Читать онлайн Замок Менфрея, автора - Холт Виктория, Раздел - Глава 2 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Замок Менфрея - Холт Виктория бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.61 (Голосов: 18)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Замок Менфрея - Холт Виктория - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Замок Менфрея - Холт Виктория - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Холт Виктория

Замок Менфрея

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 2



С той поры прошло три года, и они оказались счастливее, чем предыдущие, хотя я и не пользовалась в школе таким успехом, как Гвеннан. Я училась прилежно, и, хотя не обладала таким уж острым умом, мое желание блеснуть хоть в чем-нибудь изрядно мне помогало. Учителей радовало мое усердие, и жила я достаточно неплохо.
Дружба между моим отцом и семьей Менфрей только крепла. В частности, отец сблизился с Бевилом, поскольку А'Ли оказался прав, когда утверждал, что Менфреи всегда занимались политикой. Бевил собирался поступить так же, надеясь, как я полагала, в один прекрасный день восстановить семейную традицию и представлять Ланселлу в парламенте. Пока же он окончил университет, проехался по Европе и теперь помогал моему отцу, рассчитывая попытать счастья на следующих выборах.
Впервые увидев их вместе, я встревожилась, поскольку отец держался с Бевилом тепло и любезно, и тот, наверное, даже представить себе не мог, насколько другим он бывает со своей собственной дочерью.
Мы провели летние каникулы в «Вороньих башнях», где было почти так же хорошо, как в Менфрее. Отец решил, что лондонский воздух мне не полезен, и, чтобы я не путалась под ногами, поручил меня заботам А'Ли, что меня целиком и полностью устраивало — поскольку большую часть времени я проводила в Менфрее, где меня считали почти за члена семьи.
Взрослея, я стала более сдержанной; я все еще обижалась на целый свет, но теперь научилась скрывать свои чувства. Иногда мне снилось, что отец пытается выгнать меня из дома или собирается отхлестать кнутом. Я хорошо помню тот холодный ужас, с которым всегда просыпалась после этих ночных кошмаров.
Об этих снах я никому не говорила, тем более Гвеннан. Но Фанни знала. Частенько я просыпалась и видела ее у кровати: она прибегала на мои крики. Иногда она просто забиралась ко мне в постель, крепко обнимала меня и держала так, пока я не засыпала мирным сном; а бывало, старалась отвлечь меня, рассказывая мне о приюте. В школе подобные сновидения посещали меня редко.
Испугавшись однажды, что я могу потерять Фанни, я поняла, насколько я к ней привязана. Именно она пришивала метки на мою школьную одежду, именно она заставляла меня переодеваться в сухое, когда я попадала под дождь.
Гвеннан завидовала, что у меня есть Фанни.
— Тебе повезло, что у тебя — своя горничная, — как-то сказала она. — Она будет с тобой до самой смерти.
Мне нравилось, что Гвеннан мне завидует, и за это я тоже могла благодарить Фанни.
Гвеннан была самой очаровательной девушкой в школе и самой главной нарушительницей. Ее обаяние не раз вызволяло ее из беды, иначе ее давно бы исключили. Она была права, когда говорила, что Менфреи обладают непреодолимой притягательностью для людей противоположного пола. О некоторых ее проделках в школе не знали, хотя ей нравилось ими хвастаться. Как далеко она заходила, я точно не знала, поскольку не верила до конца тому, что она мне говорила. Меня пугали ее выходки, но еще больше я боялась утратить ее доверие.
Именно Гвеннан сообщила мне, что Бевил собирается баллотироваться в парламент и что мой отец поддерживает его. Он ждет, когда освободится подходящий для него округ, а потом будет обрабатывать там избирателей в надежде выставить свою кандидатуру на следующих выборах.
— Твой отец может так много для него сделать — поэтому папа и мама очень беспокоятся о том, чтобы мы все были друзьями. Именно из-за этого, моя дорогая Хэрриет, нас отправили в школу вместе, и именно потому тебя так привечают в Менфрее.
— По-моему, это — гнусность.
— Многое на поверку оказывается гнусностью.
— Значит, вот почему ты со мной дружишь?
— Нет. Меня подкупить нельзя.
— Но я вообще не вижу, как я могу тебя подкупить.
— Не ты. Но твои деньги могут. Мама и папа хотят, чтобы мы дружили из-за Бевила. Однако у меня есть собственные соображения.
— Какие?
— Ты так замечательно оттеняешь мою красоту. — Гвеннан рассмеялась. — Ну вот, теперь ты совсем расклеилась. Глупая. Как будто мне это требуется. Я никогда не верила в подобные штучки. Нет, ты мне нравишься, потому что ты так злишься на все, потому что ты сбежала из дома и все прочее. И, кроме того, ты провела ту ночь на Безлюдном острове и не выдала меня. Я рада, что ты собираешься выйти замуж за Бевила.
— Замуж за Бевила!
— Ну, ты же в него влюблена, разве нет? «Моя дорогая, моя бесценная, моя жизнь!» — как сказала бы миссис Пенджелл. Ты покраснела. Румянец идет тебе больше, чем бледность. Так что, по-моему, это — не такая плохая идея. Я буду всячески ее культивировать, Хэрриет.
— Я не понимаю, что ты имеешь в виду… насчет замужества.
— Значит, ты слепа, как дюжина летучих мышей. Тебе же известно, каким образом все это делается в семьях типа наших. Родители сами выбирают нам мужей… словно королевам. Бевил — для тебя, а Хэрри Леверет — для меня. Бедняжка Хэрри, у него рыжие волосы и совсем не видно ресниц. Зато чего у него навалом — так это фунтов, шиллингов и пенсов, а у нас в семье, как ни странно, считается, что это — важнее, чем ресницы. И в твоей тоже. Именно поэтому мы всегда так рады пригласить Леверетов и Делвани в Менфрею. У нас к тому основательные причины, так ведь?
— Но они очень… меркантильные.
— Имей же совесть, Хэрриет. Мы бедны. У нас — самый большой дом в Южном Корнуолле, и это старое чудовище, которое пожирает фунты, шиллинги и пенсы. Ты не понимаешь. Мы ленивы и безответственны. Мы всегда такими были. Чудовище требует крови богатых, юных девственников, вроде тебя и Хэрри — поскольку ты, я знаю, девственница, и Хэрри наверняка тоже. Так что ты нам нужна.
— А Бевил знает обо всем этом?
— Ну, разумеется.
— И он не возражает?
— Возражает! С чего бы! Он в восторге.
— Ты хочешь сказать, что я хоть немного ему нравлюсь?
— Не будь дурочкой, Хэрриет. Ты — наследница. У твоего отца куча денег, и ему некому их оставить, кроме тебя.
— Вряд ли он оставит мне хоть что-нибудь.
— Наверняка оставит. Все всегда завещают свои деньги наследникам… как бы сильно их ни ненавидели. Это — дело чести, или что-то вроде этого.
— Но это же свинство… я имею в виду — по отношению к тебе и к Бевилу.
— Господь с тобой. Нас это не волнует. — Гвеннан встала и сложила руки, изображая святую. — Это — во имя Менфреи, — добавила она.
Как-то вскоре после этого разговора она показала мне столик в холле.
— Когда-то, — объяснила она, — он был украшен драгоценными камнями. Я думаю, рубинами. Смотри, их все вынули. Мои предки продали их один за другим…чтобы спасти Менфрею. Ну вот, теперь рубинов больше нет, так что требуются жены и мужья.
— Став женой, я буду ценней, чем рубины, — пошутила я.
И мы обе захихикали. Так было всегда: как бы сильно Гвеннан ни обижала меня, мы всегда смеялись вместе; и сколько бы она ни унижала и ни порицала меня, я всегда оставалась ее ближайшей подругой.
Когда мой отец собрался устроить в «Вороньих башнях» бал-маскарад, Гвеннан просто лишилась сна. Нам было по шестнадцать лет, и мы еще официально не выходили «в свет», но Гвеннан приставала к леди Менфреи, пока та не разрешила нам посмотреть на бал с галереи, если, разумеется, мой отец даст на то свое позволение; а поскольку леди Менфреи лично просила его об этом, он милостиво согласился.
— Нам нужны наряды, — заявила Гвеннан, но даже леди Менфреи, которую ее домашние обычно могли с легкостью убедить в чем угодно, не восприняла это заявление с должным вниманием.
Гвеннан сияла. Она бушевала, как ураган, и не говорила ни о чем, кроме как о костюмах и о том, как нам их раздобыть. Однажды, когда я пришла в Менфрею, она, едва сдерживая радостное нетерпение, встретила меня словами:
— Мне надо кое-что тебе показать. Пойдем. Там ты никогда раньше не была.
В Менфрее мне всегда чудилась некая таинственность, ибо там было так много уголков, которые мне пока не довелось исследовать, и сама мысль о том, что я увижу еще одну часть дома, привела меня в восхищение. Я с готовностью последовала за Гвеннан, которая повела меня через весь дом в восточное крыло — самую старую и ныне заброшенную часть дома.
— Здесь все нужно перестраивать, и, пока это не сделано, мы не можем в нем жить. Да и кто бы на это согласился? Вчера я сюда приходила, но даже мне не захотелось задерживаться, когда стало темнеть.
Мы поднялись по короткой лесенке и добрались до двери, которую Гвеннан толкнула, но открыть не смогла.
— Вчера она тоже не открывалась, но я с ней справилась. Похоже, сюда никто не ходил с тех пор, как мы с Бевилом побывали тут много лет назад. Не стой так. Помоги мне.
Я навалилась на дверь и толкнула ее изо всех своих сил. Поначалу она не поддавалась, но потом заскрипела и открылась. Из полутемного коридора на нас пахнуло сыростью. Мы вошли.
— Мы, наверное, где-то неподалеку от восточных контрфорсов, — прошептала я.
— Нет нужды бормотать, — громко проговорила Гвеннан. — Здесь нас никто не услышит. Хоть кричи. Вот именно — контрфорсы. Именно туда я тебя и веду.
Мои зубы стучали — но скорее от волнения, чем от холода, хотя воздух был ледяным.
— Как странно — владеть всем этим и никогда сюда не ходить, — сказала я.
— Однажды сюда ходили и составили такой перечень того, что здесь нужно отремонтировать, что мы предпочли оставить все как есть. Именно тогда мы и исследовали это крыло с Бевилом.
— Вы были маленькие?
Гвеннан не ответила.
— Осторожней на ступеньках. Держись за веревку.
Мы добрались до узкой винтовой лестницы с крутыми сбитыми ступеньками с веревкой вместо перил. Гвеннан уже стояла наверху и посмеивалась надо мной. Она подняла ладони:
— Ты только посмотри, какая пылища.
— Зачем мы сюда пришли?
— Увидишь. Взгляни на эту дверь. Ее установили спустя много лет после того, как построили это крыло. Раньше здесь была просто занавесь, которую можно было отодвинуть — и попасть в комнату.
— В какую комнату?
— За этой дверью — еще один коридор, а за ним… комната с привидениями.
Дверь поддалась с протестующим скрипом, в котором мне послышалось предостережение. Я сказала об этом Гвеннан, но она только засмеялась.
— Тебе вечно что-то мерещится. Ну, теперь сюда. Этот коридор ведет к контрфорсам.
В этом темном каменном туннеле было совсем холодно. Мы пробирались почти ощупью, и я ухватилась за юбку Гвеннан, чтобы не отстать.
Коридор выводил в помещение, которое едва ли можно было назвать комнатой — она больше походила на круглую пещеру. Окон в ней не было — только узкая щель в массивной стене, через которую пробивался дневной свет.
— Какое странное место! — воскликнула я.
— Ну да, так оно и есть. В былые времена мои предки держали здесь узников. И наверняка он держал здесь ее… потому-то здесь и завелось привидение.
— Прекрати молоть чепуху, Гвеннан.
Гвеннан с гордостью наблюдала за мной, пока я в изумлении осматривалась. У стены стояло потускневшее зеркало в поцарапанной раме, рядом — старый, покрытый плесенью сундук. Я заметила еще один коридор — такой же, как тот, по которому мы пришли, — и указала на него Гвеннан.
— Раз так, пойдем. Я покажу тебе, — отозвалась она.
Там почти сразу же начиналась еще одна винтовая лестница, и Гвеннан начала подниматься наверх, считая крутые ступеньки. Их оказалось сорок, и, когда они кончились, мы оказались на открытом воздухе — в узком проходе, который шел по верху контрфорса.
— Сюда она выходила подышать воздухом, — провозгласила Гвеннан.
— Кто?
— Та дама. Если она выходила прогуляться, говорю тебе, она приходила сюда.
Контрфорс венчала зубчатая стена. Мы стали на колени и, наклонившись вперед, взглянули на раскинувшееся внизу море. Гвеннан показала мне выступы, на которые, как она утверждала, ее предки ставили горшки с кипящим маслом, которое выливали на нападавших.
— Только представь себе их, — сказала она, — как они карабкаются по утесам и берутся за тараны. Это было давно, сотни лет назад… задолго до того, как здесь появилась она.
Я глубоко вздохнула и, прислонившись к шероховатому камню стены, подумала: как я люблю этот дом, где случилось такое множество потрясающих вещей и где так много людей жили и умерли. Всем сердцем мне хотелось быть одной из них.
