Читать онлайн Власть без славы, автора - Холт Виктория, Раздел - КОРОЛЕВА – НАКОНЕЦ! в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Власть без славы - Холт Виктория бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 5.9 (Голосов: 10)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Власть без славы - Холт Виктория - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Власть без славы - Холт Виктория - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Холт Виктория

Власть без славы

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

КОРОЛЕВА – НАКОНЕЦ!

У Сомерсета опять начались неприятности. Мне было жаль его, потому что по-своему он был добр ко мне. Я думаю, это ему я обязана тем, что никто не запрещает мне слушать Мессу.
Казалось, он завоевывает себе поддержку в стране, в то время как Уорик утрачивает популярность. Сомерсет намеревался сместить его, но Уорик был коварен и все более обуреваем жаждой власти. Он совсем возвысился и стал теперь герцогом Нортумберлендским.
Вскоре он заявил, что раскрыл заговор, устроенный Сомерсетом с целью убить его, Нортумберленда, и захватить власть. Сомерсет был арестован и отправлен в Тауэр по обвинению в покушении на завладение троном для своих наследников.
Имелись доказательства, что он собирался сместить Нортумберленда, но это само по себе еще не было преступлением. Однако Нортумберленд твердо решил уничтожить своего врага, и, поскольку он был самым могущественным человеком в стране, Сомерсета признали виновным и приговорили к смертной казни.
Он принял смерть с достоинством и был похоронен в часовне св. Петра между Анной Болейн и Катариной Хоувард.
Беспринципный Нортумберленд и мой брат, все более тяготевший к Реформации, вызывали у меня очень тревожные чувства.
К моему величайшему огорчению, пришло письмо из Тайного Совета и еще одно от короля. Прочитав их, я очень расстроилась, хотя после того, как им стало известно о моих замыслах, я постоянно ожидала с их стороны каких-нибудь решительных действий.
Если до сих пор мне разрешалось следовать своим религиозным убеждениям, теперь, видимо, все должно было измениться.
Брат требовал, чтобы я следовала новой религии, признанной официальной. А я-то воображала, что мне позволено то, что запрещено другим. Разве это не возмутительно, писал он, что такая высокая особа, как я, не подчиняется ему? Я поняла, что это значило. Отказываясь повиноваться установленным законам, я проявляла неповиновение по отношению к нему. Неестественно, продолжал он, что его собственная сестра ведет себя подобным образом. Мне напоминали, что в дальнейшем такое неповиновение недопустимо и повлечет за собой наказание, которому подвергаются все еретики.
Что он этим хотел сказать? Что меня сожгут на костре? Повесят, колесуют и четвертуют? Или, поскольку я была особой королевской крови, он бы удовольствовался моей головой?
Он заканчивал тем, что не желал высказываться далее, иначе ему пришлось бы выразиться еще категоричнее. Единственное, что он имел мне сказать, это то, что он не потерпит нарушения законов и тем, кто решится на это, следует остерегаться.
Это была откровенная угроза, и мне было грустно сознавать, что мой некогда кроткий брат стал орудием в руках правивших нами людей, так как королем был фактически Нортумберленд, а Эдуард им только значился.
Я просто не могла поверить, что, окажись я лицом к лицу с братом, он бы стал говорить со мной в таком тоне; у меня не было сомнений, что письмо ему продиктовал Нортумберленд.
В одном я была тверда: я не откажусь от Мессы. Я должна оставаться твердой. В любой момент моя миссия могла стать мне ясна. Я была уверена, что по всей стране люди ждали меня… надеялись на меня… и я не должна предать их.
Я решила посетить брата и убедиться, будет ли он так же суров со мной лицом к лицу.
Я приехала в Лондон в холодный мартовский день. Это был рискованный поступок, но ситуация того требовала. Я взяла с собой небольшую свиту, чтобы сделать свой въезд более парадным. Прием, оказанный мне по дороге, изумил меня. Люди выбегали из домов с возгласами: «Да здравствует принцесса Мария!»
Многие присоединялись к моему кортежу, и я с огромной радостью заметила, что у некоторых в руках были четки. Этим они провозглашали свою приверженность католической вере. Они хотели, чтобы я видела, что их вера – это и моя вера.
