Читать онлайн Змеиное гнездо, автора - Холт Виктория, Раздел - Вор в доме в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Змеиное гнездо - Холт Виктория бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 10 (Голосов: 6)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Змеиное гнездо - Холт Виктория - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Змеиное гнездо - Холт Виктория - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Холт Виктория

Змеиное гнездо

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Вор в доме

Мне не доводилось видеть особы, менее похожей на гувернантку. Я сидела у окна, когда она приехала. Она постояла секунду, разглядывая дом, и я смогла ясно увидеть ее лицо. Из-под черной шляпы с зеленым пером выбивались темно-рыжие, с красноватым отливом – пожалуй, их стоило назвать тициановыми – волосы. Налет благородной бедности, который просто сросся с обликом Лилиас Милн, ее предшественницы, этой женщине был чужд. Напротив, она казалась чересчур яркой. Она походила на даму, которая вот-вот присоединится к компании, отправляющейся в театр, а вовсе не на гувернантку, приехавшую учить дочь одного из весьма уважаемых жителей Эдинбурга.
Более того, встретить ее на станции с экипажем послали Хэмиша Воспера, сына нашего кучера. Лилиас Милн впервые появилась в доме слишком давно, чтобы я могла вспомнить, как это было, но я не сомневалась в одном – ее привезли к нам не в семейной карете. Хэмиш помог новой гувернантке спуститься на землю, будто важной персоне, потом подхватил ее багаж – между прочим, довольно значительный – и проводил гостью к парадной двери.
Тут я не утерпела и побежала в прихожую. Миссис Керквелл, наша экономка, уже была там.
– Новая гувернантка, – сообщила она мне.
Та стояла в прихожей. Зеленое перо на шляпе и зеленый шелковый шарф вокруг шеи несомненно подбирались в тон к необычным зеленым ее глазам; черные брови и ресницы броско контрастировали с цветом волос, и это делало ее лицо поразительным; короткий и весьма дерзкий носик, большой выразительный рот наводили на мысль об игривой кошечке. Поражали в ее облике и полные красные губы; чуть приоткрытые, они не скрывали слегка выступавших вперед зубов, заставлявших предположить в этой женщине пылкость и жадность к чему-то, названия чего я пока не знала, ведь мне было всего шестнадцать лет.
Гувернантка в упор смотрела на меня, и я почувствовала – она изучает и оценивает.
– Ты ведь и есть Девина, – сказала она.
– Да, это я…
В зеленых глазах мелькнула какая-то связь.
– Наверняка мы с тобой поладим, – проворковала она, но ее нежный голосок не вязался с подаренным мне взглядом.
Я знала, что она не шотландка.
Отец ничего о ней не рассказывал. Он ограничился двумя фразами:
– У тебя будет новая гувернантка. Я сам выбирал ее и уверен, она всем понравится.
Новость меня огорчила. Я не хотела другой гувернантки. Вскоре мне исполнится семнадцать, и пора, так мне думалось, обходиться без посторонней помощи. Кроме того, меня все еще очень смущало ужасное происшествие с Лилиас Милн. Она прожила рядом со мной восемь лет, и мы стали с нею добрыми друзьями. Я не могла поверить в обвинение, из-за которого ей пришлось уйти.
– Будь любезна показать мисс… э-э…, – заговорила миссис Кервелл.
– Грей, – откликнулась гувернантка, – Зилла Грей. Зилла! До чего же странное имя для гувернантки! И почему она назвалась именно так? Не сказала просто – мисс Грей? Прошло много времени, прежде чем я узнала, что мисс Милн зовут Лилиас.
Очутившись в своей комнате, куда я ее проводила, мисс Грей осмотрелась кругом, внимательно изучая помещение, как незадолго перед тем изучала меня.
– Чудесно, – проговорила она и обратила на меня свои лучистые глаза. – Думаю, мне будет здесь очень хорошо.
События, предшествовавшие появлению мисс Зиллы Грей, были драматичными, а сама их неожиданность усилила впечатление беды, ворвавшейся в наш мирный быт.
Все началось в то утро, когда, заглянув в спальню мамы, я обнаружила ее мертвой. Сразу затем по дому расползлось что-то зловещее, поначалу смутное, вероломное, а в конце концов ставшее зародышем трагедии, которая чуть было не разбила мне жизнь.
В то утро я поднялась как обычно и, спускаясь к завтраку, встретила на лестнице Китти Маклеод, нашу горничную.
– Миссис Глентайр не отвечает, – сказала она. – Я стучалась в дверь два или три раза, но боялась заходить в комнату, не сообщив вам.
– Пойдем вместе.
Мы поднялись по лестнице и подошли к дверям спальни, которую весь последний год или около того занимала только мама; она себя неважно чувствовала, и отец, часто задерживавшийся допоздна по делам, расположился в комнате по соседству, чтобы попусту не тревожить ее покой. Случались ночи, когда он вовсе не приходил домой.
Я постучала. Ответа не было – и я вошла. Спальня была очень милая. В ней стояла большая кровать с отполированными до блеска латунными набалдашниками и оборчатым подзором под цвет занавесей. Сквозь высокие окна виднелись величественные дома из серого камня на противоположной стороне широкой улицы.
Я приблизилась к кровати – мама лежала бледная и очень спокойная, с неподвижным лицом.
Я знала, что она умерла.
– Немедленно позови мистера Керквелла, – повернувшись к Китти, державшейся позади, сказала я.
Наш дворецкий Керквелл появился тут же, за его спиной маячила миссис Керквелл.
– Нужно послать за врачом, – сказал дворецкий. Растерянные и потрясенные, мы ждали врача. Появившись, он сообщил, что мама умерла во сне.
– Смерть была мирной, – добавил он, – и отнюдь не неожиданной.
Послать за отцом мы не могли, ибо не знали, где он находится. Мы предполагали, что он с деловой поездкой в Глазго, но уверенности в этом не было. Он приехал в тот же день позднее.
Ни на чьем лице я не видела такого ужаса, как на его, когда он услышал страшную весть. Как ни покажется странным, мне почудилось, что у него виноватый вид.
Возможно, дело было в том, что он отсутствовал дома, когда случилась беда. Но разве мог он корить себя за это?
С этого дня все изменилось. Я навсегда потеряла маму.
Шестнадцать лет я прожила в упорядоченном мире и даже не подозревала, что в нем могут произойти такие резкие перемены. Я узнала, что покой, безопасность, счастье, когда они у вас есть, дарованы нам свыше, и мы не ценим ничего этого в полной мере, пока не утратим.
Оглядываясь назад, я вспоминаю очень многое: просторный удобный дом, в котором источающие тепло камины загорались, едва холодные осенние ветры напоминали о приближении зимы. Я не боялась замерзнуть, ведь в зимние дни я выходила на улицу в теплых гетрах, пальто с меховым воротником и меховой опушкой на рукавах, с шерстяным шарфом на шее, в перчатках да еще с меховой муфтой для надежности. И еще меня грело сознание, что я принадлежу к одной из самых уважаемых эдинбургских семей.
Отец возглавлял банк на Принсис-стрит, и, проходя мимо внушительного здания, я всегда ощущала прилив гордости. В детстве я не сомневалась, что все деньги, поступающие в банк, – собственность моего отца. Чудесно носить фамилию Глентайр, принадлежать к такому блестящему семейству. Отца звали Дэвид Росс Глентайр, меня нарекли Девиной – придумали имя, самое близкое к Дэвиду. Будь я мальчиком, что устроило бы, по моим предположениям, родителей больше, я тоже звалась бы Дэвидом. Но мальчика так и не появилось: мама была слишком хрупкого сложения, чтобы рискнуть рожать еще раз.
Такие воспоминания посещали меня в этом доме, который стал одной из многих моих горестных утрат.
Примерно за год до смерти мамы мы с ней частенько выезжали в экипаже за покупками или с визитами к друзьям. Во всех больших магазинах маму встречали с почтением. Мужчины в черных накидках спешили ей навстречу, потирая руки с елейным восторгом: словно осчастливленные тем, что мама удостоила их посещением.
– Когда вам угодно получить покупки, миссис Глентайр? Конечно, конечно, мы доставим их вам на дом сегодня. А мисс Девина… смотрите-ка, уже молодая леди.