— Она служила здесь гувернанткой, — начала тем временем Гвеннан, — и этот самый Менфрей — мой предок — влюбился в нее. Когда леди Менфрей об этом узнала, она ее уволила и сказала, чтобы та убиралась из дома. Все думали, что гувернантка уехала, но не тут-то было. Понимаешь, он не желал отпускать ее, а вместо этого привел в эту комнату, о которой никто не знал. Он навещал ее. Только представь себе, Хэрриет, как он крадется в заброшенное крыло и отодвигает занавесь. Могу поклясться, здесь была занавесь, и он нес с собой свечу, а может, фонарь… и они были вместе. Как-то ему пришлось уехать. Наверное, в Лондон… по делам парламента… И часы на башне остановились. Знаешь, те часы на башне, о которых говорят, что они останавливаются, когда кто-то из Менфреев должен умереть.
— Я такого не знала…
— Ты никогда ничего не знаешь. Ну так вот, считается, что часы на башне останавливаются, когда один из нас должен умереть не своей смертью. Именно поэтому Дауни так заботится, чтобы они шли. Мы не верим в эти старые сказки — или говорим, что не верим… но другие люди верят. Так объясняет папа, и нам приходится помнить об этом. Бог его знает почему.
— А что было дальше? Почему часы остановились?
— Потому что она умерла. Она умерла здесь… в той комнате внизу… она… и ребенок.
— Чей ребенок?
— Ее, разумеется. Понимаешь, все случилось раньше времени… и никто не знал. Они оба умерли. Именно поэтому часы остановились.
— Но она не была Менфрей.
— Да, но ребенок был. Часы остановились из-за ребенка. А потом сэр Бевил вернулся.
— Кто?
— Полагаю, что его звали сэр Бевил… или Энделион, или как-нибудь еще…он вернулся и нашел ее мертвой. Эту комнату запечатали, и много-много лет никто о ней не вспоминал…пока кто-то не обнаружил ее снова, кто-то — кто поставил вместо занавеси дверь. Но ни один человек сюда не заходил. Во всяком случае, из прислуги. Они говорят, что тут водятся привидения. А ты как думаешь?
— Я чувствую, что здесь холодно и мрачно, — сказала я.
Гвеннан перегнулась через стену так, что ее ноги оторвались от пола, и я испугалась, что она упадет. Я знала, что она сделала это специально — чтобы показать, какая она отчаянная и храбрая.
— Пойдем вниз, — предложила я.
— Да, сейчас. Там еще есть сундук. Я заглянула внутрь. Именно ради этого я привела тебя сюда. Но сначала мне хотелось показать тебе все остальное.
Мы вернулись в круглую комнату, и Гвеннан откинула крышку сундука. При этом она перепачкала руки зеленой плесенью и скорчила недовольную гримасу, но, бросив взгляд на содержимое сундука, довольно улыбнулась.
Порывшись в сундуке, она вытащила бархатное платье цвета топаза, но меня все это не очень интересовало: я думала о женщине, которую любил Менфрей.
— По-моему, тебе пойдет это, коричневое, — сказала Гвеинап.
Она бросила платье на пол и, вытащив сверток голубого бархата, начала прилаживать его на себя. Я подняла платье. Оно было с узким лифом и широкими рукавами с прорезями, отделанными золотистым атласом. На юбку, должно быть, пошли многие ярды ткани. Я приложила платье к себе и, взглянув на свое отражение в покрытом пятнами зеркале, не поверила, что это я.
— Оно тебе идет, — заявила Гвеннан, мгновенно переключившись с собственной персоны на меня. — Надень его. Да, надень.
— Здесь?
— Поверх своей одежды.
— Оно такое холодное… и наверняка еще и влажное.
— За одну минуту ничего с тобой не сделается. Этот наряд как раз для бала.
Натягивая платье, я почти физически ощутила ее восторженное нетерпение. Гвеннан торопливо помогла мне застегнуть его, и через несколько секунд я преобразилась.
Мой серый шерстяной наряд виднелся в широком вырезе и в прорезях на рукавах, но это не имело значения. Это одеяние поразительно шло мне. А когда я приподняла юбку, из нее что-то выпало. Я подняла упавшую вещь и обнаружила, что это сетка для волос, сплетенная из лент и кружев и украшенная камнями, которые вполне могли оказаться топазами.
— Она пойдет к твоим волосам, — сказала Гвеннан. — Ну, давай. Надень ее.
Теперь преображение было полным. Бедняжка хромоножка Хэрриет Делвани исчезла — из тусклого зеркала на меня смотрела вовсе не она. Глаза этой девушки были зеленее и значительно больше, ее лицо дышало всей полнотой жизни.
— Это — чудо, — проговорила Гвеннан, указывая на отражение. — Она вообще не похожа на тебя. Ты превратилась в кого-то другого. — Она засмеялась. — Знаешь, что я тебе скажу, Хэрриет Делвани. Ты нашла себе платье для бала.
Она подошла и стала рядом со мной, прикладывая к себе голубой бархат, и я была рада, что сейчас она — со мной. Если бы ее не было, я чувствовала бы себя очень странно. Но на самом деле у меня просто богатое воображение.
Гвеннан взяла меня за руку:
— Позвольте, о прекрасная леди, пригласить вас на танец.
И она закружилась по комнате, держа меня за руку. Я двинулась за ней, и мы обошли всю комнату, прежде чем я осознала, что танцую… я… которая говорила себе, что никогда — никогда! — этого не смогу.
Гвеннан тоже заметила это.
— Ты — просто обманщица, Хэрриет Делвани! — прокричала она, и ее голос жутким эхом отозвался в этом странном помещении. — Правду сказать, я не верю, что с этой твоей ногой что-то не так.
Я остановилась и посмотрела на свою ногу, потом — на отражение девушки в зеркале. Это был поразительный миг, такой же, как тот, в саду, когда я неожиданно встала и пошла.
Сама не понимая почему, я чувствовала какой-то немыслимый восторг, и он почему-то был связан с моим нарядом.
— Итак, решено, — заключила Гвеннан. — Мы пойдем на бал. А теперь сними его, мы захватим с собой все эти вещи и посмотрим, что можно с ними сделать.
Когда мы вернулись в комнату Гвеннан, я была как во сне.
Мой отец приехал в «Вороньи башни» за день до бала, и в доме сразу стало душно. Наши совместные трапезы всегда превращались в тяжелое испытание. К счастью для меня — но не для него, — к нам присоединился Уильям Листер, и мы сидели все вместе за длинным столом в обеденной зале, окна которой выходили на один из газонов. Обед, казалось, длился целую вечность. Отец направлял беседу, которая, как обычно, касалась политики. Уильям время от времени вставлял реплики; если же пробовала заговорить я, отец выслушивал меня, не пытаясь скрыть своего раздражения, и, как правило, просто пропускал мимо ушей все, что я сказала, а когда Уильям пытался ответить мне, сразу переводил разговор на другую тему. Поэтому я сочла за лучшее вообще молчать и не могла дождаться, когда же трапеза окончится. А'Ли стоял у буфета, ему помогали две горничные — лично мне всегда казалось нелепостью, что нам троим прислуживает такое количество людей, особенно если учесть, какой переполох сейчас творится в кухне. Когда мужчины перешли к вину, я поднялась и оставила их беседовать вдвоем. Как я была рада, что эта минута наконец настала!
Отец спросил:
— Тебе что, нечего сказать? — но я в ответ только вспыхнула, хотя мне хотелось кричать: «Когда я говорю, ты меня все равно не слушаешь!»
Но в конце концов, мои мысли были настолько заняты платьем, которое висело в моем гардеробе рядом с тем, которое предназначалось для Гвеннан, что слова отца меня не слишком задели. Я гадала: увидит ли меня в этом наряде Бевил и как он ему понравится? Гвеннан сказала, что мы должны хранить в строжайшей тайне свою находку, иначе родители запретят нам нарядиться в эти платья. Однако я не могла удержаться от того, чтобы не посвятить в свой секрет Фанни, и она помогла подогнать голубое платье для Гвеннан и привести в порядок платье для меня. Фанни заверила нас, что не причинила нарядам никакого ущерба; так что после бала мы сможем просто положить их туда, откуда взяли. Еще она повесила платья на балкон, чтобы их проветрить и просушить, а тем временем мы втроем устроили долгое заседание в моей спальне, которое, похоже, доставило Фанни не меньшую радость, чем нам.
В вечер бала Фанни расчесывала мои непослушные волосы, пока они ровными волнами не легли мне на плечи; затем она помогла мне надеть платье и усадила меня перед зеркалом, чтобы я могла видеть, как она заканчивает меня причесывать и надевает сетку с драгоценными камнями. Из зеркала на меня смотрело мое собственное лицо: зеленые глаза казались еще зеленее — так они сияли, легкий румянец проступил на щеках, я уже готова была поверить, что в этом платье я привлекательна.
— Ну вот, вы и готовы, моя леди, — сказала Фанни. — Полностью готовы к балу.
Дом начинал потихоньку оживать. Отовсюду слышались голоса; прибыли музыканты, а гости, остановившиеся в нашем доме, уже были вместе с отцом в бальной зале. На этот раз тетя Кларисса отцу не помогала — ей слишком далеко пришлось бы ехать сюда из Лондона, — и отцу предстояло одному всех развлекать.
Я уселась на подоконник в спальне, и мы с Фанни принялись разглядывать подъезжающие кареты.
Это было потрясающее зрелище: гости в карнавальных костюмах и масках, важно выступающие по ковровой дорожке к крыльцу. Прибытие Леверетов вызвало некоторый переполох, ибо они прибыли в своем самодвижущемся экипаже. У них единственных в округе была такая штука, и, когда они выезжали на ней, люди выбегали из своих домов, чтобы поглазеть на эту диковину; а если она ломалась и приходилось нанимать лошадей и тащить ее на буксире, те же зеваки долго судачили о том, как глупы эти современные изобретения. В Лондоне с прошлого года к этому новшеству стали относиться с большим уважением, поскольку закон, требовавший, чтобы перед ним обязательно шел специальный человек с красным флагом, отменили, а верхний предел скорости увеличили до четырнадцати миль в час. Однако здесь, в далеком Корнуолле, к самодвижущимся экипажам все еще относились с подозрением и презрением, и я была вполне согласна с тем, что семейство Леверет в карнавальных костюмах выглядело в подобной штуке нелепо.
Я рассмеялась, и Фанни заметила:
— Ну форменный цирк!
— Я вот думаю, как это было в прошлом… Давным-давно…
— Вы слишком возбуждены, мисс.
— Разве?
— Ну да. Я никогда раньше вас такой не видела. Не забывайте: вы только собираетесь посмотреть на бал с галереи.
— Ох, поскорей бы приехала Гвеннан.
— Не беспокойтесь, мисс. Шалунья скоро будет здесь.
Фанни оказалась права. Не успела она произнести этих слов, как внизу появился экипаж из Менфреи. Первым из него появился джентльмен в костюме восемнадцатого века — это был Бевил; он подал руку матери и Гвеннан, а следом из экипажа выбрался сэр Энделион. Я даже не заметила, во что одеты сэр Энделион и леди Менфреи, потому что не могла отвести глаз от Бевила.
Гвеннан в своей обычной пелерине поверх бального платья выглядела среди всех этих блестящих персон довольно серо, и я могла себе представить, до чего ей не терпится переодеться.
Один из слуг проводил Гвеннан в мою комнату. Я спряталась, чтобы он не увидел меня в моем наряде, а Фанни отвлекала его беседой, пока Гвеннан проскользнула в комнату. Когда слуга ушел, Фанни сказала:
— Теперь можете выходить, мисс.
Она помогла Гвеннан облачиться в голубой наряд и оставила нас вдвоем.
— Твое платье — не коричневое, — заявила Гвеннан. — Оно просто золотое. — Она разгладила складки голубого бархата и вдруг нахмурилась. — И более необычное, — добавила она, — правда, Хэрриет. Я никогда не видела тебя такой. И кажется, я знаю, в чем дело. Сейчас ты не думаешь, что люди тебя ненавидят, вот в чем причина. Но чего мы ждем? Ты как хочешь, а я желаю отправиться на бал.
Мне заранее объяснили, куда я должна отвести свою подругу. Нам отвели место на галерее — той самой, что предназначалась якобы для менестрелей. Мы решили, что подождем там, пока не соберутся все гости, а потом наденем маски и спустимся вниз.
— Тогда, — провозгласила Гвениан, — нас не заметят.
Мы вышли на галерею. Тяжелые занавеси пурпурного бархата были сдвинуты и перехвачены золотыми ободками, а в глубине поставили два стула, так что мы могли видеть все, не слишком обращая на себя внимание.
Гвеннан сразу же подбежала к балюстраде и стала смотреть вниз. Я стояла чуть поодаль; но какое же это было величественное зрелище! Газовые фонари покачивались практически вровень с нами, и разыгрывавшаяся внизу сцена выглядела просто фантастической благодаря смешению цветов, эпох и стилей.
Мы не провели на галерее и пяти минут, как у двери, ведущей в наше убежище, послышались голоса. Один из них принадлежал Фанни.
— Ну ладно, сэр, — говорила она. — Я не думаю, что это хорошо, но если вы настаиваете…
— Ну, разумеется, я настаиваю. Ну же, будь душкой.
Гвеннан посмотрела на меня.
— Это — Хэрри, — проговорила она. — Хэрри Леверет.
Дверь отворилась, и Фанни, раскрасневшаяся и сердитая, произнесла:
— Право, я не знаю…
— Что такое? — спросила я.
— Джентльмен уверяет…