Это согревало мне сердце. Я опасалась встречи с братом, но эти добрые люди придали мне мужества. Эта поездка показала мне, что у меня даже больше сторонников, чем я смела надеяться. Я не верила тогда, что и вправду множество людей по всей стране ждали меня, молясь о приближении того часа, когда я сотру с лица земли еретиков. Значит, я была права, отказавшись от побега. Мое место – среди этих людей, полагавшихся на меня.
Я тронулась в путь со свитой из пятидесяти человек, но, когда мы подъехали к городским воротам, со мной было уже до четырехсот человек, и улицы были настолько заполнены толпой, что трудно было по ним пробраться. Что скажет мой брат о таком приеме, подумала я. Впрочем, он скажет то, что ему велит Нортумберленд.
К этому моменту я осмелела. Я должна была встретиться с членами Совета, но меня поразил вид Эдуарда. Он сильно ослабел по сравнению с тем, каким я его видела в последний раз, и его мучил кашель. Мне стало очень жаль его, и ко мне вернулось то чувство любви, которое я испытывала к нему, когда он был ребенком. Он выглядел таким болезненным – почти что хрупким, – слишком юным для свалившейся на него тяжкой ноши. Было трогательно видеть, как он пытается принять вид, достойный короля, и кидает на меня суровые взоры.
Он сказал мне, что, бросая вызов Совету, я нарушала волю нашего отца.
– Ваше Величество, – ответила я, – императорскому послу Франсуа ван дер Дельфту было дано обещание, что меня не станут принуждать отказаться от Мессы.
Брат отвечал мне, что он не давал никаких обещаний ван дер Дельфту, и несколько наивно добавил, что он, вообще, только год как принимает участие в государственных делах.
Я быстро заметила, что, раз он не издавал указов о новой религии, мое неподчинение им не означает неповиновение ему лично.
Он выглядел озадаченным, и я тут же спросила его, как он мог ожидать, что я откажусь от того, в чем была воспитана с раннего детства.
– Нортумберленд сказал мне, что в завещании нашего отца говорится, что вы должны повиноваться Совету.
– Только когда речь зайдет о моем замужестве, – возразила я. – Король, наш отец, завещал служить Мессы о спасении своей души каждый день, а это не было исполнено, так что это вы, Ваше Величество, и ваши приближенные не исполняете желания короля.
В таком духе разговор продолжался два часа и ни к чему не привел, потому что я решилась не уступать; мои встречи с народом по дороге в Лондон и с жителями столицы ясно показали, что, причини они мне какой-то вред, народ поднимет протест.
Я сказала Эдуарду, что пекусь только о своей душе, которая принадлежит Богу. А что до моего тела, они вольны делать с ним все, что хотят. Они могут лишить меня жизни, но душа моя принадлежит Богу, и так будет всегда.
Я видела раздражение в людях, надеявшихся сломить мой дух. Но теперь я действительно не боялась смерти. Умерли же другие за свою веру. Я подумала о мужественной Анне Эскью, замученной и сожженной на костре. Я вспомнила о монахах, принявших самую мученическую и унизительную смерть. Они приняли страшные муки, но зато теперь они на небесах, окруженные божественным ореолом – святые, умершие за свою веру.
Нет, я больше не боялась, а бесстрашие смущает врагов, таящих страх в сердце своем.
Я продолжала, глядя на Эдуарда:
– Не верьте тем, кто дурно говорит обо мне. Я всегда была и останусь покорной и любящей сестрой Вашего Величества.
Я задержалась при дворе, желая узнать, какое впечатление произведет эта встреча. Я не сомневалась в том, что она озадачила Нортумберленда и взволновала моего брата.
Через несколько дней меня посетил Шейф. Он сказал мне, что отправил отчет об этой встрече своему повелителю и теперь дожидается ответа. Он рассказал императору, как меня принял народ и как твердо я стояла за свою веру.
– Это должно было привести их к убеждению, что я останусь непоколебима, – сказала я. – Я останусь верна моей вере, каковы бы ни были последствия.
Шейф одобрительно кивнул.
– Для вас было бы катастрофой, если бы вы ей изменили, – сказал он. – Это произвело бы на людей тяжелое впечатление. Сейчас многие из них носят четки, и я уверен… они ждут, ждут своего часа. В глубине души они истинные католики и жаждут быть приведенными к истинной вере. Той, кого они считают своей руководительницей, не подобает сейчас проявлять слабость.