Эти знаки внимания не оставляли меня равнодушной. Мы любили навещать друзей – людей, так же хорошо устроенных в жизни, как мы сами, и живших в домах, похожих на наш. Пили чай с лепешками и кексом «данди», я сидела и покорно слушала рассказы о судебных процессах и триумфах наших соседей; иногда взрослые обходились одними намеками, ведь здесь присутствовал ребенок, и тогда, разговаривая, они плотно сжимали губы, словно старались удержать готовые вырваться и оскорбить мой слух слова, хотя как раз намеки и были теми чарующими подробностями, для которых еще не пришло мое время.
Как я любила дорогу под названием Королевская Миля от Замка-на-скале до прекраснейшего на свете Холирудского замка. Однажды я побывала внутри. Я постояла в комнате, где Риччо был убит у ног королевы Марии; месяцы спустя я с дрожью во всем теле все еще видела мысленным взором страшную сцену. Она пугала и влекла своей красотой.
Каждое воскресенье я ходила в церковь с мамой и отцом, если он не был в отъезде. Шли мы туда пешком, после службы задерживались на дворе поболтать с друзьями и только потом забирались в экипаж, который ждал нас у ворот с кучером Воспером на козлах. Экипаж катил по тихим улицам к дому, где нас дожидался завтрак.
Утренняя трапеза в такие дни была торжественным событием, но только не для мамы; она много смеялась за столом и позволяла себе легкую непочтительность к змею-искусителю; рассказывая о встреченных у церкви людях, она с такой точностью имитировала их речь, что казалось, будто говорят они сами. Она делала это с чувством, но без зла – нас ее представления восхищали. Даже отец позволял своим губам чуточку подергиваться, а Керквелл расчетливо прикрывал рот рукой, чтобы спрятать улыбку; Китти глупо ухмылялась, и отец с мягким упреком посматривал на маму, которая одна смеялась в открытую.
Отец был строгим, набожным человеком, и его очень заботило, чтобы все в доме походили на него. Каждое утро он вслух читал в библиотеке молитвы, и все домочадцы обязаны были на них присутствовать, кроме мамы. Врач сказал, что она нуждается в отдыхе и не должна вставать раньше десяти часов.
После службы воскресный завтрак подавался во всех высоких, сложенных из гранита домах. Почти в каждом слуг было не меньше, чем у нас в доме. К нашим мы причисляли мистера и миссис Керквелл, Китти, Бесс и служанку. Были еще Восперы. Они не жили в доме, а квартировали на конюшенном дворе, где стояли лошади и экипаж: мистер и миссис Воспер и их сын Хэмиш. Парню было лет двадцать, он помогал отцу и заменял его на облучке, когда старший Хэмиш был занят чем-то другим.
Кое-что в Хэмише меня удивляло. Он был темноволос, а глаза почти черные. Миссис Керквелл говаривала:
– Молодой Хэмиш не просто дерзок. Такое впечатление, будто он уверен, что лучше всех нас.
Хэмиш определенно чванился. Высокий ростом и широкий в плечах, он башней возвышался над своими отцом и матерью, а еще у него была привычка, разглядывая человека, разом приподнимать одну бровь и уголок рта. Это придавало ему презрительный вид, словно он смотрит на всех сверху вниз, поскольку знает много больше нашего.
Отцу Хэмиш вроде бы нравился. Он говорил, что тот знает толк в лошадях, и предпочитал молодого Воспера старшему, когда выезжал из дому в экипаже.
Я любила разговоры с мамой наедине. Она грезила тем, что называла старыми временами, и вспоминала прошлое непрестанно. Глаза ее загорались от возбуждения, когда она рассказывала о столкновениях с нашими врагами к югу от границы. Она страстно переживала за великого Вильяма Уолллеса, выступившего против могущественного Эдуарда, который нанес такой урон нашей стране, что заслужил в истории прозвище Молота шотландцев.
– Великого Уоллеса пленили. – В глазах мамы горел гнев, она с горечью продолжала: – Враги казнили и четвертовали его в Смитфилде… как рядового изменника.
Дальше на очереди стояли красавец Принц Чарли и трагедия Каллодена, потом триумф Баннокберна и, конечно, злополучная судьба вечно романтической Марии, королевы Шотландии.
Наши беседы переносили меня в чарующий мир прошлого, и теперь непереносимой была мысль, что они прекратились навек.
Я очень любила наш сумрачный город, суровый и в то же время прекрасный, когда солнце озаряло здания из серого камня. Жизнь моя была хорошо устроена и благополучна. Домашние дела делались как бы сами собой, хотя, возможно, мы ничего не знали о них, ибо они целиком лежали на плечах верной четы Керквеллов. Стол, всегда накрытый к положенному времени. Молитвы, когда был дома отец, и мы все, кроме мамы и Восперов, внимавшие им. Отсутствие Восперов, конечно, объяснялось тем, что они жили вне дома. Я не сомневалась, что в комнатах на конюшенном дворе молитвы никогда не звучали.
До четырнадцати лет я ела с мисс Милн, потом заняла место за столом с родителями. Взрослея, я все ближе сходилась со своей гувернанткой. Я многое узнала от нее о той жалкой и унизительной жизни, которую были вынуждены вести такие женщины, как Лилиас Милн. Я радовалась, что Лилиас жила в нашем доме. Она – тоже.
– Твоя мама – леди в подлинном смысле слова, – говорила Лилиас. – Она ни разу не дала мне понять, что я здесь вроде как в услужении. Когда я приехала к вам, она расспросила меня о семье, и я сразу увидела, что она все понимает и сочувствует мне. Твоя мама внимательна к людям и умеет встать на их место. И никогда не обижает других. Так поступают только настоящие леди.
– Я так счастлива, что ты со мной, Лилиас, – Когда мы были вдвоем, я называла ее Лилиас; в присутствии других она была мисс Милн. Я сомневалась, что миссис Керквелл, да и отец тоже, возражали бы против подобной фамильярности. Маму это не волновало.
Лилиас рассказывала о своей семье, проживавшей в Англии, в графстве Девон.
– Я одна из шести детей, – говорила она, – и все у нас девочки. Жаль, что в нашей семье нет мальчиков, хотя они дорогое удовольствие, ведь мальчикам нужно дать образование. Правда, мы и без мальчиков не вылезаем из бедности. Живем в чересчур большом доме. В нем всегда мерзнешь и гуляют сквозняки. Как я люблю ваши жаркие камины! Конечно, они и должны располагаться здесь, наверху, где гораздо холоднее, но мне и внизу тепло. Это так приятно.
– Расскажи о доме викария.
– Большой… насквозь продуваемый… вплотную к церкви. Церковь древняя, таких там много, и всегда что-нибудь не так. Жуки-точильщики, древесные черви, крыша течет. Всякое бывает. Хотя сама церковь прекрасна. Она стоит в центре Лейкмира, так называется одно из местных селений, – старинная церковь, домики поселян и барский дом. У вас здесь таких нет. Ты сразу увидишь разницу, едва пересечешь границу. Мне нравятся английские селенья.
– Зато в доме викария холодно. Ты должна признать – у нас топят лучше.
– Конечно, признаю и радуюсь. А затем спрашиваю себя – долго ли еще радоваться? Скоро тебе уже не нужна будет гувернантка, Девина. Наверное, тебя пошлют учиться в школу, а мне придется искать новое место.
– Не так уж скоро. А вдруг я выйду замуж, и ты станешь гувернанткой у моих детей.
– Нет, разлуки не миновать, – молвила она, выдавив из себя улыбку.
Лилиас была старше меня на десять лет, а появилась она у нас, когда мне исполнилось восемь. Я стала ее первой воспитанницей.
Она много рассказывала мне о своей жизни.
– Шестеро девочек, – говорила она, – и каждая из нас знала, что, пока не вышла замуж, должна зарабатывать на жизнь. Всех нас отец прокормить не мог. Две старших сестры, Грейс и Эмма, нашли себе мужей: Грейс вышла за священника, Эмма – за поверенного. Старшей в доме стала Я, за мною следующими по возрасту были Элис, Мери и Джейн. Мери выбрала стезю миссионерства и уехала куда-то в Африку. Элис и Джейн живут дома и помогают вести хозяйство, ведь мама моя умерла.
– А ты живешь у нас, и я рада, что так случилось, Лилиас.
Наша дружба крепла день ото дня. Как и Лилиас, я со страхом ждала, когда отец решит, что отныне я не нуждаюсь в гувернантке. Скоро ли это произойдет? Когда мне исполнится семнадцать? А до семнадцати лет оставалось не слишком много.