Но Хэрри уже стоял в дверях. Он нарядился Дрейком, и фальшивая борода не слишкомто шла к его рыжим волосам, которые выбивались из-под шляпы. Он отодвинул Фанни, которая тут же исчезла, и прошел на галерею.
— Хэрри, что ты делаешь? — спросила Гвеннан чуть срывающимся писклявым голосом.
— Неужели ты думала, что я останусь внизу, когда ты здесь, наверху?
Похоже, Хэрри ни капли не удивился, увидев нас в костюмах, и я подумала про себя, что Гвеннан рассказала ему, что мы их нашли. Когда он смотрел на Гвеннан, его глаза сияли.
— У нас еще есть маски, да, Хэрриет? — заметила Гвеннан. — Давай. Мы их наденем и спустимся вниз.
Я увидела, что Хэрри не слишком радует перспектива получить в придачу еще и меня.
— Не беспокойся, — отрезала я. — Я не нуждаюсь в няньках.
— Ты найдешь себе кавалера, — заявила Гвеннан с той убежденностью, которая всегда проскальзывала в ее тоне, когда она искренне желала во что-то поверить.
— Ну, разумеется, — гордо отвечала я, хотя ни на мгновение не допускала такой возможности, и теперь, когда пришло время присоединиться к танцующим, просто впала в панику. Что, если отец узнает меня? Я позволила Гвеннан втянуть себя в эту авантюру, не вполне осознавая ее последствия. С Гвеннан-то все обойдется, за ней присмотрит Хэрри Леверет; кроме того, ее семья — совсем не то, что мой отец.
— Да, конечно, — согласился Хэрри.
Мы покинули галерею и спустились вниз, в бальную залу. Я утешала себя, что, как только почувствую себя заброшенной среди всех этих людей, смогу тут же забраться обратно на галерею, и эта мысль придала мне мужества. А как здорово было спрятаться под маской! Проходя мимо зеркала, я бросила в него взгляд: я себя не узнала. А если так, с чего бы меня узнать кому-то еще? Сердце мое вдруг восторженно забилось — от красок, музыки, сияния огней и от странного ощущения, что в этом платье я стала другим человеком.
Хэрри едва дождался момента, когда смог привлечь к себе Гвеннан, и, как только мы вошли в залу, обнял ее за талию и закружил в вальсе. Я стояла и смотрела. Прекрасный «Голубой Дунай»! Музыка влекла меня, звала, навевала грезы!
Я спряталась за кадками с папоротниками, глядя в залу и представляя, что я тоже танцую… разумеется, с Бевилом.
А потом я увидела его. Он танцевал с красивой девушкой, одетой Клеопатрой, — смеялся, поглядывая на нее сверху вниз, и говорил что-то…что-то нежное — я была в этом уверена. Я вспомнила, как он беседовал со мной, когда увозил с острова; тогда он меня поцеловал. Конечно же в шутку.
Бевил, снова кружась, пронесся мимо алькова, где я стояла, и на ходу бросил взгляд прямо на меня — я ясно почувствовала это, хотя рассмотреть что-нибудь из-под маски было довольно трудно. Он подошел совсем близко, словно хотел увидеть, кто там прячется в папоротниках. Потом я потеряла его из виду и сказала себе, что просто придумала все это. Я видела, во что он был одет, когда приехал вместе с семьей; кроме того, я бы узнала его где угодно и в чем угодно. Но он — он не знал меня настолько хорошо. Платье, сетка и маска сделали из меня совершенно другого человека.
Вальс закончился. В перерыве между танцами опасность быть узнанной возросла. А вдруг кто-нибудь видел, как я прячусь в алькове?! Что может делать на балу юная девушка — одна, без бдительной мамаши или какой-нибудь пожилой компаньонки?
Музыка зазвучала снова. Теперь настал подходящий момент, чтобы пробраться назад, на галерею, — и сидеть там, глядя на танцующих, как мне и было велено. Но искушение остаться было слишком сильным, чтобы я могла побороть его. Я говорила себе, что Гвеннан станет презирать меня за то, что я сбежала. Но не это было главным. Мой наряд преобразил меня. И я не могла забыть, что в той странной круглой комнате в контрфорсе я танцевала.
— Вы свободны?
Мое сердце бешено забилось. Я едва выдавила:
— Не сейчас.
Бевил рассмеялся. «Нет, это сон, — подумала я. — Это не мог быть Бевил».
— Я заметил вас, — проговорил он. — И вернулся, втайне надеясь найти вас здесь. Вы, наверное, только что приехали, иначе я непременно заметил бы вас раньше.
— В такой толпе?
— Вас бы я не пропустил.
Он всегда разговаривал с дамами в такой манере. Это был флирт, но в исполнении Бевила он, на мой взгляд, смотрелся исключительно приятно.
Оркестр заиграл опять.
— Котильон, — заявил Бевил и скорчил недовольную гримасу. — Давайте останемся здесь и поговорим — если, конечно, вы не хотите потанцевать.
— Я предпочла бы не танцевать.
Он присел рядом и стал внимательно разглядывать мое лицо.
— Мы встречались раньше, — заключил он.
— Вы так думаете? — отвечала я, стараясь изменить голос.
Бевил накрыл мою руку своей.
— Я в этом уверен.
Я отдернула руку и уронила ее на складки золотистого бархата.
— Где же, по-вашему? — спросила я.
— Это нетрудно выяснить.
— Но, насколько я знаю, на маскараде полагается скрываться. Так ведь веселее?
— Однако, насколько я знаю, любопытство в конце концов удовлетворяется, так ведь? А я нетерпелив.
Он наклонился вперед и коснулся моей маски.
Я отпрянула в негодовании.
— Простите, — сказал он. — Но я совершенно уверен, что мы знакомы, и мне кажется нелепостью, что я не могу догадаться, кто вы.
— В таком случае считайте, что я — загадочная незнакомка.
— Но я уверен, что и вы меня знаете.
— Да… я вас знаю.
Он задумался.
— Сдаетесь? — спросила я.
— Едва ли вы знакомы со мной близко, иначе бы вы знали, что я никогда не сдаюсь. И, кроме того, у меня впереди еще целый вечер. А для начала разрешите мне заметить, что вы очаровательны. Ваше платье просто чудесно.
— Оно вам нравится? — Я улыбнулась, вспоминая, как его пришлось выбивать, вытряхивать, вывешивать на солнышко, чтобы отбить запах сырости; и о мешочках с лавандой, которые Гвеннан пришила в складках.
— Я уже видел его раньше.
— Где? — спросила я.
— Пытаюсь вспомнить.
Меня словно околдовали. Я, смеясь, поддерживала этот легкий, словно морская пена, фривольный разговор, где за внешней беспечностью чувствовалась и глубина. Бевил заинтересовался мной; он заметил меня в алькове, при первой возможности оставил свою даму и пришел сюда. Кто бы поверил в такое?
И вот я сижу здесь, веселюсь, как и все на балу, пикируюсь с Бевилом, обнаружив в себе внезапно находчивость, которую по ошибке можно принять за живость ума. Он, конечно, не скучал, но был озадачен, ибо не мог угадать, кто я. Наверное, знай он, что я буду на балу, он бы меня узнал; но Бевил до сих пор видел во мне ребенка, и ему просто не приходило в голову, что я могу оказаться здесь. Когда они приехали, Гвеннан была в обычном вечернем платье и, судя по всему, сказала, что мы будем сидеть на галерее и смотреть. Бевил не знал, что мы нашли для себя платья, и даже предположить не мог, что его собеседница — та самая Хэрриет, с которой он однажды пережил столь интригующее приключение.
Котильон окончился. Зазвучал вальс.
— Потанцуем? — спросил Бевил.
Я удивлялась сама себе. Не будь я так околдована этим вечером, присутствием Бевила, своим новым обликом, не случись тех мгновений в круглой комнате, я бы просто смутилась и пробормотала, что не танцую. Но я грезила наяву; я позволила Бевилу вывести меня в центральную часть залы; может быть, я и хромала, но этого не было заметно: пышная юбка скрывала мой недостаток — во всяком случае, я так думала. И вот я танцую с Бевилом. Я не хочу сказать, что танцевала очень хорошо. Да и Бевил не был прирожденным танцором. Но я танцевала, а в зале было столько пар, что один шаг не в такт ничему не мешал, — я словно летела на крыльях счастья навстречу новой, прекрасной жизни.
Еще до того как окончился танец, Бевил предложил мне отправиться в гостиную, где накрыли ужин. Там он усадил меня за стол, а сам ушел, вернувшись через какое-то время с подносом и двумя бокалами шампанского. Я пила шампанское в первый раз, и после него голова у меня закружилась еще сильнее. Я мельком увидела Гвениан с Хэрри Леверетом, но они были настолько поглощены друг другом, что едва ли меня заметили.
После ужина мы вышли в сад. Бевил взял меня за руку, мы прошли по залитой лунным светом траве и устроились под деревом: за стеклянными дверями мелькали тени танцоров, из открытых окон доносилась музыка.
— Понял! — неожиданно воскликнул Бевил. — Платье! Я сообразил, где я видел его раньше.
— И где же?
— В Менфрее.
— О, — неопределенно отозвалась я, припомнив слова Гвеннан о том, что они с братом нашли этот сундук много лет назад. Но неужели в памяти Бевила осталось это платье…
— Ну да, — взволнованно продолжал он. — Так и есть. Сетка для волос… и это платье. Точь-в-точь вы, но она, разумеется, без маски.
— Кто?
— Эта дама на портрете, в Менфрее. Я покажу ее вам… в ближайшие дни. Когда это случится? Вы должны обязательно приехать в Менфрею, чтобы я показал вам ее. Вы приедете?
— Да, — сказала я.
— Теперь я спокоен. А то я ужасно боялся, что вы исчезнете, когда часы пробьют полночь, и я никогда больше вас не увижу. Но вы ведь мне пообещали, правда?
— Да.
— Когда?
— Завтра, — проговорила я. — Завтра я найду вас и попрошу показать портрет.
Он сжал мою руку:
— Я верю, что вы сдержите обещание.
— Расскажите мне об этом портрете.
— Та дама была хозяйкой Менфреи когда-то давным-давно. Она моя прапрапрапрабабушка — или надо добавить еще несколько «пра». Но ваше платье — полная копия того, в которое одета она. Словно вы сошли прямо с холста.
— Я бы с радостью на нее посмотрела.
— Завтра, — заявил Бевил. — Вы обещали.
Мне хотелось остановить время, задержать, стрелки часов не двигались, но я видела, что гости уже потихоньку собираются в зале для последнего танца, после которого в полночь будут сброшены маски. Мне надо было исчезнуть раньше. Я не хотела, чтобы Бевил, сняв с меня маску, в изумлении воскликнул: «Хэрриет!»
А кроме того, что будет, если меня увидит отец!
Сегодня мне хотелось остаться прекрасной таинственной незнакомкой.
Мы влились в поток гостей, торопившихся в бальную залу. Леди Менфреи, оказавшаяся рядом с нами, спросила о чем-то Бевила, и, как только он повернулся к пей, я, воспользовавшись случаем, юркнула в боковой коридор. Без двенадцати двенадцать я уже сидела на галерее.
Я видела, как он вошел в залу, постоянно оглядываясь и настойчиво всматриваясь в толпу. Бевил искал меня!
Гвеннан влетела в мою комнату без пяти двенадцать. Я уже думала, что ее застукают, но в ее духе было все делать в самый последний момент.
Она вся сияла, щеки ее горели.
— Что за бал, просто чудесный! — закричала она. — Ничего лучшего в жизни не видела.
Я ехидно напомнила ей, что она и была-то всего на одном балу, так что выбор не велик.
И мы посмеялись вместе. Я стала другой на этот вечер. То, что случилось со мной, было не менее чудесным, чем у Гвеннан.
В ту ночь я почти не спала — просто лежала в постели, вспоминая все, что произошло на балу. Один раз я даже встала, зажгла свечу, взяла со столика платье, приложила его к себе и посмотрела на себя в зеркало. Да, оно правда что-то со мной делало. Даже посреди ночи я была другой… таинственной… и даже привлекательной. Да, такая девушка обратит на себя внимание. Я не была красива; даже рассеянный свет свечи не мог меня одурачить до такой степени, но в моем лице крылось некое средневековое очарование, которое нужно было лишь подчеркнуть цветом платья и его старинным покроем.
Забылась я уже на рассвете и проспала всего час или около того. На следующее утро в доме, как обычно в таких случаях, все было вверх дном; все ходили усталые и злые, кроме меня самой. Я же просто летала.
Днем я отправилась пешком в Менфрею, где меня ждал Бевил — конечно, не подозревавший, что ждет именно меня. Какой будет для него удар, думала я, увидеть вместо таинственной незнакомки школьницу в сером шерстяном платье, благообразной пелерине и с растрепанными волосами, которые не держали никакие шпильки. Если б я только могла надеть то платье, все было бы иначе.
В доме царила тишина, но Бевил был здесь, и я, не желая, чтобы его предупредили о моем приходе, направилась в библиотеку.
— Ну вот и Хэрриет, — заявил он. Бевил умел себя держать и ничем не выдал своего разочарования.
— Похоже, вы кого-то ждете, — отозвалась я. — Но, к сожалению, я — всего лишь Хэрриет.
— Я рад.
Его лицо озарила улыбка, которую я знала и любила.
— Но ведь вы поджидали некую очаровательную даму и гадали, какой она окажется в современном наряде. Возможно, вы рисовали ее себе в амазонке цвета тутовых ягод, в черной шляпе с вуалью, закрывающей лицо, чтобы сохранить его мраморную бледность.
— Кто эта дева моей мечты и откуда вы о ней знаете?
— Знаю, потому что вы были с ней вчера на балу. Приготовьтесь, Бевил. Ваша дама, с которой вы танцевали прошлой ночью, вовсе не та, кого вы себе воображаете. Мне придется открыть вам правду. Прошлой ночью под маской скрывалась я… и вы меня не узнали.