– Моей слабости никто не увидит, – уверила его я. – Я сознаю, в чем мой долг.
Как это уже было накануне моего побега, когда что-то подсказало мне, что я должна остаться, так и теперь я знала, что мне делать.
Неделю спустя снова явился Шейф. Он получил известие от императора, который обратился к Совету с письмом. В нем он угрожал Англии войной, если мне запретят исповедовать мою веру.
Я ликовала. Я была уверена, что нахожусь на правильном пути.
* * *
Наступило Рождество 1552 года. Меня не было при дворе, но несколько дней спустя после праздника я решила навестить брата, чтобы поздравить его. Мне было жаль его во время нашей встречи в Совете, потому что я знала, что он действовал по наущению Нортумберленда, и обращенные ко мне суровые слова причинили ему столько же боли, сколько и мне.
В любом случае, целью той встречи было вынудить меня изменить моей вере, но это им не удалось. Шейф говорил, что это угроза императора оказала воздействие, и это в известной степени было справедливо. Однако я была уверена, что главную роль сыграло отношение ко мне народа. Нортумберленд не забыл, что по завещанию моего отца я была наследницей престола.
И не было сомнений в том, что он пойдет на все, лишь бы помешать мне взойти на трон. Он был готов уничтожить меня, так как знал: первое, что я сделаю, придя к власти, будет возвращение страны в лоно римско-католической церкви.
Я молилась о ниспослании мне указаний. Я должна быть осторожна: Нортумберленд – самый могущественный человек в стране.
Когда я прибыла ко двору, то узнала, что мой брат так болен, что никого не принимает. Это не было предлогом избежать встречи со мной.
Он простудился, а простуда, в придачу к другим его недомоганиям, могла быть очень опасна.
При дворе меня приветствовали с некоторым уважением. Я видела по глазам, что многие размышляют. Король болен. Более того, он всегда был слаб здоровьем. Что, если он не поправится, а тогда…
Елизавета вела себя очень сдержанно. Я догадывалась, что, по ее мнению, некоторые влиятельные люди никогда не признают меня королевой. Они выберут ее, думала она. Она была хитра, умна, но не могла скрыть честолюбивого блеска в своих глазах.
Здоровье короля не улучшалось. Всю зиму он почти не вставал с постели. Я слышала ужасающие известия о его болезнях и боялась, что некоторые из них соответствуют истине. Он кашлял кровью, тело его было покрыто язвами, подобными тем, от которых страдал покойный король… Да, Эдуард был при смерти. Его никто не видел, кроме министров. Парламент собрался в Уайтхолле, так как король не мог прибыть в Вестминстер. Это не может продлиться долго, говорили по всей стране, а тогда… что?
Леди Джейн Грей посетила меня в Ньюхолле. Ей было тогда лет пятнадцать-шестнадцать. Она обладала некоторым неброским обаянием, была умна и отличалась твердостью взглядов. Она была очень опечалена болезнью Эдуарда, она много говорила о нем. Они всегда были добрыми друзьями, и, по ее словам, счастливейшие часы своей жизни она провела с ним.
– Неужели правда, что он умирает? – спросила она.
Я пожимала плечами. Случается такое, что больные всех удивляют. Они оказываются здоровее, чем о них думали…
– Мы так много времени провели вместе…
– Я знаю. Он любил вас как сестру.
Она печально кивнула.
Мне было жаль ее. У нее было невеселое детство. Родители обращались с ней с крайней суровостью, как я слышала. Я помню, как миссис Пенн с негодованием говорила, что у девочки на теле следы наказаний. У нее был хрупкий вид, но мне казалось, что воля у нее твердая.
Во время этого короткого посещения она рассказала мне, что родители собираются выдать ее замуж за лорда Гилфорда Дадли.
– Сына Нортумберленда?
Она кивнула:
– Он – четвертый сын герцога. Это может быть только он. Остальные уже женаты.
Я ужаснулась. Было ясно, что Нортумберленд желал иметь Джейн своей невесткой, потому что она была особой королевской крови по матери, дочери Марии Тюдор и Чарльза Брэндона.
Джейн этот план пугал. Она еще не хотела выходить замуж и очень боялась своего будущего свекра. Быть может, ей стоит попросить моего брата заступиться за нее, подумала я. Правда, он находится под влиянием Нортумберленда, но с другой стороны, он очень любит Джейн.