Однажды Лилиас чуть не вышла замуж. Она рассказывала об этом с грустью и горечью. Однако он «так и не сделал предложения».
– Я думаю, все подразумевалось само собой, – сказала я. – Как, по-твоему, он должен был… объясниться?
– Он любил меня. Младший сын сквайра из Лейкмира. Хорошая партия для дочери викария. Катаясь на лошади, он упал и очень сильно разбился. Ноги перестали ему служить.
– И ты не пришла к нему? Не сказала, что готова быть рядом с ним всю жизнь?
Она молчала, целиком уйдя в воспоминания.
– Он ничего не говорил. Понимаешь, никто не знал о нашем чувстве. Наверно, нам помешала бы. Что мне оставалось?
– Я бы пришла к нему и сказала обо всем сама.
– Женщина не вправе так поступать. – Она снисходительно улыбнулась.
– Почему?
– Потому что… должна ждать, когда у нее попросят руки и сердца. А он не мог попросить, будучи… когда стал инвалидом. И я ничего не могла – женщине положено ждать.
– Кто так сурово распорядился?
– Бог, судьба, обычай… называй, как хочешь.
– Я бы не допустила такого. Явилась бы к нему и сказала, что выхожу за него замуж.
– Тебе еще многому нужно учиться, Девина.
– Так научи меня…
– Есть вещи, которые познаются на опыте.
Я много размышляла о Лилиас и порой начинала сомневаться, в самом ли деле ею двигало желание выйти замуж, а может, то было лишь стремление стать гувернанткой, и она просто подыскивала себе место в какой-нибудь семье, вынужденная любить… работу, а вовсе не мужчину.
Я очень полюбила Лилиас, знала о ее любви ко мне, и в те несколько недель перед смертью мамы страх Лилиас перед будущим особенно приблизил ее ко мне, так что после нашей домашней трагедии дружба наша стала еще крепче.
Но я росла, и происходили события, которые недвусмысленно говорили – Лилиас недолго удержится в нашем доме.
Совсем недавно уехала нянюшка Грант. Уехала жить к двоюродному брату на ферму. Ее отъезд глубоко меня опечалил. Она была няней моей мамы, осталась рядом после ее замужества, приехала за нею в этот дом, а потом еще нянчила меня. Она утешала меня, когда я видела страшные сны, падала и разбивала коленки. Я навсегда запомнила дни своего детства. С приходом зимы нянюшка выводила меня в сад за домом и терпеливо сидела на скамейке, пока я лепила снеговика. Помню, как она с криком вдруг подхватывала меня на руки.
– Так оно и случится. Неужели ты хочешь превратить свою старую няньку в снеговика? Посмотри на себя. У тебя в глазах бесенята пляшут. Ты маленькая злодейка, вот ты кто.
Помню дождливые дни, когда мы сидели у окна и ждали, когда прояснится и можно будет пойти гулять. Сидели и пели на пару:
Дождь по камешкам стучит,Все залил кругом;Чур меня – залей-ка, дождь,Джона Гроути дом.
И вот нянюшка Грант ушла, оставив чудесные воспоминания и унеся с собой часть моей жизни, которую называют детством и от которой отгородил меня занавес в тот ужасный день, когда я вошла к маме и увидела ее мертвой.
– Дочери год положено ходить в трауре, – возвестила миссис Керквелл. – Для нас, я полагаю, хватит от трех до шести месяцев. Шести для меня и мистера Керквела. Трех для служанок.
Как же ненавидела я черную одежду! Она напоминала о маме, которая лежит мертвой на своей кровати.
Все в доме изменилось. Порой меня охватывало ощущение – вот-вот что-то случится, и мы ждем только, как нами распорядится жизнь. Лилиас точно ждала, когда ее позовет отец и скажет, что я подросла и в ее услугах больше нет надобности.
Что касается отца, он теперь отсутствовал чаще, чем прежде. Я радовалась его отлучкам. Я боялась оставаться с ним вдвоем за столом. Мы оба слишком хорошо помнили, что один стул отныне пуст.
Не то чтобы отец был замкнутым человеком. Он просто казался всегда закованным в броню условностей. Правда, мама умела ее пробить. Я не раз видела, как подергивались уголки его губ, готовых расплыться в улыбке, которую он старательно пытался подавить. Я думаю, отец относился к маме с нежностью, что меня удивляло, ибо мама была совсем на него не похожа. Она не придавала никакого значения формальностям, а он не мог без них жить. Помню его мягкие увещевания, когда мама как-то сказала нечто, на его взгляд, непозволительное. «Дорогая… дорогая, ну разве можно…» Мне почудилось даже, что, изменяя себе, он улыбается. Будь мама полной хозяйкой в семье, в нашем доме царило бы веселье.
Однажды мама сказала:
– Твой отец – хороший человек, он исповедует высокие принципы и усердно старается не отступать от них. Иногда я думаю, что жить приятнее, если не заноситься чересчур высоко, ведь тогда не придется разочаровываться в себе.
Я не вполне поняла, что мама имела в виду, но когда попросила ее объяснить, она со смехом сказала:
– Это все забавы моего ума… Ничего особенного. – Потом она пожала плечами и прошептала: – Бедный Дэвид.
Я не понимала, почему мама жалеет отца. Но она не добавила больше ни слова.
Недели через три после смерти мамы в нашем доме поселилась тетя Роберта, сестра отца. В день похорон она болела и не смогла присутствовать на церемонии прощания, но теперь здоровье ее полностью восстановилось.
Тетя оказалась полной противоположностью отцу. Он был замкнутый человек и держался отчужденно. Тетя Роберта – наоборот. Ее голос, пронзительный и властный, разносился по всему дому. Она смотрела на всех нас с нескрываемым разочарованием.
Тетя была незамужней. Миссис Керквелл, которую очень обидело появление в доме тети, утверждала: нет ничего странного в том, что мисс Глентайр не сумела найти мужчину достаточно храброго, чтобы взять ее в жены.
Тетя Роберта возвестила, что прибыла к нам, поскольку отцу после смерти его супруги нужна в доме женщина надзирать за ведением хозяйства. Мама никогда ни за чем не надзирала, поэтому заявление тети было принято в штыки. Более того, оно вызвало во всем доме переполох, ибо означало, что тетя Роберта собирается остаться здесь навсегда.
С первого дня тетя принялась разрушать наш уклад. Возмущение ее действиями нарастало, и мне стало ясно – наши слуги вскоре начнут подыскивать себе новые места.
– Хорошо еще, что мистер Керквелл терпеливый человек. – Таковы были слова миссис Керквелл, сказанные как-то Лилиас по поводу настроений среда слуг. Свой рассказ моя гувернантка закончила так:
– Думаю, как бы ни было здесь хорошо, терпеть такое выше человеческих сил.
– Я очень хотела, чтобы тетя Роберта уехала.
К счастью, отец не отличался таким терпением, как мистер Керквелл.
Однажды вечером за обедом между ним и тетей Робертой состоялся довольно ядовитый разговор.
Речь шла обо мне.
– Хочу напомнить, Дэвид, что у тебя есть дочь, – начала тетя Роберта, накладывая себе пастернак с блюда, поданного Китти.
– Я как будто об этом не забываю, – отозвался отец.
– Она взрослеет… и быстро.
– Всегда считал, что не быстрее других девочек ее возраста.
– За нею нужен присмотр.
– У нее есть прекрасная гувернантка, и, надеюсь, на ближайшее время этого достаточно.
– Гувернантки! – фыркнула тетя Роберта. – Что они знают о том, как выводить девушку в свет?
– Выводить в свет? – в смятении выкрикнула я.
– Я не с тобой разговариваю, Девина.
Я разозлилась: она считала, что я до сих пор в том возрасте, когда меня видят, но не слышат, и тем не менее уже созрела для выхода в свет.
– Вы говорите обо мне, – резко возразила я.
– О, боже! Куда катится мир?
– Роберта, ты вправе оставаться здесь сколько угодно, – спокойно прервал ее отец, – но я не могу позволить тебе взять бразды правления моим домом в свои руки. В нем всегда царил строгий порядок, и я не желаю его менять.
– Не понимаю тебя, Дэвид, – возразила тетя Роберта. Мне кажется, ты забыл…
– Это ты забыла, что уже не старшая сестра мне. Да, я моложе тебя на два года, но это имело некоторое значение, когда мне было шесть, а тебе восемь. Однако сейчас я не нуждаюсь в том, чтобы ты присматривала за моим хозяйством.