— Что вы! Неужели вы думаете, что я не узнаю вас где угодно и в каком угодно наряде?
— Вы знали!
Он обнял меня за плечи и рассмеялся. А потом наклонился и поцеловал меня, как тогда в лодке.
— Так вы все время знали!
— Моя дорогая Хэрриет, почему это вы могли узнать меня, а я вас — нет? Мои умственные способности не уступают вашим.
— Но я видела, что вы приехали, и я… я узнала бы вас в любом случае.
— И я вас — тоже. Но скажите, что за игру вы затеяли прошлой ночью? Гвеннан ведь тоже там была. Вы, девушки, составили заговор. Где вы нашли платья?
— Здесь, в Менфрее.
— Я так и предполагал.
— Пообещайте, что вы никому не расскажете. Гвеннан очень рассердится.
— А я, конечно, ужасно ее боюсь…
— Ну, понимаете, мы так хотели попасть на бал, и когда нашли в сундуке эти платья…
— Две маленькие Золушки являются на бал, не позабыв исчезнуть до полуночи, и оставляют двух печальных принцев гадать, что с ними приключилось. Ну что же, Хэрриет, я должен поблагодарить вас за прекрасный вечер. Я сохраню ваш секрет, и еще я обещал показать вам кое-что, если вы придете сюда, помните? Ну что же, пойдемте.
Я последовала за Бевилом в огромный нижний зал, а оттуда по лестнице в то крыло, где мы нашли платья.
— Вы не боитесь привидений, Хэрриет? — бросил Бевил через плечо. — Этим крылом особенно не пользуются. Говорят, тут полно призраков. В доме вроде нашего просто обязаны водиться привидения. Если боитесь, дайте мне руку.
— Я не боюсь, — ответила я.
— Я всегда знал, что напугать вас не так-то просто, — заметил Бевил и с отвращением воскликнул: — Какая же тут сырость. Мы уже много лет намереваемся открыть это крыло, но до дела никогда не доходит. Слугам здесь не нравится. Они не заходят сюда даже днем.
— Именно здесь мы с Гвеннан нашли сундук, — сказала я.
— Правда? Так вы уже бывали здесь раньше! А она рассказала вам историю о привидениях? Женщина с младенцем па руках, Хэрриет, она бродит по этим темным коридорам… и мужчина, но они никогда не появляются вместе, ибо вечно ищут друг друга.
Я вздрогнула, и Бевил это заметил.
— Я напугал вас, — заключил он. — Не обращайте внимания на то, что я несу, Хэрриет. Это — сплошные глупости. Просто старая легенда.
— Здесь холодно, — объяснила я. — Я вовсе не боюсь.
Бевил обнял меня рукой за плечи и на мгновение притянул к себе; но за этим ничего не чувствовалось — обычный жест, которым успокаивают ребенка. Бевил был совсем другим, чем прошлой ночью, и у меня возникло подозрение, что тогда он все-таки не узнал меня, а сегодня я из очаровательной дамы в маске стала сама собой — знакомой, заурядной Хэрриет.
— Гвеннан рассказала мне некую историю, — торопливо проговорила я, стараясь скрыть свое разочарование. — О гувернантке, которая жила здесь в комнате, в тайне от всех, кроме какого-то лорда Менфрея.
— Сэра Бевила, если вам будет угодно. Одного из многих Бевилов в нашей семье.
— И она умерла при родах, потому что никто не знал об этом, пока не оказалось слишком поздно.
— Именно так. — Бевил открыл дверь, петли которой издали протестующий звук, уже слышанный мною раньше. — Эта часть дома скоро вообще развалится, — заметил он. — Мы, Менфреи, слишком ленивы. Не такие энергичные, как вы — Делвани. Мы пускаем все на самотек. Как по-вашему, сколько лет в этой комнате не жили?
Я отшатнулась, ибо что-то коснулось моего лица. Паутина, холодная и тонкая. Мне показалось, что сами эти стены приказывают мне: убирайся. Но Бевил ничего не почувствовал. У него не было такого богатого воображения. Нежилая комната выглядела для него просто нежилой комнатой. А привидения существовали только в легендах.
— Вот она, — сказал Бевил.
На стене висела картина — портрет женщины в платье, без сомнения том самом, которое я надевала вчера ночью. Оно было превосходно выписано: складки бархата смотрелись настолько реально, что казалось: прикоснись к ним, и ощутишь мягкую ткань. На темных волосах дамы лежала сетка из золотой нити, украшенная топазами.
— Это оно! — воскликнула я. — Значит, я надевала ее платье?
— Может быть.
Я подошла поближе к картине. Дама смотрела на меня таинственно и немного печально.
— Она выглядит не очень-то счастливой, — сказала я.
— Ну, она была замужем за Бевилом — тем самым, который влюбился в гувернантку.
— О, — отозвалась я. — Тогда понятно.
Бевил остановился чуть позади и положил руки мне на плечи.
— Что вам понятно, Хэрриет?
— Почему она кажется такой несчастной. Но платье — очаровательно. Какой замечательный художник написал его!
— Я вижу, вы просто без ума от этого платья. Где оно сейчас?
— В моем платяном шкафу в «Вороньих башнях».
— И вы не в силах расстаться с ним, так?
— Я собираюсь принести его назад и отдать Гвеннан.
— Не надо, — возразил Бевил. — Оставьте его себе. Может, в один прекрасный день вам снова захочется всех одурачить.
— Что вы!
— Это — подарок от меня, — произнес он.
— О, Бевил!
— Идемте. Здесь холодно.
Ночь бала изменила Гвеннан — так же, как и меня. Она стала еще более беспокойной и все чаще высказывала недовольство своей жизнью. Однажды, будучи в подобном настроении, она сказала мне:
— Жизнь очень несправедлива к нам.
Мы ехали по лесу верхом, задевая головами ветви деревьев, в это время года покрытые густой листвой.
Я всегда была готова слушать о Менфреях и потому спросила, что она имеет в виду.
— Деньги! Всегда и везде — деньги. Какое счастье, что папа сейчас не член парламента, потому что парламентские дела — штука очень дорогая. Мне так надоело сидеть без денег, что я уже собралась сама исправить положение.
— Каким образом?
— Выйти замуж за Хэрри, разумеется.
— Гвеннан, ты думаешь, он захочет?
— Захочет ли он! Ты что, с ума сошла! Разумеется, захочет. Он влюблен в меня по уши. Вот еще одна причина, почему я так злюсь, что мне только шестнадцать. Придется ждать по меньшей мере год.
Мы выехали на открытое место, и Гвеннан, хлестнув кнутом свою Сахарную Головку, пустила ее в галоп. Я тоже не отставала. Гвеннан хохотала, и я подумала, что в это утро в нее вселился какой-то бес.
— Я не желаю возвращаться в эту дурацкую школу! — прокричала она мне через плечо.
— До этого еще далеко. У нас в запасе неделя, даже больше.
— Я хочу сказать… вообще. Пансион для юных леди! Если и есть что-то более гадкое, чем быть шестнадцатилетней, так это быть юной леди.
— Во втором я не так уж уверена, хотя насчет первого полностью согласна.
— Хэрриет Делвани, не старайся говорить заумно, как эти ужасные… политики.
— По-твоему, я говорю заумно?
— Я слышала, если очень хотеть, чтобы что-нибудь случилось или не случилось… хотеть изо всех сил… сконцентрировавшись только на одном желании, это иногда помогает.
— Например, не возвращаться в школу? Или перескочить из шестнадцати лет в восемнадцать за один день?
— Ты ужасная зануда, Хэрриет. Если не возьмешься за себя, станешь просто змеюкой и синим чулком.
— А что тут плохого?
— Такие женщины фатально непривлекательны для мужчин.
— Подумаешь, открыла Америку. Я всегда была такой.
— Перестань, Хэрриет. Ты сама во всем виновата.
— В чем именно?
— Нынче утром я не собираюсь решать твои проблемы. У меня хватает своих. Я твердо решила не возвращаться в школу в этом году.
Я промолчала, думая о том, каково мне будет в школе без Гвеннан. Впрочем, у нее, конечно, ничего не выйдет.
Мы резвым галопом проскакали через пустошь. Гвеннан сегодня была какой-то совсем бешеной.
— Вот как сейчас! — воскликнула она. — Я свободна. Я хочу, Хэрриет, быть свободной. Свободной делать только то, что мне нравится. Не когда вырасту, но сейчас! Я уже выросла, говорю тебе. Я — уже взрослая и буду такой всегда.
Я мчалась за ней, крича, чтобы она побереглась; на пустоши валялись довольно неприятные камни, и, если Гвеннан не заботилась о себе, следовало подумать о лошади.
— Я знаю, что делаю, — огрызнулась Гвеннан.
И все-таки я вздохнула с облегчением, когда пустошь осталась позади: Гвеннан любила риск больше жизни.
Впереди показалась деревня, но на вид она была мне незнакома: очаровательная маленькая церковь с серыми башнями и просторным двором, окруженная тонущими в зелени домиками.
— Это — Гренденгарт, — бросила Гвеннан. — Мы — в шести милях от дома.
Все произошло совсем близко от деревушки. Мы свернули с дороги в лес, впереди была насыпь, которую не так трудно перескочить. Но, как я уже сказала, Гвеннаи сегодня все утро была не в себе. Я точно не знаю, что случилось: Гвеннан скакала чуть впереди меня, когда брала барьер. Я услышала ее крик, когда она перелетела через голову своей лошади. Мне показалось, что прошла целая вечность, прежде чем я оказалась по другую сторону насыпи. Я увидела, как убегает Сахарная Головка, и перевела взгляд на Гвеннан, неподвижно лежавшую на траве.
— Гвеннан! — закричала я (это было так глупо!). — Гвеннан, что случилось?
Я соскользнула с коня и опустилась рядом с ней на колени. Она была бледной и не шевелилась, но дышала. Я смотрела на нее несколько секунд; потом вскочила в седло и поскакала в деревню.
Мне повезло: выбравшись на дорогу, я увидела мальчишку на пони. Я объяснила, что случилась беда.
— Надо к доктору Треларкену! — прокричал он и ударил пони по бокам.
Я вернулась к Гвеннан и, казалось, долгие часы стояла рядом с ней на коленях, ожидая, пока подоспеет помощь. Я боялась, что она умрет. Мне вспомнились ее недавние речи о том, что она не собирается возвращаться в школу, и думала: неужели какой-нибудь жестокий ангел записал ее опрометчивые слова и наказание не заставило себя ждать.
— Если ты умрешь, Гвеннан, — прошептала я, — ты не вернешься в школу, и твое желание исполнится.
Я вздрогнула. А потом заметила, что левая нога моей подруги лежит как-то странно, и поняла, что случилось.
Потом появился доктор Треларкен в сопровождении двоих мужчин с носилками. Он осмотрел ногу, а потом велел отнести Гвеннан в свой дом в Грендепгарт. Сам он шел со мной и задавал мне вопросы.
Доктор знал, кто мы, потому что все в округе знали Менфреев и сэра Эдварда Делвани. Он показал мне свой дом, слуга взял у меня лошадь, а когда мы вошли, доктор Треларкен позвал:
— Джесс! Джесс! Где ты?
— Иду, отец, — отозвался голос, и в прихожей появилась молодая женщина. Тогда я впервые увидела Джессику Треларкен — одну из самых красивых женщин, которых когда-либо знала.
Высокая и тонкая, с темными, почти черными волосами и ясными голубыми глазами, которые казались ярче на фоне голубого платья. Тогда ей, наверное, было лет девятнадцать.
Носилки отнесли в спальню на первом этаже, и доктор занялся Гвеннан. Джесс помогала ему, а меня попросили подождать внизу. Горничная отвела меня в светлую, просторную комнату, очень мило, но банально обставленную, если не считать портрета над камином с изображением женщины, очень похожей на Джесс, но не такой потрясающе красивой. От цветов, стоявших в массивной глиняной вазе на полированном столике у окна, — златоцвет, лаванда, шиповник, — разливался тонкий аромат.
Я присела, слушая тиканье дедовских часов, размышляя о том, сколько времени пройдет до того, как я услышу, сильно ли разбилась Гвеннан, и равнодушно разглядывая собственное искаженное отражение в сияющей меди масляной лампы, помещавшейся на столике рядом с цветочной вазой.
Прошло минут двадцать, прежде чем появился доктор. Джессика была с ним.
— Полагаю, мисс Делвани не отказалась бы немного освежиться, — сказал он.
— Наверняка, — согласилась Джессика, одаряя меня своей спокойной улыбкой, которую потом мне пришлось узнать слишком хорошо.
— Что с Гвеннан? — спросила я.
— У нее сломана нога. Я пока не хочу ее трогать. Но в остальном с ней все в порядке. Я полагаю, она прыгнула на всем скаку через насыпь. Такое в этом месте уже случалось.
— Мне надо сейчас же ехать в Менфрею, — сказала я. — Сахарная Головка вернется туда. Они перепугаются.
— Мы уже послали туда человека с известием о том, что случилось, — сказала Джессика. — И я очень удивлюсь, если очень скоро кто-нибудь из них не будет здесь.
— А вот вы, юная леди, — продолжал доктор, — пережили потрясение. Джесс, позвони, чтобы принесли вина и твои белые бисквиты. Это нам всем не помешает.
Джессика подошла к колокольчику; она двигалась с грацией дикого зверя, странно гармонировавшей с мягкостью ее манер.
— А после этого, — сказал мистер Треларкен, — осмелюсь предположить, что вам удастся перемолвиться словечком с мисс Менфрей.
Так я сидела в этой напоенной ароматом цветов комнате, пила вино с Треларкенами и все время думала: приговор вынесен. Гвеннан решила не возвращаться со мной в школу — и она не вернется.