Я пыталась утешить ее, рассказав ей о неоднократно устраиваемых для меня браках, ни один из которых так и не состоялся.
Она слабо улыбнулась:
– Мне кажется, герцог Нортумберленд очень решительно настроен.
Я преисполнилась сочувствия к бедной девочке, однако у меня его поубавилось, когда леди Уортон, одна из моих фрейлин, рассказала мне о том, что случилось в часовне.
– Мы были там вместе с леди Джейн, – сообщила она, – службы в тот момент не было. Проходя мимо Святых Даров, я сделала реверанс, как мы обычно это делаем.
– И что же? – спросила я. – А леди Джейн? Что она сделала?
– Она сказала мне: «Что это вы приседаете, разве леди Мария здесь? Я ее не видела». Я изумилась и сказала: «Я приседаю перед моим Создателем». О, миледи, я не решаюсь продолжать…
– Пожалуйста, продолжайте, – попросила я.
– Она ответила с невинным видом: «Но разве не булочник сотворил Его?» Миледи, она говорила так о хлебе и вине…
– Я знаю, что она имела в виду. Но ее так воспитали, леди Уортон. Быть может, нам не следует осуждать ее.
– Но какое кощунство, миледи! И в освященном месте…
– Она воспитывалась с моим братом, – сказала я. – Они хотят, чтобы так было по всей стране.
Леди Уортон серьезно посмотрела на меня:
– Надеюсь, так будет не всегда.
– Тише, – остановила я, – вы не должны говорить такие вещи… Даже здесь… Даже мне.
Мы обе замолчали, но я видела, что она задает себе тот же вопрос, что и я.
Что будет дальше? Мы не могли этого знать. Но что-то должно было случиться.
* * *
И вот до меня дошли известия о предстоящем замужестве леди Джейн. Мне было искренне жаль ее. Она была еще почти ребенок. Она не хотела замуж и боялась своего будущего свекра, как и своих родителей. В ее характере была некоторая твердость. Возможно, она черпала ее из своей религии, потому что после той выходки в часовне я постаралась разузнать о ее убеждениях и выяснила, что она была в них очень тверда. В этом она походила на моего брата; и хотя она и была заблудшей овцой, вера помогала ей выносить все тяготы жизни.
Сьюзан рассказала мне, как леди Джейн сопротивлялась, как ее били, морили голодом и запирали, пока не испугались за ее здоровье, поскольку мертвая она была им не нужна.
И все же в мае состоялось бракосочетание, и в то же самое время ее сестру Катарину, которая была еще моложе, выдали за лорда Герберта, сына графа Пемброка, а дочь Нортумберленда, тоже Катарину, – за лорда Гастингса, сына графа Хантингтона.
Все эти брачные союзы имели определенную цель. Они должны были сблизить самые могущественные в стране семейства с одинаковыми устремлениями. Эдуарду грозила скорая смерть, и они замышляли решительные действия. Я догадывалась, что это означало для меня катастрофу, и могла придумать только один выход, который принес бы им желаемое, – это была моя смерть.
Я должна быть особенно осторожна. Если я желаю достичь своей цели, все зависит от того, как я буду действовать теперь.
Я сожалела, что так и не смогла увидеться с братом. Я знала, что слухи о его болезни не были преувеличением, он действительно был очень болен. Я так любила его, когда он был маленьким, и потом, пока между нами не возникла эта непреодолимая стена. Мне так хотелось объяснить ему, что я не могла отказаться от своей веры, так же как и он не мог отказаться от своей. Мне казалось, что он бы понял меня. У него был логический склад ума, и он был высокообразован; правда, когда дело касается религии, люди становятся косными. Очевидно, я и сама такая. Человек просто убежден, что он прав. Это смесь чего-то сверхъестественного и… это трудно объяснить. Несомненно, Эдуард верит в божественное предначертание, так же как и я.
Но, по крайней мере, мы могли бы поговорить!