Тетя была ошеломлена. Пожав плечами, она, с миной философического смирения на лице, пробормотала лишь:
– Неблагодарность иных людей выше всякого понимания.
Я рассчитывала, что теперь тетя уедет, но она, казалось, убедила себя в том, что, даже будучи здесь немилой, обязана оберегать нас от всяческих напастей.
Но вскоре случилось происшествие, которое глубоко потрясло меня – да и всех в доме – и вынудило тетю принять определенное решение.
Отца теперь почти всегда возил Хэмиш. Положение на конюшне изменилось самым радикальным образом. Уже не Хэмиша звали подменить своего отца, когда тот был занят, а, напротив, искали отца, если почему-либо отсутствовал сын. Хэмиш возгордился выше всякой меры. Завел привычку захаживать на кухню. Там он часами сидел за столом и разглядывал всех… даже меня, когда мне случалось заглянуть туда. Не составляло тайны, что Китти, Бесс и служанку возбуждало его присутствие, и он не отказывал себе в удовольствии снисходительно флиртовать с ними.
Я не могла уразуметь, почему он им так нравится. Мне казались отвратительными его волосатые руки. А ему как будто было в радость показывать их – он всегда закатывал по локоть рукава рубашки и поглаживал самого себя.
Миссис Керквелл смотрела на Хэмиша с подозрением. Он пытался шутить с нею, но без успеха. У него было обыкновение распускать руки в отношении девушек, что им, похоже, нравилось; но чары, так сильно действовавшие на служанок, ничуть не действовали на миссис Керквелл.
Как-то раз он тронул его за плечо и пробормотал:
– Вы, наверно, были красоткой в свои-то годы, миссис Кей. Ни дать ни взять маленькой феей, спроси вы меня об этом… или я не прав, а?
Миссис Керквелл ответила чуть ли не с королевским достоинством:
– Я буду признательна вам, Хэмиш Воспер, если вы вспомните, с кем говорите.
На это он издал горлом какой-то воркующий знак и промямлил:
– Ага, значит так? Мне намекают, знай, мол, край и не зарывайся.
– А еще мне мешает, когда ты слоняешься по кухне, – добавила миссис Керквелл.
– Понимаю, понимаю. Но, видите ли, я жду здесь хозяина.
– Чем скорее он пришлет за тобой, тем будет, на мой взгляд, лучше.
Помнится, тут и вошла Лилиас Милн. Она хотела спросить Бесс, не видела ли та утром пакетик с булавками у нее на столе. Лилиас оставила пакетик там, и он исчез. Она решила, что Бесс сунула его куда-нибудь вместе с прочими мелочами.
Я обратила внимание на то, что Хэмиш смотрел на Лилиас, словно что-то обдумывая, – не так, как на молоденьких служанок, иначе… с какой-то тайной мыслью.
Беда случилась спустя несколько дней.
Все началось с того, что я столкнулась на лестнице с тетей Робертой. Дело было после второго завтрака, в это время тетя обычно отдыхала, и именно тогда дом обретал привычный покой.
Тетя Роберта слегка умерила свои поползновения после стычки с отцом, но тем не менее приглядывалась ко всему происходившему в доме, и в ее орлиных глазах то и дело вспыхивал огонек неодобрения.
Я торопилась к себе в комнату, но она меня остановила.
– Ах, это ты, Девина? Ты одета для улицы, собралась уходить?
– Да, мы с мисс Милн часто гуляем в это время дня.
Тетя собиралась что-то сказать, как вдруг замерла и прислушалась.
– Что-нибудь случилось? – спросила я.
В ответ она прижала руки ко рту, а я тихо подошла к ней поближе.
– Слушай, – шепнула она.
Я услышала сдавленный смех и странный шум. Звуки раздавались за одной из закрытых дверей.
Тетя Роберта подошла к этой двери и распахнула ее. Из-за спины тети я увидела картину, поразившую меня. На кровати, сплетясь в объятиях, лежали полуголые Китти и Хэмиш.
Оба разом повернулись в нашу сторону. Китти стала пунцовой, и даже Хэмиш выглядел слегка смущенным.
Тетя Роберта с шумом втянула воздух. Ее первая мысль относилась ко мне.
– Уйди отсюда, Девина, – выкрикнула она.
Но я не могла сделать шага. Не могла оторвать глаз от этих двоих на кровати.
Тетя Роберта шагнула в комнату.
– Позор… мне не приходилось видеть… разврат. – Она говорила бессвязно, не в силах сразу найти нужные ей слова.
Хэмиш поднялся, наконец, с кровати и принялся приводить в порядок свою одежду. Нагло ухмыльнулся и заявил тете Роберте:
– Что вы хотите – человек есть человек.
– Вы грязное создание, – ответила тетя. – Убирайтесь из этого дома. – А что касается тебя… – Она не могла заставить свой язык произнести имя Китти. – Ты… просто потаскушка. Собирай вещи и немедленно убирайся – оба убирайтесь прочь.
Хэмиш пожал плечами, однако Китти казалась ошеломленной. С красным в цвет ягод остролиста лицом поначалу, она теперь стала белой как полотно.
Тетя повернулась и едва не наткнулась на меня.
– Девина! Куда катится мир? Я же велела тебе уйти. Это совершенно… омерзительно. Я знала – в этом доме обязательно что-то произойдет. Как только придет твой отец…
Я убежала и заперлась в своей комнате. Меня тоже потрясло случившееся. К горлу подступала тошнота. «Человек есть человек», – так сказал Хэмиш. Никогда прежде я не видела таким человека.
Дом затаился и затих. Слуги собрались на кухне. Я представила, как они сидят вокруг стола и перешептываются. Ко мне зашла Лилиас.
– Будет скандал, – сказала она. – К тому же ты оказалась там.
Я кивнула.
– Что ты видела?
– Видела… двоих людей на кровати.
Лилиас содрогнулась.
– Это было отталкивающее зрелище, – сказала я. – У Хэмиша волосатые ноги… такие же, как руки.
– Я думаю, мужчины такого типа притягивают девушек, подобных Китти.
– Чем же?
– Не знаю точно, но, видимо… сильным мужским началом. Молоденькой девушке Хэмиш может казаться всемогущим. Китти, конечно, рассчитают. Рассчитают и Хэмиша. Представить не могу, куда теперь денется Китти. А как поступят с ним? Он ведь здесь живет… на конюшне. Будет большой переполох, когда вернется твой батюшка.
У меня перед глазами стояло лицо Китти. Я никогда не видела ее такой испуганной. Она прожила в нашем доме четыре года, а приехала в город откуда-то из провинции, когда ей было четырнадцать лет.
– Куда же она денется? – переспросила я. Лилиас в ответ пожала плечами.
Я знала, едва отец ступит на порог, тетя Роберта потребует от него выгнать Китти. Я мигом нарисовала себе картину – Китти стоит на тротуаре, а рядом с нею – ее жалкие пожитки.
Я поднялась наверх, в комнату, которую Китти делила с Бесс и служанкой Дженни. Китти была в комнате одна, тетя Роберта отослала ее с кухни. Она сидела на кровати в полном отчаянии.
Я вошла и села с нею рядом. В юбке и блузке Китти ничуть не походила на то полуобнаженное существо, которое я увидела в объятиях Хэмиша.
– О, мисс Девина, вам не следовало сюда приходить, – сказала она и тут же спросила: – Хозяин вернулся?
Я покачала головой.
– Нет еще.
– А что она? – спросила Китти.
– Ты спрашиваешь о моей тете? Папа ясно сказал, что она не имеет права распоряжаться в доме.
– Когда он вернется, меня рассчитают.
– Как ты могла… пойти на такое? – спросила я и добавила: – Да еще с ним?
Она посмотрела на меня и покачала головой.
– Вы не понимаете, мисс Девина. Это естественно, как… и даже с ним.
– Человек есть человек, – вспомнила я слова Хэмиша. – Но это кажется таким…
– В нем есть сила.
– А его волосы, – с дрожью в голосе проговорила я. – На ногах такие же, как на руках.
– Возможно…
– Что ты собираешься делать, Китти?
Она снова покачала головой и начала плакать.
– Если тебя выгонят… куда ты пойдешь?
– Даже не знаю, мисс.
– А ты не можешь вернуться домой?
– Дом очень далеко… там, где монастырь Джона О'Гроутса. Я ушла оттуда, потому что в горах мне нечем заняться. Там я жила со старым отцом. Ему не на что было меня кормить. Там нет ничего. Я не могу прийти к отцу и сказать, почему вернулась.