Я очень сильно скучала по Гвеннан, но моя жизнь без нее стала более размеренной. Я старалась больше, чем когда-либо, и учителя меня хвалили. У меня не было подруг, кроме Гвеннан, я не участвовала в затеях своих одноклассниц, а проводила дни за учебой. И это наконец стало приносить свои плоды.
Но, получив письмо от Гвеннан, я пришла в отчаяние оттого, что осталась без нее. Письмо было очень радостное. Гвеннан шла своим путем, как хотела.


«Моя бедная, бедная Хэрриет, только подумать, как ты выносишь этот отвратительный пансион для юных леди! Хочешь новости? Я обручилась с Хэрри. Ну, конечно, кое-кто был против. „Слишком молода! Слишком молода!“ — только и слышала я. Но знаешь ли, семья этого хотела — обе семьи, и больше всех — Хэрри… он просто с ума сходил. А раз так, какой смысл ждать?»


В этом месте я улыбнулась и подумала: «Если ты не желаешь ждать, Гвеннан, то ждать не придется никому». И читала дальше:


«Сначала я собиралась бежать. Представь себе Хэрри, который карабкается на стены Менфреи — по самой их крутой части, там, где сходятся стена и утес. Один шаг — и он летит вниз, навстречу неминуемой смерти! Но потом я подумала: нет. Я — молодая женщина (но не „юная леди“, напоминаю тебе); хватит этих выходок; мне нужно время, чтобы поразмыслить. Ну и тогда мы сговорились вот на чем: год, пока мы будем обручены, я еще проведу в школе, чтобы закончить образование, а потом в Менфрее зазвучат свадебные колокола. Мне это понравилось: быть одной из редких девушек, которые отправляются в школу уже обрученными. Я уезжаю во Францию — куда-то в центральные провинции, где говорят на самом лучшем французском, — чтобы, вернувшись, болтать как француженка. Знаешь ли — французский для женщины необходим.
Мои кости срослись превосходно — так говорит доктор Треларкен. Он с удовольствием наблюдал, как я иду на поправку, а Бевил с не меньшим удовольствием наблюдал за его дочерью Джессикой. Какая жалость, что он всегда выбирает самых неподходящих людей! Доктор Треларкен не похож на тех умных докторов, которые подбирают своих пациентов. Похоже, его единственная награда за тяжкий труд — общая любовь. Очень благородно, но, похоже, бедняжка Джесс принесет своему мужу в приданое только свою красоту.
Ну и конечно, война. Бевил обязательно должен отправиться туда и биться со злодейскими бурами ради страны и королевы. Понимаешь, куда лучше баллотироваться в парламент будучи героем, вернувшимся с войны. Кроме того, Менфреи никогда не упустят подобный случай. Он должен идти на войну, но, по-моему, сейчас он туда не слишком рвется. Это все из-за Джесс. Может быть, он женится на ней, прежде чем покинет дом. Ничто так не способствует неосмотрительным бракам, как война.
Хэрри на войну не идет. Он говорит, что нужен дома; и то же самое — его отец. Бизнес есть бизнес.
Какое длинное получилось письмо, хотя я не умею писать письма. А все потому, что у меня сердце обливается кровью при мысли о моей бедной Хэрриет, которая не обручена, не выходит замуж, не едет в школу во Францию и очень далеко от дорогой Менфреи. Она сидит у окна в классе — клянусь, так оно и есть! — и смотрит на аккуратные газоны. Она стала теперь такой хорошей девочкой, когда ее перестала сбивать с толку безнравственная Гвеннан».