Он хотел быть хорошим королем. Он заботился о неимущих и терпящих бедствия. Он решил превратить свой дворец в Брайдуалле в приют для бедняков, не имеющих средств к существованию. Он подумал о бедных детях, которые, будучи не лишены способностей, не могли получить образования, так как их родители были слишком бедны. Монастыри закрылись, и францисканский монастырь пустовал. Почему бы не использовать его как школу для детей бедняков? Его назвали Христовым приютом. Я слышала, что брату такие его поступки доставляли большое удовольствие. Он позаботился и о болящих: основал больницу св. Фомы, где бедняков лечили бесплатно. Он был уверен, что население Лондона охотно поможет ему содержать эти благотворительные учреждения.
Он заботился о народе. Он был добр в душе – но, увы, так болен, так утомлен жизнью. И он был в руках честолюбцев.
Я была в отчаянии. Я была уверена, что слухи о его ухудшающемся положении справедливы, и для меня это имело важнейшее значение.
Если бы только Чапуи был рядом, чтобы дать мне совет, или пусть даже Франсуа ван дер Дельфт! Шейф, надо отдать ему должное, старался изо всех сил, но он плохо знал английский и потому не всегда понимал происходящее.
Антуан де Ноайль, французский посол, был человек умный и проницательный. На мой взгляд, он был скорее шпион, чем посол, а поскольку я никогда не была уверена, на чьей стороне окажутся французы, я ему не доверяла и чувствовала себя совсем одинокой.
Нортумберленд, правда, теперь проявлял ко мне дружелюбие. Он, например, сообщал мне подробности о болезни короля – не то чтобы я им верила, но он старался показать, что он мне друг. Означало ли это, что он считал меня своей будущей монархиней? Если бы я ею стала, он должен был понимать, что у меня никогда не будет к нему доверия. Когда он писал мне, он употреблял мой полный титул, которого я была лишена с тех пор, как отец оставил мою мать: принцесса английская. Но было ли это искренне?
Сьюзан услышала тревожный слух о том, что лорд Главный судья Монтегю разошелся во мнениях с Нортумберлендом по одному деликатному вопросу.
– Это чудовищно, – сказала Сьюзан, – и я не верю, что это правда.
Она колебалась, боясь, что для меня это станет сильным ударом. Но, наконец, она решилась.
– Король решил оставить корону не своим сестрам, являющимся отпрысками сомнительных браков… а наследникам леди Марии Тюдор, сестры его отца.
Я не поверила своим ушам.
– Это невозможно! – воскликнула я.
– Корона достанется леди Джейн Дадли, – объявила она, глядя на меня в упор. – Я, кажется, понимаю. Это дело рук Нортумберленда. Он сделает Джейн королевой и Гилфорда Дадли королем. А это значит, что всеми нами станет править Нортумберленд. Правда, Монтегю сказал, что это нарушит права наследования… а это – измена. Но Нортумберленд ответил, что так желал покойный король.
– Это неправда, – сказала я. – После него корона перешла к Эдуарду, а Эдуард его сын и законный наследник. После него трон наследую я, а после меня Елизавета. Такова была воля моего отца.
– Так и сказал Монтегю.
– Тогда…
– Монгегю запугали. Он бедный больной старик, а такие не хотят быть замешанными в интриги. Они не хотят провести остаток своих дней в Тауэре. Они хотят покоя, а его можно купить только покорностью.
– Никогда!
– И я так думаю. Народ этого не потерпит!
– И что тогда?
– Миледи, решать придется не вам… но народу, когда придет время.
– До этого он постарается меня уничтожить.
– Я думаю, нам нужно уехать сейчас подальше от Лондона.
– Но они провозгласят Джейн королевой!
– Народ ее не примет.
– Она стоит за протестантов.
– Многие хотят вернуться к старым обычаям. Все будет зависеть от этого.
– Нортумберленд будет стоять на своем. Он зашел слишком далеко, чтобы отступать. Может случиться, что его погубит честолюбие.
– Постараемся, чтобы это случилось раньше, чем он погубит вас.
Мне было очень печально, что моего брата вынудили настолько отступить от своего долга, чтобы провозгласить Джейн наследницей престола. Она была почти еще ребенком, но он знал, что она будет стоять за веру, которой он фанатично придерживался. И он был целиком под влиянием Нортумберленда.
Бедный мой братец! Я не должна осуждать его. Он походил на слабого старика, никогда не знавшего молодости. Иногда мне казалось, что лучше родиться смиренным бедняком, чем под сенью короны.