– Тогда куда же ты пойдешь, Китти?
– Может, хозяин даст мне возможность искупить вину, – сказала она с надеждой, но я видела, что она мало верит в подобный исход.
Я вспомнила, как отец читает Библию – всяческие подробности о мстительности Бога – мне пришло в голову, что он сочтет Китти слишком большой грешницей, чтобы простить ее. Китти мне нравилась. Веселая и пошутить любит. Я хотела помочь ей. У меня была копилка, в нее я опускала монетки, остававшиеся от карманных денег. Эти мои сбережения можно было бы отдать Китти. Не много, конечно, но главное в другом – куда она пойдет.
– Тебе нужно найти какое-нибудь место, – сказала я. Она с отчаянием покачала головой.
Что делают с девушками, которые согрешили, как Китти? Их выгоняют на улицу, где падает снег. Сейчас пора снега еще не настала, но от этого не легче.
Я слышала о служанке, которую за подобный проступок замуровали в стену. Грех прелюбодеяния, видимо, самый страшный. Ибо потом у девушек появляются дети, и вечный позор ожидает их.
Как могла, я постаралась утешить Китти. Я надеялась, что отец не придет в этот вечер, и вынесение приговора будет ненадолго отсрочено – у Китти появится время, чтобы обдумать свое положение.
Я пошла к Лилиас и рассказала, что была у Китти и что та в полном отчаянии.
– Она глупая, – сказала Лилиас. – Разве можно было так вести себя… тем более с таким человеком, как Хэмиш. У нее голова плохо работает.
– Но она в отчаянии, Лилиас. Ей некуда пойти.
– Согласна, ее очень жаль.
– Что же ей делать? Она может убить себя. А что, если она так и сделает, Лилиас? Я никогда не прощу себе, что не помогла ей.
– А что ты можешь?
– Могу отдать все свои деньги – у меня есть немного.
– Сомневаюсь, что она долго на них продержится.
– Я пошла к ней, чтобы узнать, куда она может уйти. Вот ты, например, можешь вернуться в дом викария, в свой дом. А у Китти дома нет. Ей некуда деться. Неужели взрослые будут такими жестокими и выгонят человека, которому негде жить?
– Китти совершила тягчайший грех. Если верить Библии, в древности таких, как она, забивали камнями. Мне думается, и сегодня найдутся люди, готовые сделать то же самое.
– Чем можем мы ей помочь?
– Ты говоришь, ей некуда пойти.
– Так она говорит. Если Китти прогонят, ей останется только бродить по улицам. Я не перенесу этого, Лилиас. Она была так счастлива у нас. Не могу забыть, как она смеялась, когда он смотрел на нее и подшучивал… и вот чем это кончилось.
Лилиас задумалась. Потом внезапно заговорила:
– Я испытываю такие же чувства, как ты. Китти застали с мужчиной. Хэмиш негодяй, а она… ладно, она глупая, легкомысленная девчонка. Он покорил ее… и она не устояла. Это легко понять. Но теперь ее жизнь будет разрушена, а он продолжит свои веселые подвиги.
– Если отец накажет Китти, он должен будет наказать и Хэмиша, прогнать его.
– Разве сможет он наказать целую семью? Я кое-что придумала: отправлю Китти к себе домой.
– К тебе домой? Чем же ей там помогут?
– Отец – викарий Лейкмира. Он истинный христианин. Я хочу сказать, что слова его не расходятся с делом. Он в самом деле добрый человек. Мы бедны… но он не откажет Китти в крыше над головой. И сможет подыскать для нее место. Уже не раз он выручал девушек, попавших в беду. Я все расскажу ему в письме.
– И он примет ее… после того, что случилось?
– Если я напишу ему, он все поймет.
– О, Лилиас, даже не верится в такое чудо!
– По крайней мере надежда есть.
Я бросилась к Лилиас на шею.
– Ты вправду напишешь письмо? Скажешь Китти, что есть дом, куда она может прийти? Я сейчас же посмотрю, сколько у меня денег. Только бы нам удалось собрать ей на дорогу.
– Не забудем, что ей положено жалованье, и вместе с нашими деньгами…
– Я бегу к ней. Я должна ей все рассказать. Не могу видеть ее ужасные потерянные глаза.
Я побежала к Китти, раскрыла ей наш план и с радостью увидела, как на смену беспредельному отчаянию явилась надежда.
В тот день отец возвратился домой поздно вечером. Я уже лежала в постели, когда он пришел. Буря в тот вечер не разразилась.
Наутро за Китти послали. Бледная, с пристыженным выражением на лице, но уже не в таком отчаянии, как прежде, она пошла к моему отцу. Я ждала ее на лестнице. Китти взглянула на меня и кивнула.
Потом вместе с Китти я поднялась к ней в комнату, там уже была Лилиас.
– Я должна сложить вещи и уйти. Я уже все собрала.
– Немедленно? – спросила я. Она кивнула.
– Хозяин сказал, что я опозорила дом, а он обязан заботиться о дочери.
– О, Китти, как жаль, что ты уходишь от нас вот так, – воскликнула я.
– Вы ангел, мисс Девина, вы и мисс Милн. – Голос Китти дрожал. – Не знаю, что бы я делала без вашей помощи.
– Вот письмо, – проговорила Лилиас. – Возьми его. А здесь немного денег.
– Я получила жалованье.
– Все равно деньги тебе пригодятся. Ты без помех доберешься до Лейкмира. Мой отец – хороший человек. Он никогда не отказывает человеку в беде. Он не только молится, но и творит добро. Он сделает все от него зависящее, чтобы помочь тебе. Он и раньше протягивал руку помощи людям.
Китти разрыдалась и обняла нас обеих.
– Я никогда не забуду вас, – срывающимся голосом проговорила она. – Что бы я делала без…
Чтобы отвезти Китти на станцию, заказали кэб. В доме царила торжественная тишина. Китти увольняли с позором. Чтобы неповадно было другим юным дурочкам. Теперь была очередь Хэмиша.
Его позвали к хозяину. Он с развязным видом, руки в карманах, вошел в дом. Никаких признаков раскаяния на лице.
Дверь в кабинет отца плотно закрылась за сыном кучера. Лилиас пришла ко мне в комнату.
– Что же будет? – спросила она. – Все складывается ужасно… ведь на конюшенном дворе живет вся его семья.
– Его уволят, конечно. И запретят заходить в дом. Скоро мы все узнаем.
Весь дом ждал. Беседа продолжалась долго. Из кабинета не доносилось ни звука. В конце концов Хэмиш вышел от отца и спокойно покинул дом.
Только на следующий день мы поняли: Хэмиш по-прежнему возит отца, а наказание, обрушившееся на голову соучастницы в преступлении, его самого благополучно миновало.
Все были в недоумении. Хэмиш ходил беззаботный, насвистывая, как всегда, мелодию «Вы, бережки и речки» или «Лох Ломонд», словно ничего не случилось. Мы ничего не понимали.
Тетя Роберта была не из тех, кто останавливается на полпути.
В тот же вечер за обедом она вернулась к происшествию.
– Девушка покинула дом, – сказала она. – А он?
Отец сделал вид, что не понимает, о чем речь. Он поднял брови и принял тот холодный вид, который замораживал каждого из нас. Но не тетю Роберту.
– Ты знаешь, о чем я, Дэвид, так что не притворяйся, пожалуйста.
– Может быть, ты окажешь любезность, – сказал он, – и объяснишь, в чем дело.
– Случаи, подобные недавнему происшествию в этом доме, недопустимо так легко забывать.
– Насколько я понимаю, ты говоришь об увольнении девушки.
– Она не одна виновна.
– Мужчина – лучший кучер, какой у меня когда-либо был. Я не намерен отказываться от его услуг… если ты об этом.
Тетя Роберта забыла о своем достоинстве и взвизгнула:
– Как же так?
Отец выглядел уязвленным.
– Я разобрался во всем, – холодно сказал он, – и вопрос исчерпан.
Тетя Роберта только и смогла, что вытаращить на него глаза.
– Не могу поверить своим ушам. Говорю тебе, я видела их. Застала обоих на месте прегрешения.
Отец все так же холодно смотрел на нее, а потом глазами показал в мою сторону – мол, не следует обсуждать этот предмет в присутствии такой юной и невинной особы, как я.
Тетя Роберта поджала губы и стойко выдержала его ледяной взгляд.