Как обычно, Гвеннан нарушила мой покой. Я рисовала себе разные картины: все происходившее в Менфрее всегда виделось мне очень ярко. Я представляла, как Бевил скачет к Треларкенам и Джессика выходит из дома на крыльцо. Должно быть, она одета в то самое голубое платье, в котором я первый раз ее увидела, с этим белым кружевным воротником; она и тогда была хороша; а теперь, когда полюбила, наверное, вообще невообразимо прекрасна.
И Бевил влюблен в нее, но скоро он должен покинуть ее и отправиться в Южную Африку. Да, конечно, прежде чем уехать, он захочет жениться на ней.
Я думала о Бевиле и о той девушке, которую он привозил на остров. Между той девушкой и Джессикой, видимо, были и другие. Множество других. Но Джессика — совсем другое дело. Она — юная и чистая, как и я, — я это чувствовала и опечалилась.
До того как Гвеннан отбыла в свою французскую школу, от нее пришло еще одно письмо:


«Родные Хэрри возвращаются в „Вороньи башни“. Он знает, что я никогда не буду счастлива вдали от Менфреи, поэтому говорит, что мы поселимся в „Вороньих башнях“. Надо признаться, эта идея мне нравится. Я уже воображаю себе балы, которые буду давать в той замечательной бальной зале. Срок аренды у твоего отца подходит к концу, так что этот дом больше не будет вашей корнуолльской резиденцией — он будет моим. Ну, конечно, я приглашу тебя погостить и отведу тебе ту же комнату, которую ты занимаешь сейчас. Вот будет весело, правда? Но угадай, что сделал твой отец. Ведь ему же нужно местечко неподалеку от Ланселлы, правда? Он оказал нам большую любезность, твой строгий родитель, Хэрриет. Знаешь, что он предпринял? Никогда не догадаешься. Он присмотрел для вас дом на Безлюдном острове. Мало того, он купил у папы весь остров. Это для нас — потрясающая удача. Ты знаешь, какой обузой он был. Вечно торчал под носом, а какая с него польза — разве что прятать на нем сбежавших наследниц или устраивать тайные свидания! Какую битву мне пришлось выдержать! Я хотела первой сообщить тебе об этом. Так что скоро Безлюдный остров будет твоим. Я полагаю, это будет настоящий дворец. Папа в полном восторге. Он ходит по дому потирая руки от радости. Наконец-то и на нашей улице праздник!
Вот видишь, Хэрриет, все меняется. Я уезжаю в свою школу в конце недели. Хорошо бы ты ко мне приехала. И может быть, ты и приедешь. Это — еще один секрет. Твой отец поговаривал об этом, и мама расписала ему это местечко в красках. Так что, похоже, нам не суждено разлучаться надолго. Я надеюсь, что вскоре тебя тоже отправят приобретать безупречное французское произношение. Но только ни с кем не обручайся, ладно? Я не желаю быть всего лишь первой, я хочу быть единственной невестой в этой школе..
P.S. Бевил уже уехал. Он вступил в армию. Их пока еще не отправили в Южную Африку, а когда отправят, война тут же и закончится, неьсомневайся. Бедняжка Джесс очень грустит, но они не обручились. Родители вздохнули с облегчением. Они были в совершенном ужасе — хотя, конечно, эта история не наделала такого переполоха, как моя помолвка с Хэрри. Думаю скоро встретить тебя, Хэрриет, в нашей французской школе. »