* * *
Я находилась в Хандсоне, ожидая известий. До меня доходили слухи, носившиеся по лондонским улицам, что людей пригвождали к позорному столбу за слова о смерти короля.
Если он не умер, то был близок к смерти.
С большой радостью я узнала, что император посылает в Англию нового посла. Это был Симон Ренар, в чьи дипломатические способности король очень верил. Я не сомневалась в том, что добрый и честный Шейф был бы не в состоянии справиться с грядущими событиями. Императору нужен был кто-то, кто бы не уступал Антуану де Ноайлю, недавно прибывшему в Лондон французскому послу.
Наконец пришло сообщение от Нортумберленда: он считал, что мне было бы благоразумнее находиться при дворе. Такой же вызов получила моя сестра Елизавета. Интересно, что она станет делать? Она не была в такой опасности, как я, но в то же время ее положение было ненадежным.
Я покинула Хандсон в сопровождении небольшой свиты, но в Ходдесдоне задержалась, не зная, как поступить.
Если мой брат умер, я должна быть при дворе. Но с другой стороны, там будет и Нортумберленд, и я окажусь в опасности.
Пока я размышляла, ко мне пришла Сьюзан и сообщила о прибытии гонца; он явно проделал большой путь и был очень утомлен, но сказал, что должен видеть меня безотлагательно.
Я послала за ним и узнала в нем золотых дел мастера из Лондона, который раз-другой выполнял для меня некоторые поделки.
Он преклонил передо мной колени.
– Миледи, – сказал он, – король умер, хотя об этом еще не объявляли. Я поспешил сюда сообщить вам об этом.
– Вас кто-нибудь послал?
– Сэр Николас Трокмортон, миледи. Он поручил мне сказать вам, что, хотя король умер, это будут держать в тайне еще несколько дней… и вам нежелательно появляться при дворе.
Сэр Николас Трокмортон. Я его знала. Это был твердый сторонник Реформации и близкий друг моего брата; я вспомнила, что он присутствовал при казни Анны Эскью, чтобы оказать ей поддержку.
Почему же он послал этого человека предупредить меня? Он не желал бы, чтобы меня провозгласили королевой, потому что знал, что, придя к власти, я верну страну римской католической церкви.
Если бы это был один из моих старых друзей, католик вроде Гардинера! Гардинеру я бы поверила. Это было в его интересах – увидеть меня на троне. Но Гардинер заключен в Тауэр. Трокмортон… почему он предупреждал меня? Может, он знал, что Нортумберленд собирается убить меня? Ведь есть же люди, даже иной веры, которые никогда не станут пособниками убийц.
Я поблагодарила гонца и приказала угостить его.
Каковы бы ни были побуждения Трокмортона, я сознавала, что не должна попасться в ловушку Нортумберленда. Я дала знать Шейфу и Симону Ренару, что переезжаю в Кеннингхолл в Норфолке, потому что у меня при дворе возникла опасная болезнь. Они должны понять, что это дипломатический предлог.
Вполне вероятно, что король еще не умер и все это не более как подстроенная мне ловушка; но будь это так, послали бы они ко мне человека, которого я знала как приверженца Реформации? Все это было покрыто тайной, но какой-то внутренний голос говорил мне, что мой брат действительно мертв.
Я тронулась в путь с небольшим эскортом, выбирая пустынные дороги, чтобы не встретить кого-нибудь из Лондона, поскольку догадывалась, с каким приказом кто-то мог бы выехать ко мне, если Нортумберленд поставил себе целью уничтожить меня. Я старалась держаться ближе к побережью, откуда в случае необходимости могла бы отплыть в Нидерланды.
Очень скоро я убедилась, что поступила правильно. Сразу же после моего отъезда из Хандсона туда прибыл один из сыновей Нортумберленда с отрядом из трехсот всадников, чтобы доставить меня в Лондон. Таким образом, я оказалась бы в плену, и конец был бы неизбежен.
Из Кеннингхолла я написала Совету. Я напомнила им, что по завещанию отца я была преемницей моего ныне покойного брата Эдуарда, и, следовательно, теперь я была королевой. Я знаю обо всех интригах против меня, но, если они незамедлительно провозгласят меня королевой, я дарую им амнистию и не стану мстить за то зло, которое они причинили мне в прошлом.