Заканчивался обед почти в полном молчании. Затем тетя последовала за отцом в кабинет. Она пробыла там довольно долго, а выйдя оттуда, сразу направилась в свою комнату.
На следующее утро она уехала с видом правоверной, покидающей Содом и Гоморру незадолго до катастрофы.
Она не могла провести лишнюю ночь в доме, под крышей которого один из грешников был прощен только потому, что был «хорошим кучером».
Событие не один день обсуждалось под лестницей – не в моем присутствии, но почти обо всем рассказывала мне Лилиас.
– Все это очень странно, – говорила она. – Никто ничего не понимает. Твой отец послал за Хэмишем, и мы думали, что он собирается его уволить, как Китти. Но Хэмиш вышел из кабинета, как будто еще более уверенный в себе, чем прежде. Никому не известно, о чем они говорили. Но Хэмиш ведет себя, как ни в чем не бывало. Только подумать, с каким позором была изгнана Китти! В происшедшем не видно здравого смысла. Но так бывает всегда: во всем винят женщину, а мужчина отделывается легким испугом.
– Я тоже ничего не понимаю, – отвечала я. – Возможно, дело в том, что Хэмиш живет на конюшне, а не в доме.
– Но он приходит в дом и развращает служанок.
– Не знаю почему… но хочу узнать.
– Твой отец не из тех, кого легко понять.
– Отец очень набожен, а Хэмиш…
– Негодяй. И мне не нужно это доказывать. Мы все видим, что он за птица. Бедняжка Китти, видно, совсем лишилась ума, если попалась на его удочку. Я согласна, что-то в нем есть. Должно быть, Китти находила его неотразимым.
– Я знаю человека, который считает его мужчиной что надо.
– И кто же это?
– Он сам.
– Похоже на правду. Если и есть человек, влюбленный в самого себя, то это Хэмиш Воспер. Но слуги не любят его, ты знаешь. Китти хорошо работала… и к ней по-доброму относились.
– Я надеюсь, ей повезет.
– Знаю только, что ее не выставят за дверь. Мой отец сделает все, что в его силах. Он настоящий христианин.
– Мой тоже считает себя христианином и выставил ее за дверь.
– Твой отец хорошо читает молитвы и выглядит как христианин. А мой еще творит добро. В этом меж ними разница.
– Я надеюсь, что это так и Китти будет хорошо.
– Отец напишет мне и все расскажет.
– Я очень рада, что ты оказалась рядом, Лилиас, и всегда готова помочь.
Тень набежала на ее чело. Как долго это продлится, казалось, вопрошала Лилиас. Мой отец безжалостно уволил Китти и так же поступит с Лилиас, как только в ее услугах отпадет надобность. Он охотно демонстрирует миру свое христианское смирение, но сам судит, кто прав, а кто виноват. Лилиас до конца разъяснила мне все, и я, наконец, поняла, что же произошло с Китти.
Однако в чем заключалась истинная причина прощения, дарованного Хэмишу? В том ли, Что он хороший кучер? Или в том, что он мужчина?
Спустя некоторое время Китти стали вспоминать реже. На ее место взяли новую горничную. Элен Фарли, женщину лет тридцати. Отец сказал, что ему отрекомендовали ее лично.
Мистер и миссис Керквелл были слегка выбиты из колеи. Подбор слуг входил в их обязанности, и они не любили, когда новые люди появлялись в доме через их голову, – так изложила свои взгляды миссис Керквелл. Увольнение Китти легло пятном на чету Керквеллов, ибо ввели ее в дом они. Но, по мнению миссис Керквелл, главным виновником был Хэмиш Воспер, и она недоумевала, почему ему позволили остаться на своем месте.
Между тем Элен приступила к работе. Она очень отличалась от Китти – спокойная, исполнительная и, как говаривала миссис Керквелл, себе на уме.
Хэмиш по-прежнему подолгу просиживал на кухне, и ему как будто даже нравилось, что миссис Керквелл притворяется, будто в упор не видит кучера. Он все так же пялил глаза на Бесс и Дженни, но те, помня о Китти, держались настороже.
По поведению Хэмиша могло показаться, что он неуязвим, – может делать все, что ему заблагорассудится, поскольку то, чего он домогается, естественно. Человек есть человек, как он однажды выразился. Человек, подобный ему и слабый до женщин, мог вести себя только так, как ему казалось естественным. Но я надеялась, что он будет присматривать себе жертвы где угодно, только не в нашем доме, ибо здесь он их не найдет. Пример Китти стоял у всех перед глазами.
Настал день, когда из дома викария в Лейкмире пришло письмо. Лилиас забрала его к себе в комнату, и я тут же прибежала к ней, чтобы прочитать письмо вдвоем.
«Она очень признательная девушка, – писал отец Лилиас. – Не может остановиться, нахваливая тебя, Лилиас, и твою подопечную, Девину. Горжусь тобой. Бедное дитя, она совсем еще ребенок и была в ужасном отчаянии. Помогала Элис и Джейн. Миссис Эллингтон из барского дома в Лейкмире как раз искала работницу для кухни. Ты наверняка помнишь эту женщину, грозную с виду, но с добрым сердцем. Я навестил ее и поведал историю Китти, чего скрыть был, конечно, не вправе. Она обещала предоставить Китти еще одну возможность, и я верю, что бедное дитя ее не упустит, как в первый раз. Одна из служанок миссис Эллингтон в ближайшие недели выходит замуж и уходит, поэтому освобождается место. А пока суть да дело, Китти поживет у нас. Я очень рад, Лилиас, твоему поступку. Что могло случиться с бедной Китти без твоей поддержки, не могу даже вообразить».
Я смотрела на Лилиас и чувствовала, как на глаза мои наворачиваются слезы.
– О, Лилиас, – проговорила я, – твой отец чудесный человек.
– Я согласна с тобой, – ответила она.
Однако ответ лейкмирского викария заставил меня задуматься о собственном отце. Я всегда считала его порядочным и достойным человеком. Но после того как он изгнал Китти и оставил безнаказанным Хэмиша, кроме, возможно, словесного внушения, мое представление о нем изменилось.
Отец всегда казался далеким от всего. В прежние дни я полагала, что он слишком возвышен и его никак нельзя считать одним из нас; теперь я начала думать иначе. Как мог он проявить такую черствость к другому человеческому существу и вытолкнуть Китти в жестокий мир, сохранив при себе ее соучастника по преступлению лишь потому, что тот был хорошим кучером? Он действовал в согласии не со справедливостью, а с собственными прихотями. Образ доброго и благородного человека в моем представлении изрядно потускнел.
С мамой я могла бы обо всем этом поговорить. Такое не могло случиться, будь она с нами. Она не позволила бы выгнать на улицу человека, которому некуда податься.
Я испытывала тревогу и смутные опасения.
Однажды отец послал за мной и, когда я вошла к нему в кабинет, взглянул на меня с легкой насмешкой.
– Ты взрослеешь, – проговорил он, – и скоро тебе исполнится семнадцать, так ведь?
Я кивнула, охваченная ужасом, что слышу прелюдию к отставке Лилиас, услуги которой якобы больше не требуются и потому она должна быть так же поспешно уволена, как Китти.
Однако я неверно истолковала его намерения, ибо он устремил взор на шкатулку, стоявшую на столе. Я хорошо ее знала. В ней хранились драгоценности мамы. Она не раз показывала их мне, вынимая вещицу за вещицей и рассказывая о каждой.
Там было жемчужное ожерелье, которое отец подарил маме на свадьбу. Потом – кольцо с рубином, доставшееся маме от ее матери. Еще я помнила украшенный бирюзой браслет, бирюзовое ожерелье ему в пару, две золотые и одну серебряную броши.
– Все это будет твоим, когда ты вырастешь, – сказал он мне, – а ты сможешь передать драгоценности своей дочери. Приятно представлять, как эти безделушки переходят от поколения к поколению. Ты согласна?
Я снова кивнула.
Отец вынул жемчужное ожерелье и подержал его в руках. Мама говорила, что в нем шестьдесят жемчужин, а застежка сделана из настоящего алмаза в оправе из нескольких мелких жемчужин. Я видела ожерелье, да и другие украшения из шкатулки на маме всего несколько раз.
– Мама хотела, чтобы все это стало твоим, – заговорил отец. – Думается, ты еще слишком молода для драгоценностей, но, на мой взгляд, это не относится к ожерелью. Ты можешь взять его себе. Говорят, что, если жемчуг не носить, он теряет блеск.