Дух перемен чувствовался повсюду, но, приехав домой на каникулы, я столкнулась с самой грандиозной из них.
В конце весеннего семестра я, к своему разочарованию, получила от отца письмо, в котором говорилось, что, вместо того чтобы, как обычно, провести каникулы в «Вороньих башнях», я должна приехать в Лондон. Меня встретят на вокзале Паддингтон.
Я сильно огорчилась — хотя ни Гвеннан, ни Бевила в Менфрее не будет, я все равно мечтала отправиться в Корнуолл, чтобы выяснить у А'Ли — как у самого знающего в этом деле человека, — что же в действительности происходит вокруг «Вороньих башен», которые мой отец вскоре намерен был освободить, и какие усовершенствования производятся в доме на острове. Но больше всего я хотела выведать что-нибудь о Бевиле и Джессике Треларкен, поскольку ни секунды не верила, что Джессика позволит сделать себя просто очередной пассией Бевила.
Кроме того, я не понимала, с чего это отец захотел, чтобы я приехала в Лондон. Он обычно не желал меня видеть и предпочитал, чтобы я проводила свои каникулы где-нибудь подальше.
Сойдя с поезда, я сразу заметила Фанни. Она выглядела как всегда — в простом саржевом пальто, из-под которого торчало ситцевое платье; черный капор, заколотый под подбородком булавкой, не слишком-то украшал ее лицо, разве что подчеркивал его бледность и скрывал пегие волосы, затянутые сзади в немилосердно тугой узел. На лице ее читалась тревога. И я, увидев ее, тоже почувствовала волнение. Старая, небрежно одетая, — но она заменяла мать, которой я никогда не знала.
При виде меня ее лицо смягчилось.
— Мисс Хэрриет! Девочка моя! Как вы выросли!
— А ты совсем не изменилась, Фанни.
— Те деньки, когда и я росла, давно уж миновали. А у нас такие новости… вы проведете эти каникулы в Лондоне. — Она немного испуганно поглядела на меня: — Что вы собираетесь делать?
— Что-то случилось? — спросила я. Фанни мрачно кивнула.
— О, Фанни, что же?
— Ваш отец снова женился.
— На ком?
— Подождите, моя леди, сами увидите.
— Увижу ее здесь… в доме?
— О да. Ваш отец не мог дождаться, когда представит вас мачехе. Он думает, что все должны быть от нее в таком же восторге, как и он.
— Он… в восторге!
— Я же вам сказала.
— Но… он, по-моему, вообще не способен на такие чувства.
— Ну, во всяком случае, по поводу этой белобрысой дурочки он их испытывает, говорю вам.
— Фанни, я ничего подобного и представить себе не могла.
— Я так и думала. Потому и предупредила вас. Вы должны подготовиться… так мне казалось.
Фанни взяла мою сумку, и мы направились к карете.
— Фанни, когда это случилось? — спросила я, когда мы устроились на сиденье.
— Три недели назад.
— Но отец ничего об этом не говорил.
— Он ведь никогда не считал нужным посвящать вас в свои планы, разве нет, уточка моя?
— Это все произошло неожиданно… да?
— Ну, я думаю, какое-то время он за ней ухаживал. Он изменился. Одна из горничных утром слышала, как он поет. Когда она нам рассказала, мы решили, что она тронулась. Но это была правда. Любовь — удивительная штука, мисс Хэрриет.
— Вот уж действительно, если она пришла даже к моему отцу.
Фанни взяла меня за руку.
— Он изменился, — предупредила она.
— В любом случае это к лучшему, — отозвалась я. — Потому что хуже уже быть не может, верно?
Я потом и правда заметила, что отец изменился. Но, впервые увидев свою мачеху, я могла только поразиться нелепости этого союза.
Едва мы подъехали к дому, миссис Трант, выйдя нам навстречу, велела мне немедленно подняться в библиотеку, где меня ожидают мой отец и леди Делвани.
Ступив на порог этой комнаты, я ощутила, как изменилась атмосфера в доме. «Ничего, — подумала я, — уже не будет как прежде. Прежние времена ушли безвозвратно». Леди Делвани сидела у камина в кресле. Это была молодая женщина, миниатюрная, со светлыми пышными волосами, румяным круглым личиком и светло-голубыми глазами — такими большими, что она все время казалась испуганной. Возможно, она и правда испугалась — при виде меня. Она была одета в белое и розовое, и я в первый же момент подумала, что она похожа па кусок роскошного торта, вроде тех, которые наша кухарка готовила, когда отец устраивал очередной прием. В ее волосах красовалась розовая лента, по платью шла белая и розовая отделка; если добавить к этому напудренное лицо и осиную талию, то я никогда еще не встречала дамы, которой эпитет «фарфоровая куколка» подходил бы больше.
Но отнюдь не она представляла самое потрясающее зрелище в этой комнате. Его представлял мой отец. Я и подумать не могла, что когда-нибудь увижу его таким. Его глаза стали синее и сияли, как в те минуты, когда он упражнялся в остроумии со своими друзьями-политиками.
— Хэрриет, — сказал он, поднимаясь и подходя ко мне. Он взял меня за руку, а другую положил мне на плечо — выражение нежности, которой он никогда не позволял себе в отношении меня. — Я хочу познакомить тебя с твоей… мачехой.
Очаровательное создание закрыло лицо руками и пробормотало:
— О, это звучит так ужасно.
— Ничего подобного, моя любовь, — отозвался отец. — Вы с Хэрриет станете друзьями.
Дама встала и подняла на меня свои огромные голубые глаза — она была даже ниже меня ростом.
— Вы так думаете? — дрожащим голосом спросила она.
Я поняла, что она боится меня! Или притворяется, что боится.
— Разумеется, — сказала я. Никогда мне не удавалось порадовать своего отца, а теперь он нежно улыбался мне.
— Я так рада, — пискнула дама.
— Ну вот! — воскликнул отец. — Я же говорил, что бояться нечего, ведь так?
— Да, Тедди, ты говорил.
Тедди? Вот это новость. Тедди! Какая нелепость! Но больше всего меня поразило, что отцу это нравилось! Что за чудо совершила эта куколка?
— И я оказался прав.
— Тедди, дорогой, ты сам знаешь, что ты — всегда прав.
Она улыбнулась, показав ямочки на щеках, и он улыбнулся ей в ответ, глядя на нее так, словно она была чудом света. Мне казалось, что я попала в один из своих снов: они были так счастливы друг с другом, что позволили частичке своего блаженства излиться и на меня.
— Ты удивлена…Хэрриет. — Он словно застеснялся, произнося мое имя.
— Я понятия не имела… Это для меня такой сюрприз.
— Ты не предупредил ее! О, Тедди, какой же ты непослушный! Я ведь действительно мачеха. Ты представь только! Считается, что мачехи — ужасные создания.
— Но вы наверняка будете доброй мачехой, — сказала я.
Похоже, отца тронули мои слова. И я подумала: как же могло случиться, что я совсем не знала его раньше?
— Спасибо тебе…Хэрриет.
Отец всякий раз делал паузу, прежде чем произнести мое имя, словно боялся его выговорить.
— Вот уж действительно мачеха! — воскликнул он. — Ты старше Хэрриет на шесть лет.
Она слегка надулась и сказала:
— Ну, я изо всех сил постараюсь быть хорошей мачехой.
— На самом деле, — заметила я, — я уже взрослая, и мне не нужна мачеха, так что лучше вместо этого станем друзьями.
Дама в экстазе всплеснула руками, а мой отец выглядел польщенным.
— У вас будет время получше узнать друг друга, пока у Хэрриет каникулы, — сказал он.
— Это, — провозгласила Дженни, — просто чудесно.
Оказавшись в своей комнате, я закрыла дверь и осмотрелась, ожидая, что и здесь все изменилось. Но тут все осталось по-прежнему: те же стены, которые видели так много моих детских страданий; сюда я пришла, подслушав те жестокие слова тети Клариссы, и строила планы побега; здесь я частенько плакала перед сном, потому что искренне считала, что я — уродлива и никто меня не любит. Здесь же висела картина с изображением мученицы, которая всегда меня пугала, когда я была маленькой: молодая женщина, по грудь в воде, прибита к столбу; ее руки связаны вместе так, словно она молится, а глаза устремлены к небу. Зачастую эта картина становилась причиной моих ночных кошмаров, пока Фанни не объяснила мне, что женщина на картине счастлива умереть, потому что она умирает за свою веру, и что скоро, когда поднимется прилив, все будет кончено, потому что вода покроет ее с головой. Остались на месте и маленький книжный шкаф со старыми книжками, которые я в детстве так любила, и даже копилка, из которой я вытряхивала шиллинги и шестипенсовики, чтобы купить билет в Корнуолл. Это была все та же комната, где меня держали на хлебе и воде в наказание за очередной проступок и где я старательно учила задания или переписывала строчки из Шекспира в качестве епитимьи.
Та же комната — но дом стал другим. Печали моего отца, тоска, терзавшая его на протяжении многих лет, которые окутывали все здесь, словно спали — или, точнее, их сорвали и отбросили ловкие пальчики легкомысленного вида девушки, похожей на кусок торта, которая была моей мачехой.
Я принялась изучать свое отражение в зеркале на туалетном столике. Да, я изменилась. Те крупицы доброты, которые перепали мне от отца, разгладили привычную складку между бровей. Я пообещала себе, что постараюсь выглядеть более привлекательной. Гвеннан была права, когда говорила, что я сама напоминаю людям о том, что некрасива, — собственным отношением к себе и к ним.
Я радовалась счастью других. Я начала верить, что могу изменить себя, ибо увидела, как изменился отец с появлением Дженни. Это было поразительное открытие.
Проходили дни, а мое изумление только росло. Отец не то чтобы допускал меня в круг их взаимных привязанностей, но, во всяком случае, не хотел совсем закрывать его от меня. Похоже, для полного счастья ему требовалось, чтобы я приняла Дженни, а Дженни — меня. Полагаю, что прежняя Хэрриет — обиженный ребенок, которым я была, — могла бы отказать ему в том, чего он так хотел. Но с тех пор, как я танцевала на балу в платье цвета топаза, с тех пор, как Бевил ясно дал мне понять, что находит меня привлекательной, я изменилась. Сердце мое смягчилось, я уже не жаждала мести, а, наоборот, желала нравиться.
Поэтому я подружилась с Дженни.
Теперь обеды, в которых участвовали я, Уильям Листер, папа и его новая жена, проходили совсем по-другому. Беседа текла более свободно; теперь ни я, ни Уильям не боялись сказать что-нибудь не то. Дженни умело поддерживала разговор, и всякая ее фраза встречала одобрительную улыбку ее мужа.
Они частенько ходили в театр — для отца это было внове, он никогда раньше не тратил времени на подобные развлечения; но Дженни их просто обожала. Она в продолжение всего ужина могла щебетать о каком-нибудь спектакле, который она посмотрела или собирается посмотреть, и об актерах, от которых она была без ума. Папа слушал и вскоре запомнил многое из того, что она рассказывала ему о разных актерах и актрисах, поэтому ему не составляло труда поддерживать разговор.
Однажды отец объявил:
— Я хочу сказать тебе пару слов, Хэрриет. Пойдем в библиотеку.
Я последовала за ним. Он сел и, жестом повелев мне, чтобы я села тоже, посмотрел на меня с тем холодным презрением, которое так глубоко ранило меня раньше, пока в нашем доме не появилась Дженни. Так, значит, он терпел меня, только когда она была рядом. Уверенность, защищавшая меня как броня, на деле оказалась хрупкой раковиной, готовой треснуть при первом прикосновении. Я снова почувствовала себя уродиной, и это ощущение было еще горше оттого, что я не сомневалась: он сейчас сравнивает меня со своей маленькой, изящной Дженни.
— Я думал о твоем образовании, — сообщил он.
Я кивнула, и он посмотрел на меня с раздражением.
— Прояви же хоть какой-то интерес, — бросил он.
— Я… мне очень интересно, — сказала я.
— Допустим. Я решил, что пришло время забрать тебя из пансиона. Но тебе, разумеется, еще рано выходить в свет. Твоя тетя Кларисса обещала обо всем позаботиться, но пока ты никоим образом к этому не готова. Сколько тебе лет?
Он не помнил! Он помнил о том, что Дженни любит, чтобы конфетки были перевязаны розовой ленточкой, но не помнил, сколько лет его дочери. Но возможно, он только притворялся, ибо наверняка должен был помнить тот день, который стал самым трагическим в его жизни, — день, когда он получил рану, не заживавшую столько лет, пока он не встретил Дженни, которая сделала из него другого человека.
— Шестнадцать с половиной.
— Это — немного рано. Наверное, следовало бы подождать, пока тебе не исполнится хотя бы семнадцать, а потом отправить тебя на пару лет за границу. Но с другой стороны, я не вижу причины, почему бы тебе не поехать сейчас. В школе о тебе отзываются неплохо. Конечно, успехи могли быть и больше, но для тебя это вполне нормально. Родители Гвеннан Менфрей, похоже, вполне довольны школой, куда они ее отдали. Я полагаю, она вполне подойдет и для тебя. Так что в Челтнем ты не вернешься.
В душе я ликовала. Скоро мы с Гвеннан опять будем вместе! Лучшего не приходилось и желать — разве что оказаться в Менфрее.
— Эта школа находится неподалеку от Тура, — продолжал отец. Как будто я этого не знала! — Посмотрим, насколько пребывание там окажется полезно для тебя, для начала ты поедешь туда, ну, скажем, на…полгода, и если это меня удовлетворит, ты останешься там на год, возможно, на два.
— Да, папа, — сказала я.
Он кивнул, отпуская меня, и я двинулась к двери, всем своим существом ощущая, как я ужасно хромаю.
После этого случая я поняла, как нам нужна Дженни. Исчезни она, и прежние взаимоотношения между мною и отцом тут же вернутся. Это открытие меня сильно опечалило, но горечь его немного искупалась предстоящей встречей с Гвеннан.
В тот вечер отец и Дженни собирались в театр. Уильям Листер рассказал мне, как трудно было достать билеты, но он все-таки их добыл, ибо леди Делвани очень хотелось увидеть эту постановку. Теперь покупать театральные билеты входило в его обязанности.
За обедом, который из-за похода в театр подали на час раньше, Дженни выглядела еще очаровательней, нежели всегда. Она была в платье из розовато-лилового шифона на зеленом атласном чехле, и я вынуждена была признаться себе, что смотрелось это просто потрясающе; а пышные волосы, собранные в высокий пучок, придавали ей вид еще более ребячливый, чем обычно. Отец, как мне показалось, выпил больше обычного, и Дженни всячески пыталась выказать свою озабоченность по этому поводу.
— Но, Тедди, я серьезно. Если твоей бедной голове не лучше, я буду настаивать, чтобы мы никуда не ехали.
— Ничего страшного, любовь моя, совсем ничего, — убеждал ее он.
Дженни повернулась ко мне:
— Знаешь, Хэрриет, сегодня днем у него так ужасно болела голова. Я заставила его отдохнуть и смочила ему лоб своим одеколоном. Это — просто чудесное средство. Мне оно всегда помогает, когда я устану. Если тебе когда-нибудь понадобится, Хэрриет…
— Спасибо, у меня очень редко болит голова.
— Ну конечно, ты совсем юная… Но, Тедди, тебе надо быть осмотрительней. Если твоя голова не прошла совершенно — никаких спектаклей.
Отец ласково улыбнулся ей и заявил, что она своими чарами прогнала головную боль.
Я взглянула на Уильяма: мне стало интересно, что он думает обо всех этих любовных играх. Он был так же смущен, как и я.
Около полуночи я подошла к окну в своей комнате и увидела отца — в высоком цилиндре, в черном фраке — и сияющую мачеху, которые возвращались из театра. Она щебетала. Я слышала ее высокий, восторженный голосок, пока они поднимались к себе в спальню. Я еще некоторое время посидела у окна, гадая, так ли все было у них с моей матерью и радовались ли они, когда узнали, что у них родится ребенок. Я пыталась убедить себя, что отец чувствовал себя таким же счастливым при мысли о том, что станет отцом, как теперь, когда он стал мужем хорошенькой девушки.
Может быть, под влиянием Дженни сердце его смягчится и когда-нибудь он расскажет мне об этом.
Я разделась, улеглась в кровать и вскоре уснула — только для того, чтобы вскочить в испуге, услышав стук в дверь, которая отворилась в ту же секунду, как я открыла глаза.
Моя мачеха, в изысканном пеньюаре с кружевными и атласными оборками, встрепанная, бледная, с расширенными от ужаса глазами, выдохнула:
— Хэрриет… Ради бога… сюда. Твой отец… Тедди… что-то случилось. Скорей!
Отец умер на следующее утро. Никогда еще я не испытывала такого ощущения нереальности происходящего. Я могла только думать: «Теперь я уже никогда не смогу заслужить его одобрения… никогда… никогда… никогда!»
Эта странная ночь наконец кончилась. Доктор сказал нам, что у отца случился удар и есть надежда на благополучный исход, но еще до рассвета стало ясно, что надежде этой не суждено сбыться. Дженни только дрожала и бормотала: «Этого не может быть. Этого не может быть». Видимо, поэтому доктор, сообщая печальное известие, обратился не к ней, а ко мне.
— Даже если бы он выжил, — добавил он, — он бы остался инвалидом. Не думаю, что это бы его устроило.
Нам оставалось только благодарить Уильяма Листера, который с обычными своими спокойствием и рассудительностью взял на себя все дела.
Доктор дал мне и Дженни успокоительное, потому что, как он сказал, нам следовало поспать. Дженни прижалась ко мне:
— Можно мне остаться с тобой, Хэрриет? Я не в силах вернуться в нашу комнату.
В эту минуту я чувствовала к ней даже какую-то нежность.
— Ну конечно, — сказала я.
Так мы и спали вместе.
Я проснулась с ощущением, что видела кошмарный сон. Теперь все изменится. Отец, которого я видела очень редко, тем не менее оставался самым важным для меня человеком. Отныне некое бремя спало, но с ним ушла какая-то существенная часть моей жизни. Точнее выразить свои чувства я не могла.
Для Дженни все было куда проще. Она потеряла покровителя — доброго крестного, который нашел ее в хижине и отвез на бал. Но ее отчаяние, возможно наполовину вызванное беспокойством о собственной судьбе, было, я в это твердо верила, непритворным. Она правда любила своего мужа.
Тетя Кларисса, явившись немедленно, начала всячески выказывать свою неприязнь по отношению к Дженни, и я с удивлением обнаружила, что искренне желаю, чтобы та этого не заметила.
Тетя вошла в мою комнату и окинула меня критическим взглядом, который всякий раз наводил меня на мысль, не рисует ли она себе в красках мучительную картину поисков для меня мужа.
— Какая чудовищная история! — Она прикрыла дверь. — Я никогда не одобряла этой женитьбы. Вот уж не думала, что Эдвард настолько глуп. Это…создание. Она совершенно невозможна! Что им двигало?
— Любовь, — отвечала я.
— Хэрриет, ты что, пытаешься умничать? Нашла время!
— Разве это умничанье — признавать очевидное? Папа очень сильно ее любил, потому он и женился на ней и дал ей все, о чем она раньше могла только мечтать.
— Гм… и она с готовностью это все приняла.
— Ее готовность не шла ни в какое сравнение с его желанием давать.
— Что за чепуха! Я глубоко потрясена и исполнена горя, но это не помешает мне выяснить всю подноготную этой таинственной истории.
— Таинственной? Мой отец умер от удара. Так сказал доктор.
— Ну, это мы еще выясним при вскрытии.
— Вскрытие!
— Девочка моя, при неожиданной смерти всегда делают вскрытие, а твой отец скончался весьма, весьма скоропостижно.
— Тетя Кларисса, о чем вы говорите?
— Только о том, что человек в летах, очень богатый, решает жениться на юной искательнице приключений. Он так и делает и очень скоро умирает.
— Но что она от этого выигрывает?
— Мы, несомненно, это узнаем после похорон, когда будет оглашено завещание. Но вскрытие, скажу тебе, произведут раньше.
— Я точно знаю, что вы ошибаетесь…
— А ты, Хэрриет, чересчур самоуверенна, и твои манеры ужасны, как всегда. — Тетя Кларисса повернулась и собиралась уже выйти из комнаты, но в дверях остановилась. — Ни слова об этом, — предупредила она, — ни слова — ей. Если она думает, что всех нас одурачила, пусть еще немного потешит себя этой мыслью.
И тетя оставила меня наедине с моими мыслями.
«Бедняжка Дженни! — думала я. — Она потеряла возлюбленного и защитника».
Позже, спустившись вниз, я невольно услышала пересуды слуг:
— Ты же не думаешь, что она…
— Да замолчи! Хотя…не знаю. Говорю тебе, он оставил ей кругленькую сумму. Ну да, если она хотела от него избавиться… и продолжить миловаться с каким-нибудь другим парнем…
Я больше не желала терпеть подобной несправедливости. У отца случился удар, тут нет сомнений, потому, что он пытался во всем угнаться за юной Дженни, но это его вина, а не ее.
Подозрения сгущались в доме, словно туман в ноябре.
На следующий день я увидела газеты.
«Сэр Эдвард Делвани скончался от сердечного приступа. Через два месяца после своей женитьбы на хористке, мисс Дженни Джей, сэр Эдвард Делвани умер в своей лондонской резиденции. Теперь предстоят выборы в округе Ланселла, Корнуолл, кандидатом от которого сэр Эдвард был последние десять лет».
Бевил, которого все еще не отправили в Южную Африку, приехал в Лондон на похороны — как представитель семьи, по собственным его словам. Едва миссис Трант сообщила мне, что меня хочет видеть мистер Менфрей, я с готовностью сбежала вниз. Бевил увидел меня, и его лицо озарилось улыбкой. Потом он положил руки мне на плечи и сочувственно посмотрел на меня.
— Бедняжка Хэрриет, — проговорил он. — Это произошло так внезапно.
Он пристально вглядывался в мое лицо; разумеется, он знал, каковы были наши отношения с отцом.
— Я… я не знаю, что делать и думать, — сказала я ему.
— Ну, конечно. Мы все были в ужасе, когда услышали, и все просили вам передать, что любят вас и с удовольствием примут вас в Менфрее, если вы захотите.
— Очень мило с их стороны.
— Гвеннан, конечно, за границей, в своей французской школе.
— Только вчера отец говорил… что я поеду туда, к ней.
— Это — хорошая идея. Отрешиться от всего. А потом вы вернетесь и начнете все заново. Наверное, так лучше всего.
Тут открылась дверь и в библиотеку вошла Дженни. Она испугалась, увидев, что я не одна.
— О, Хэрриет… — начала она и застыла, глядя на Бевила.
— Это моя… мачеха, — представила я ее. Бевил шагнул вперед и взял ее за руку.
— Сожалею, что мы встречаемся в первый раз при таких печальных обстоятельствах.
Его глаза сияли. Я уже видела раньше этот взгляд и потому была полна смятения.
Похороны отца стали чуть ли не сенсацией. Он был известным политиком и совсем недавно попал в колонки новостей из-за своей женитьбы на девушке, годившейся ему в дочери, да притом актрисе; а теперь он скоропостижно скончался, всего через несколько недель после свадьбы.
С тех пор, ощутив аромат лилий, я вспоминаю тот день. Запах дубовых досок гроба, смешанный с благоуханием цветов, и неясные предчувствия заполнили дом. В комнатах царил полумрак, поскольку шторы повсюду были задернуты, и все старались говорить шепотом и выглядеть печальными, а когда упоминалось имя моего отца, о нем вещали в таком тоне, словно это святой.
Я помню медленный печальный кортеж и любопытные взгляды, устремленные на нас, в особенности на Дженни.
— Это — та самая… умеют же некоторые устраиваться. Статисточка в хоре — а потом: «леди Делвани»… и до сих пор «леди», и состояние, говорю тебе, а забот никаких. О да, везет же кому-то.
Бедная Дженни! Казалось, она не обращала никакого внимания на эти голоса. Я же могла ей только позавидовать. Тетя Кларисса сидела прямая и чопорная и смотрела на всех, как мне казалось, с отвращением — в своем черном капоре, расшитом бисером, из-под которого виднелись серьги с драгоценными камнями. Она чувствовала себя обманутой, поскольку вскрытие показало, что мой отец, безусловно, умер от удара.
В церкви было очень душно и жарко, хорошо хоть, что Бевил стоял между мною и Дженни, словно собирался нас защищать.
Мы стояли возле могилы под нестерпимо ярким солнцем, и я перебирала в памяти картины, связанные с отцом, тщетно пытаясь отыскать хотя бы одну радостную. Он выказывал хоть какое-то дружелюбие исключительно в присутствии Дженни; и, услышав глухие удары комьев земли о крышку гроба, я ощутила зияющую пустоту в сердце оттого, что никогда больше его не увижу. Я увидела, что Дженни плачет, и взяла ее за руку; она с благодарностью прижалась ко мне.
Вернувшись в дом, мы выпили вина и поели, после чего мистер Гревилл из конторы «Гревилл, Бейкер и Гревилл» приготовился читать завещание.
Сам воздух в библиотеке, где все это происходило, казалось, был напоен напряженным ожиданием. Мистер Гревилл сидел за столом с очками на носу и все делал печально и неторопливо, словно специально терзая встревоженных людей и оттягивая момент оглашения так долго, как только возможно.
Я очень быстро устала от юридических терминов; меня куда больше интересовало то внимание, которое Бевил выказывал молодой вдове, и я не была полностью уверена, что оно оставалось без ответа.
Насколько я поняла, отец оставил распоряжения насчет слуг, которые работали у него в момент его смерти, затем немного получил Уильям Листер, была упомянута также тетя Кларисса. Я не разобралась, как отец распорядился на мой счет, но не сомневалась, что буду обеспечена должным образом, и, судя по всему, значительную часть состояния унаследовала Дженни.
Я взглянула на нее, но, похоже, она вообще ничего не соображала, а только прилежно комкала в ладонях платок, а потом его разглаживала и тихонько плакала.
Бедная маленькая Дженни. Я отказывалась верить, что она — авантюристка.
Относительно моего будущего было предложено и отвергнуто множество вариантов, но в конце концов решили, что, как того желал мой отец, в самое ближайшее время отправить меня учиться во Францию.
Это было, вероятно, лучшее из всего, что могло случиться; и я перестала предаваться мрачным размышлениям о смерти отца и вместо этого стала думать, какие сюрпризы преподнесет мне будущее.
Бевил буквально на днях уезжал в Южную Африку.
Мы отправились с ним покататься по аллеям, а Дженни, к счастью, не умела ездить верхом. Я была этому рада: в доме рядом постоянно оказывались или моя мачеха, или тетя Кларисса, и нам никак не удавалось остаться наедине.
— Вам станет легче, когда вы окажетесь рядом с Гвеннан, — сказал Бевил. — Она страшно обрадуется. Наверное, все это было для вас большим потрясением, Хэрриет. Вы ведь всегда надеялись, что он проявит по отношению к вам отцовские чувства, правда?
— Откуда вы знаете?
— Я очень многое знаю о вас, Хэрриет. — Он рассмеялся. — Ну вот, вы испугались. Боитесь, что я открою ваши тайные темные помыслы?
— У меня нет темных помыслов.
— Надеюсь — в вашем-то возрасте. Хэрриет, возможно, я унаследую округ вашего отца.
— Я рада. Вы ведь этого хотели.
— Нет. Просто так случилось…
— И вы получите то, чего всегда хотели.
— К вашему сведению, для начала меня еще должны избрать.
— Если вас изберут, вам понадобится секретарь.
— И что с того?
— Уильям Листер — очень хороший вариант.
— Вы мне его рекомендуете?
— Всякий, кто устраивал моего отца, безусловно хороший работник.
— Я это запомню.
Бевил улыбнулся, и мы пустили своих лошадей в галоп.
Вскоре я уехала к Гвеннан во Францию.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Замок Менфрея - Холт Виктория