У них не было уважения ко мне. Для них я была просто женщина, да еще и не отличавшаяся хорошим здоровьем. Они полагали, что у меня не было никого, кто бы мне помог, кроме двоюродного брата в другой стране, слишком погруженного в свои собственные дела, чтобы прийти мне на помощь.
Они провозгласили королевой Джейн и написали мне, что я – незаконнорожденная, каковой и называюсь в завещании отца, на которое ссылаюсь, и если я благоразумна, то приму новую власть и займу подобающее мне положение.
– Никогда! – сказала я Сьюзан. – Теперь мне ясен мой путь. Я буду бороться за свои права и умру ради этого, если потребуется.
– Но мы не должны оставаться здесь.
– Разумеется, нет, – согласилась я. – Мы здесь и не останемся. Я намерена отправиться во Фрэмлингэм.
3амок Фрэмлингэм представлял собой укрепленную крепость. Он принадлежал Говардам, и когда герцога Норфолкского отправили в Тауэр – где он все еще находился, поскольку мой отец умер, не успев подписать смертный приговор, – его имущество было конфисковано, а вместе с ним и этот замок, который брат подарил мне.
Положение замка было очень выгодно, и он находился недалеко от побережья, что было еще одним важным его достоинством, так как у меня могла возникнуть необходимость спасаться бегством. Вблизи его стен пролегали внутренний и наружный рвы, тогда как с западной стороны его защищало большое озеро. Стены замка были толстые и казались неприступными. Это была грозная крепость, и я была счастлива ею обладать.
По пути ко мне присоединялись толпы народа. Они слышали о смерти короля и не могли поверить, что королевой стала Джейн Грей. Они никогда и не слыхали о ней, тогда как принцессу Марию они знали с детства, и у многих из них вызвало негодование обращение, которому подверглась ее мать, отвергнутая своим мужем. Меня хорошо знали повсюду в стране, и, где бы я ни появлялась, народное сочувствие было на моей стороне.
Но никогда еще меня так не приветствовали, как теперь. Они толпились вокруг меня с возгласами: «Да здравствует королева Мария!»
Когда я подъехала к замку, за мной следовало уже несколько тысяч человек. Мне было отрадно видеть, как они расположились лагерем у стен замка.
Над замком развевался мой флаг, и настроение у меня поднялось, в особенности когда мне сказали, что под стенами замка находится тринадцать тысяч человек, готовых защищать меня от самозваной королевы и человека, способствовавшего ее возвышению. И все-таки я чувствовала, что слишком радоваться пока еще рано. Единственным оружием этих людей была их преданность, что само по себе замечательно, но не поможет им одолеть регулярную армию.
Нортумберленд называл меня мятежницей и угрожал мне. Если он захватит меня, то назовет предательницей, а потом отправит в Тауэр и на эшафот, где моя кровь смешается с кровью других жертв.
В своем радостном возбуждении я не упускала из виду эту возможность. События развивались стремительно. Ближайшие несколько дней решат все, думала я. Нортумберленд собирался выступить в поход. Он намеревался собственноручно захватить меня. Глядя на своих верных сторонников, я размышляла, правильно ли я поступила. Я не бежала, когда меня к этому побуждали; если теперь я потерплю неудачу, это будет Господня воля. Я же сделала все, что в моих силах.
И я подчинилась воле Божьей. Я знала, что моим сторонникам не одолеть силы Нортумберленда. Я вспомнила Давида и Голиафа и Даниила в пещере со львами. Людям случалось побеждать и при более неблагоприятных условиях с Божьей помощью.
Я молила Бога о помощи. Я должна одержать победу! Если этого не произойдет, значит, я жила и страдала напрасно. Все это было бы лишено смысла. Но если мне удастся совершить это чудо, если я преуспею в том, чего ожидают от меня все католики, это оправдает все, испытанное мной.
И это действительно было чудо, после чего я поверила, что со мной Бог и я осуществлю предназначенное мне судьбой.
Господь послал мне верных сторонников, и одним из самых надежных среди них был сэр Генри Джернингэм, первым явившийся ко мне в Кеннингхолл со своими арендаторами, готовыми, как он заверил меня, сражаться за меня до конца.
Он последовал за мной во Фрэмлингэм, но там не задержался. Он отправился в Ярмут охранять побережье и по дороге поднимать за меня народ.