Я взяла ожерелье из его рук с чувством облегчения. Отец считал меня чересчур молодой для драгоценностей, значит, я еще не созрела для расставания с Лилиас. Правда, само жемчужное ожерелье тоже доставило мне радость.
Я надела его на шею и с глубокой печалью вспомнила маму.
Когда я снова была с Лилиас, она сразу же заметила ожерелье.
– Какая чудесная вещь! – воскликнула она.
– Это мамина. Есть еще броши и несколько других украшений. Они тоже мои, но отец не считает меня достаточно взрослой для них. А жемчуг портится, если его не носить.
– Я слышала об этом, – сказала Лилиас. Она любовно поглаживала жемчужины, я сняла ожерелье и протянула ей.
– Восхитительная застежка, – заметила Лилиас. – Она одна стоит целого состояния.
– О… я бы не хотела продавать эту вещь.
– Понимаю. Я просто подумала… о сбережениях на черный день.
– Ты хочешь сказать, что и у меня могут настать трудные времена?
– Нет – только то, что хорошо иметь такие вещи. Взгляд Лилиас стал печальным и отсутствующим. Она думала о будущем, черный день мог стать для нее роковым, ибо никаких сбережений у моей гувернантки, как я полагала, не было.
Я спустилась на кухню узнать, будет ли отец к обеду. О своем отсутствии он обычно извещал запиской миссис Керквелл. На кухне было неспокойно – за столом опять сидел с закатанными рукавами Хэмиш и тупо пощипывал волосы на руках.
Я прошла к миссис Керквелл, она что-то размешивала в тазу и сразу заметила ожерелье.
– Боже, какая красота! – воскликнула она.
– Да, теперь это мое ожерелье, а раньше принадлежало маме. Я должна носить его, иначе от долгого лежания без дела жемчужины потускнеют.
– Неужели? – удивилась миссис Керквелл.
– Так говорит отец.
– Ну, он-то уж должен знать.
– Мне кажется, я тоже слышала об этом раньше.
– Выглядит оно превосходно и очень идет вам, мисс Девина.
– Застежка тоже ценная, – добавила я. – Алмаз в обрамлении маленьких жемчужин.
– Ну и дела.
– Мисс Милн говорит, что это мне на черный день… если я когда-нибудь окажусь в нужде.
– Только не вы, мисс Девина. – Миссис Керквелл рассмеялась. – А она тревожится, бедняжка. Правильно я решила, что никогда гувернанткой не стану.
– Будет ли отец к обеду?
Миссис Керквелл не успела ответить. Хэмиш взглянул на меня и проговорил:
– Нет, не будет его. Я знаю, я его вез.
Словно не слыша кучера, миссис Керквелл ответила на мой вопрос:
– Он оставил записку, чтобы к обеду его не ждали. Вскоре после этого я ушла к себе.
Следующий день начался с ужасного открытия – мое ожерелье пропало. Я положила его в голубую коробку, лежавшую в выдвижном ящике туалетного столика, и не могла поверить своим глазам, когда обнаружила утром, что коробка на месте, но ожерелья в ней нет. Как безумная я обшарила все ящики столика, но без успеха. Ожерелье исчезло. Непостижимо, ибо я не могла даже представить, что не положила драгоценность в коробку.
Исчезновение всех потрясло. Когда пропадает такая ценная вещь, как это мое ожерелье, заметила миссис Керквелл, нехорошо будет всем в доме.
Она была права. Ожерелье находилось у меня в комнате. Теперь оно оттуда исчезло. Куда?
– У ожерелий ног не бывает, – сказала миссис Керквелл. Оставалось предположить, что его кто-то взял. Кто? Никто не мог считать себя целиком вне подозрения.
Отец вернулся поздно вечером, и привез его Хэмиш; дом уже спал, и отец узнал о пропаже лишь на следующее утро.
Не думаю, что я была единственной, кто провел эту ночь без сна. В доме появился вор, и мои подозрения, естественно, пали на Хэмиша. Если он способен грешить, разве не мог он посчитать, что не зазорно – ведь «человек есть человек» – взять ожерелье у того, кому оно лишнее, и отдать тому, кто в нем нуждается: в данном случае себе самому?
Однако Хэмиш не ходил в доме дальше кухни. С того дня как его застигли в одной из спален с Китти, существовало молчаливое согласие в том, что верхние этажи для него закрыты и он может появляться в них только по вызову отца. Конечно, он вполне мог не соблюдать никаких правил, но со дня рокового происшествия с горничной я ни разу не видела его наверху. И все же нельзя было исключить, что он прокрался в мою комнату и взял ожерелье. Уверена, если бы его застигли там, у него нашлось бы объяснение.
Всю ту ночь, пока я пыталась, но так и не смогла заснуть, я снова и снова припоминала все, что было связано с ожерельем, – с момента, когда надела его, и до момента, когда сняла перед сном и положила в голубую коробку.
Отец пришел просто в ужас. Он приказал тщательно обыскать мою комнату. Засыпал меня вопросами. Помню ли я, как снимала ожерелье? Как положила в коробку? Кто побывал в комнате после этого? Только служанка, чтобы прибраться, и, конечно, мисс Милн. Она зашла что-то обсудить со мною. Но что именно – я забыла.
Он велел всем собраться в библиотеке.
– Прискорбное событие, – начал он, когда все собрались. – Пропала дорогая вещь. Кто-то в доме знает, где она. Я предоставляю тому человеку возможность вернуть ее на место. Если так и произойдет, я сделаю вид, что все в порядке. Если же ожерелье сегодня не появится у меня, придется известить полицию. Здесь все присутствуют?
– Где Элен? – раздался голос миссис Керквелл.
– Я не знаю, – ответила Бесс. – Она помогала мне с уборкой комнат. Я крикнула ей, что нас зовут в библиотеку.
– Кого-нибудь нужно бы послать за нею, – сказала миссис Керквелл, – но, пожалуй, я схожу сама.
Однако идти миссис Керквелл никуда не пришлось, ибо, как из-под земли, тут же появилась Элен. В руке она держала жемчужное ожерелье.
– Элен! – крикнула миссис Керквелл.
– Я слышала, как Бесс звала меня сюда, – сказала Элен. – Но… я искала вот это. Я не могла закрыть ящик… в нем был такой беспорядок… и он был наполовину выдвинут. Я подумала, что какая-то вещь мешает мне. И открыла ящик под ним. Там была юбка. Я вытащила ее, и из нее выпало вот это. Оно и потерялось что ли?
– В чьем комоде ты нашла ожерелье? – спросил отец.
– В комнате мисс Милн, сэр.
Я посмотрела на Лилиас. Лицо ее стало пунцовым, а потом покрылось мертвенной бледностью. А в голове у меня звучал голос: сбережения на черный день… на черный день…
Лилиас не могла этого сделать.
Теперь на нее смотрели все.
– Мисс Милн, можете ли вы объяснить, как очутилось в вашем комоде ожерелье? – спросил отец.
– В моем… комоде. Этого не может быть.
– Но Элен только что сказала нам, что так было. И вы сами видите ожерелье. Итак, мисс Милн, я жду объяснений.
– Я… я не клала его туда. Я… ничего не понимаю.
Я услышала, словно чужой, свой собственный пронзительный, с истеричными нотками голос:
– Должна же быть какая-то причина…
– Разумеется, – нетерпеливо прервал меня отец, – и мисс Милн откроет ее нам. Вы взяли ожерелье, не так ли, мисс Милн? На свою беду, вы плохо закрыли ящик, поэтому Элен увидела непорядок. К счастью для нас… но не для вас.
Я никогда не видела такого ужаса на лице человека, какой отразился на лице Лилиас.
Как ты могла, думала я. Я всегда пришла бы тебе на помощь. Зачем было брать ожерелье? Теперь все знает отец!
А он из тех, кто нетерпим к любому греху – а воровство грех страшный. Не укради – одна из десяти заповедей. Почему не вспомнила о Китти? Хэмишу все сошло с рук, но ведь он хороший кучер.
Я хотела, чтобы этот кошмар скорее кончился. Тишина стала нестерпимой. Нарушил ее отец:
– Я жду объяснений, мисс Милн.
– Я… я не знаю, как оно туда попало. Я не знала, что оно было там…
Отец засмеялся негромко, но язвительно.
– Это не объяснение, мисс Милн. Вы разоблачены. Я мог бы, конечно, передать вас полиции.
