. У двери послышался звук царапания, а потом она слегка приоткрылась – щеколда не была закреплена – и вошел Пес, разыскавший свою хозяйку. Он уткнулся носом под ее руку, и она рассеянно погладила его голову. Эдмунд отвернулся от окна и посмотрел ей прямо в глаза.
– Ты по-прежнему считаешь, что я был не прав, да? – спросил он.
– Да. Но тебе придется смириться с этим.
– Да, – повторил он.
Эдмунд опустил взгляд на лист, лежавший на его столе, поднял его и снова положил на место, похоже, не вполне понимая, что делает. Он подошел и снова встал рядом с Мэри-Эстер, и Пес, понюхав его руки, отошел в сторону и со вздохом улегся перед камином. Он теперь был совсем старым, неуклюжим и почти слепым, едва ли не все время спал.
– Мэри, голубушка моя, помоги мне.
Он протянул к ней руки ладонями вверх, и этот жест, казалось, показывал ей всю его бедность, эти беспомощные руки просили ее наполнить их своей щедростью. Она посмотрела на них, на него, размышляя, как он не понимает, что руки ее теперь так же пусты, как и у него.
– Прими меня обратно.
– Я люблю тебя, – сказала она чуть слышным затихающим голосом, словно далеко-далеко прокричала какая-то болотная птичка. – Я никогда не хотела отдаляться от тебя. Да, у меня тоже есть свой долг, как и у тебя. Но я всегда… всегда любила тебя.
Эдмунд посмотрел на нее, видя морщинки от прожитых лет и горя, которым он помог лечь на ее лицо, видя седину в ее темных волосах, и ему захотелось во весь голос яростно воззвать к Господу, ибо неправильно, несправедливо, что и она должна познать старость и страдание. Эдмунд вспомнил, какой Мэри-Эстер была до войны: такое круглое, улыбающееся, солнечное лицо… Теперь она стала худой, как голодающая птичка. Он нерешительно обнял ее, и она почувствовала себя легкой и хрупкой, словно стебелек пшеницы.
– Я тоже любил тебя… о, так сильно. Знаешь… мне трудно говорить это… но ты мне так сильно, нужна, Мэри. Я просто не вижу без тебя будущего. Будь со мной. Люби меня дальше, птичка моя дорогая… а то я такой одинокий без твоей любви.
Мэри-Эстер прислонилась к нему, чувствуя неиссякшую силу его крупного тела, радуясь, что его руки обнимают ее, что она может отдохнуть в них в самом конце своего долгого пути… Нет-нет, она не могла сказать ему, только не сейчас… а может быть, и никогда. Мэри-Эстер закрыла глаза, а он, прижавшись щекой к ее голове, слегка покачал ее.
– Что бы нас ни ждало впереди, – спокойно произнес он, – мы встретим это вместе.
В камине треснуло полено, и Пес, вздохнув, тихонько простонал во сне. В комнате было так тихо, что снежинки, ударяясь о стекло, пощелкивали, словно детские пальчики легонько постукивали по окнам. Снежинки прилипали к стеклу и понемногу покрывали его, отгораживая от дома день и торопя ранние февральские сумерки.


Предыдущая страница

Ваши комментарии
к роману Чернильный орешек - Хэррод-Иглз Синтия



Вот я и прочитала уже 4 книгу из этой серии. Мне нравится. Плакала половину книги. Очень жалко было Кита. И отец семейства, хоть и осел, но как же ему было тяжело. Скачивайте, читайте.
Чернильный орешек - Хэррод-Иглз Синтияприветка
28.02.2016, 12.16








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100