Разделы:
Глава 1Глава 2Глава 3Глава 4Глава 5Глава 6Глава 7Глава 8Глава 9

Ваши комментарии
к роману Замок Менфрея - Холт Виктория



неплохая история о замке его жителях и любви есть секреты которые раскрываются в романе
Замок Менфрея - Холт Викториянаталия
26.03.2012, 19.45





Обжаю этот роман. один из самых любимых
Замок Менфрея - Холт Викториягалина
11.12.2012, 10.09





Хороший роман, не пошлый, и до конца не могла догадаться кто же...? Иногда читаешь начало и уже знаешь чем закончится. Этот роман держит интригу. 10 баллов.
Замок Менфрея - Холт Викториякристи
11.12.2012, 20.18





Роман просто бомба! Необычно, а главное захватывающе. Советую прочесть всем кто устал от однообразной пошлятины! Замок Менфрея-Виктория Холт.
Замок Менфрея - Холт ВикторияПАТИНА
12.12.2012, 15.31





Романтично и необычно
Замок Менфрея - Холт ВикторияОльга
13.12.2012, 9.35





Романтично и необычно
Замок Менфрея - Холт ВикторияОльга
13.12.2012, 9.35





Романтично и необычно
Замок Менфрея - Холт ВикторияОльга
13.12.2012, 9.35





Романтично и необычно
Замок Менфрея - Холт ВикторияОльга
13.12.2012, 9.35





роман захватил внимание с первой стр.подруги просто потрясающие девчонки казалось счастья у обоих в будущем вагон - ан нет. 10 бал.
Замок Менфрея - Холт Викториянаталья
13.12.2012, 15.13





Хорошая история, читается легко.
Замок Менфрея - Холт ВикторияМаша
15.12.2012, 9.12





Вполне готический роман,да еще изложен в стиле Дж.Остин. Конечно же, читается интересно и напряженно. Кому нравятся подобные сочетания - будет очень доволен книгой, как и я.
Замок Менфрея - Холт ВикторияЕлена.Арк
23.12.2012, 20.13





Я конечно люблю готические романы,но этот оставил какой-то неприятный осадок.На протяжении всего произведения пыталась проникнуться к гл.героине хотя бы симпатией за её незаурядный ум, но уж слишком часто автор говорил нам о том, что мало того, что ГГ не красавица, да ещё ничего не делала, чтоб как-то улучшить себя.Шикарные волосы,а на голове простой узел.Это что- верх совершенства?Одно достойное платье на всю книгу, в котором она сносно выглядела.С любовью тоже напряг какой-то.Любовь только со стороны героини.В любовь героя я вообще не поверила,может он её спас только из-за своего политического будущего? Заурядная история.7/10
Замок Менфрея - Холт ВикторияЖанна
28.01.2013, 19.03





хороший роман
Замок Менфрея - Холт Викторияа
17.04.2014, 17.19





Читала роман много лет назад, как и остальные пять 7 романов Виктории Хольт. Этот один из любимых! Очень понравился, прочитала на одном дыхании. Есть ещё про французский замок с графом и реставраторшей из Англии, сейчас уже не помню названия - тоже классный. Всех героев, сцены и даже выражения некоторые помню, а вот названия романов забываются, даже незнаю почему?)10/10
Замок Менфрея - Холт ВикторияЯсмина
26.08.2014, 17.37





Читала роман много лет назад, как и остальные пять 7 романов Виктории Хольт. Этот один из любимых! Очень понравился, прочитала на одном дыхании. Есть ещё про французский замок с графом и реставраторшей из Англии, сейчас уже не помню названия - тоже классный. Всех героев, сцены и даже выражения некоторые помню, а вот названия романов забываются, даже незнаю почему?)10/10
Замок Менфрея - Холт ВикторияЯсмина
26.08.2014, 17.37








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100