У нее перехватило дыхание. Я подумала, что она сейчас упадет в обморок. С трудом удержалась, чтобы не броситься к ней, обнять и сказать ей – что бы она ни совершила, она все равно остается моей подругой.
Лилиас подняла глаза и посмотрела на меня… умоляюще… прося поверить ей. И тут меня озарило. Я знала теперь, что Лилиас не брала ожерелья, хотя мечтала обрести какую-нибудь защиту от нужды на будущее… сбережения на черный день. Я поразилась тому, что могла усомниться в ее невиновности и прокляла себя за эти сомнения.
– Это преступление, – продолжал отец. – Все эти годы вы жили в моем доме, и я, выходит, пригрел воровку. Мучительно сознавать свою ошибку.
– Я не делала этого! – крикнула Лилиас. – Не делала этого! Кто-то подложил мне ожерелье.
– Естественно, кто-то положил его к вам, – саркастически заметил отец. – И сделали это вы, мисс Милн. Дочь викария. А ведь вы получили религиозное воспитание. Что делает ваш поступок еще безобразнее.
– Вы обвиняете меня, ни в чем не усомнившись. – Глаза Лилиас пылали. В ней криком кричало отчаяние. Кто мог подложить ожерелье к ней в комнату? С какой целью? Если кто-либо взял его, зачем было совершать воровство и потом отказываться от содеянного… неужели только с целью обвинить Лилиас?
– Я просил у вас объяснений, – говорил отец, – но так и не получил их.
– Я могу сказать только, что не брала ожерелья.
– Тогда объясните, как оно попало к вам в комнату.
– Я могу сказать только, что не клала его туда.
– Я уже говорил, мисс Милн, что могу наказать вас. И вам придется давать объяснения в суде. Но, памятуя о вашей семье и учитывая, что вы прожили здесь много лет и за вами не замечалось случаев воровства, я склоняюсь к более умеренной точке зрения. Допускаю, что вами овладело внезапное искушение… и вы поддались ему. Поэтому… хочу попросить вас собраться и немедленно покинуть мой дом. Миссис Керквелл сопроводит вас и удостоверится в том, что вы не прихватили ничего из вещей, которые вам не принадлежат.
Лилиас с ненавистью посмотрела на отца.
– Как вы можете? Как вы можете судить меня так несправедливо? Я не заслужила, чтобы со мной обращались, как с преступницей.
– Вы предпочитаете, чтобы я передал дело в суд?
Она закрыла лицо руками, а затем молча повернулась и вышла из библиотеки.
– Все это достойно сожаления, – сказал отец, – но вопрос исчерпан.
Исчерпан? И Лилиас выгонят за воровство! С испорченной навсегда репутацией. И ей придется жить в вечном страхе – а вдруг факт обвинения в воровстве всплывет на поверхность.
Я пришла к ней. Она сидела на кровати и смотрела перед собой остановившимся взглядом. Я бросилась к ней и обвила ее шею руками.
– О, Лилиас… Лилиас, – кричала я. – Это ужасно. Я верю тебе.
– Спасибо, Девина, – отозвалась она. – Кто мог сделать такую подлость? И зачем?
– Не знаю. Сначала бедняжка Китти, а теперь ты. Словно какое-то проклятье поразило наш дом после смерти мамы.
– Я должна вернуться домой и все рассказать близким. Но хватит ли у меня мужества?
– Твой отец поймет. Он поверит тебе, ведь он же христианин.
– Я стану для него обузой. И не смогу получить новое место.
– Но почему?
– Потому что обычно спрашивают, где человек служил… и почему ушел оттуда.
– А разве ты не можешь сказать, что я выросла? Ведь это в самом деле так.
– Тогда свяжутся с твоим отцом, Девина.
– Может быть, он ничего не скажет.
Она горько рассмеялась.
– Ну уж нет, он обязательно кое-что скажет. Он посчитает невозможным для себя промолчать. Он ведь такой праведник, что даже не в состоянии предоставить женщине возможность защитить себя. Подобные ему люди любят искать грехи у других. Они делают это с таким рвением, что готовы видеть их даже там, где их нет. Тогда они ощущают себя еще более добродетельными… и благодарят Бога за то, что не похожи на грешников.
– О, Лилиас, как плохо мне будет без тебя. Лучше бы я никогда не видела это ожерелье.
– Мне нужно научиться стоять за себя. Я не должна позволять людям обвинять меня в том, чего не совершала. Нужно научиться требовать от них доказательств.
– Почему же ты не сделала этого, Лилиас?
– Могло быть еще хуже. Твой отец мне не верит. Остальные, возможно, тоже. Если бы он обратился в полицию… это стало бы известно многим. Ужасный позор… для моего батюшки. Лучше уйти молча…
– Ты должна мне писать, Лилиас. Дай свой адрес. Ты мне его говорила, но вернее будет записать. Я намерена выяснить, кто взял ожерелье из моей комнаты и подбросил в твою. Думаю, что скорее всего Хэмиш.
– Почему? Только потому, что его застали с Китти? Это разные вещи. Я соглашусь с тем, что он мог украсть драгоценность, но если так – то лишь затем, чтобы ее тут же продать. Не вижу причины, по которой он желал бы сделать виновной меня.
– Возможно, хотел отомстить. Ты ничего не допускала такого, что могло ему не понравиться?
– Я его едва знаю. Он никогда не глядел на меня.
– Но кто-то же это сделал. Не Элен?
– Зачем ей это могло понадобиться?
– Да, с какой стороны ни смотри, явной причины не видно.
– Спасибо тебе, Девина, за доверие. Никогда не забуду этого.
– О, Лилиас, я так боялась, что ты уедешь. Хотя не допускала в мыслях, что причина отъезда будет такой.
– Пиши мне, а я буду писать тебе. Я обо всем тебе расскажу.
– У тебя хотя бы есть дом, куда ты можешь вернуться. Близкие поймут тебя.
– Они поверят в мою невиновность. Они не поверят никаким наговорам.
Вошла миссис Керквелл, мрачная и решительная.
– Мисс Девина! – воскликнула она неодобрительным тоном, явно удивленная тем, я думаю, что нашла меня здесь.
– Я считаю все это ужасной ошибкой, – заявила я. Миссис Керквелл не обратила на мои слова никакого внимания.
– Как дела со сборами? Я вижу, вы даже не начинали, мисс Милн.
Я вернулась к себе в комнату. В голове роились мысли обо всем, что произошло за такой короткий срок: о смерти мамы, дурном поведении Китти, закончившемся ее увольнением, а теперь вот – изгнании Лилиас.
Каким унылым стал дом без нее. Столько лет она была моим близким другом, и вот я ее потеряла, только не знала, навсегда ли. Я впала в меланхолию.
Через несколько дней после отъезда Лилиас отец послал за мной. Он ждал меня в библиотеке, был мрачен и ни разу не улыбнулся.
– Я хочу поговорить с тобой, Девина, – начал он, – о гувернантке.
Я вытаращила глаза. На мгновение мне почудилось, что он нашел настоящего вора и сбывается моя мечта о возвращении Лилиас на прежнее место.
– Ты не получила еще нужного образования, – продолжал он. – Я подумывал о том, чтобы направить тебя в школу, в старшие классы, но решил иначе. У тебя будет новая гувернантка.
– Новая гувернантка, но…
Он смотрел на меня с легким раздражением.
– Конечно, новая. На сей раз я сам удостоверюсь в том, что нанимаю человека надежного и не способного подрывать основы нашей жизни и красть нашу собственность.
Я вспыхнула и попыталась возразить:
– Не верю…
Отец продолжал, словно не слыша моих слов:
– Она сможет научить тебя многому из того, что тебе следует знать. Осанке, хорошим манерам. Она не школьная учительница, а скорее женщина, способная подготовить тебя к той роли, которая суждена тебе в соответствии с твоим происхождением.
Я не слушала отца. Какой я была наивной, что предположила в отце намерение вернуть мне Лилиас.
– В конце недели мисс Грей поселится у нас.
– Мисс Грей…
– Не сомневаюсь, что мисс Грей будет тем человеком, который тебе нужен. – В нем снова прорвалось раздражение.
Я вышла из кабинета потрясенная и опечаленная. Я знала, что не полюблю мисс Грей. Разве я сумею не сравнивать ее с Лилиас?
И через несколько дней в доме появилась мисс Зилла Грей.



загрузка...

Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Змеиное гнездо - Холт Виктория


Комментарии к роману "Змеиное гнездо - Холт Виктория" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100