Нортумберленд принял меры, чтобы помешать мне покинуть Англию, и отправил в Ярмут конвой из шести судов, чтобы перехватить меня в случае попытки к бегству. Вдоль побережья поднялся ураганный ветер, и суда стояли на якоре в гавани. Когда сэр Генри прибыл в Ярмут, капитаны были на берегу; сэру Генри пришло на ум, что если все они и являются сторонниками Нортумберленда, то члены команд их судов могут быть настроены по-другому. Он решил узнать об их настроениях и с некоторыми из своих людей подплыл на шлюпке к судам и поговорил с моряками.
Он рассказывал мне впоследствии, что он им сказал. «Король умер. Его законная наследница – принцесса Мария, но Нортумберленд намерен посадить на трон леди Джейн Грей».
Они никогда не слышали о Джейн Грей, но все они знали, кто такая я. Я была дочерью короля и наследницей трона после моего брата. Значит, я была законная королева. Согласны они с этим? Все до одного были согласны.
– Тогда, – спросил сэр Генри, – будете ли вы сражаться за королеву Марию?
– Да, – ответили моряки.
– Но ваши капитаны – орудия в руках Нортумберленда, они прикажут вам стоять за Джейн Грей.
– Никогда! – закричали матросы. – Мы за Марию, нашу законную королеву!
– Тогда ступайте на берег и присоединяйтесь к сторонникам королевы, – приказал сэр Генри.
Так они и поступили. Сэр Генри предстал перед капитанами с этим известием. Они могли присоединиться к нам или стать его пленниками. Они выбрали первое.
Таким ловким ходом сэр Генри не только привлек мне на помощь моряков, но и заполучил все военное снаряжение, находившееся на судах.
Он вернулся во Фрэмлингэм, полный энтузиазма.
– Это – предзнаменование, – заключил он. – Бог с нами.
– Нам придется сражаться, – сказала я. – Сможем лы мы?
– Сможем, Ваше Величество, – отвечал он.
– Нортумберленд ведет с собой армию.
– У многих в армии не поднимется рука на королеву.
– Поднимется, потому что сила на его стороне.
– Силы и у нас хватит, Ваше Величество. Наши сердца тверды, и Господня воля одолеет всех. Когда они увидят вас, у них прибавится преданности. Вы должны объехать войска. Я думаю, вы будете ими довольны.
Я так и сделала и была поражена, сколько людей объединились в мою защиту.
Когда я проезжала вдоль рядов, они кричали: «Да здравствует славная королева Мария!» На сердце у меня стало легче, и я возблагодарила Бога за ниспосланные мне силы. Я молилась, прося Его помощи и указаний, как творить Его волю и преуспеть в осуществлении задачи, которую, как я была теперь убеждена, Он передо мною поставил.
Поступали ободряющие новости. Я всегда знала, что сэр Генри Бедингфильд был мне предан, так что не удивилась, когда он прибыл со своими сторонниками. Но я была в восторге, увидев под своими знаменами лорда Томаса Говарда, чей дед, Норфолк, все еще находился в Тауэре, а также все норфолкское рыцарство.
Нортумберленда не любили. Он убрал Сомерсета, которого, несмотря на его непопулярность, все же предпочитали в народе. Он вынудил леди Джейн Грей выйти за своего сына Гилфорда и имел безрассудство провозгласить ее королевой. Он зашел слишком далеко.
Его ошибка была в том, что он не оценил силу народа; те, кто служил ему, устали от его деспотизма; у него были завистники. Сам он был уверен в победе и выступил во главе своей армии. Но едва он покинул Лондон, как население стало бурно выражать свои подлинные чувства.
Им не нужна была королева Джейн. Хоть она и была внучкой сестры короля Генриха, однако собственные дочери короля имели преимущественные права. Я не знаю точно, когда именно Нортумберленд понял, что чересчур зарвался и что поражение неминуемо. Он рискнул многим, ведь он одерживал такие успехи в прошлом, что не верил, что его может постичь неудача. Теперь его друзья оборачивались против него, и он сделал роковой просчет, не приняв во внимание настроение народа.
Итак, меня провозгласили королевой по всей стране.
Прибыл гонец из Лондона. Утром 16-го там было объявлено, что я – королева Англии, Франции и Ирландии.
Графы Сассекс и Бат двигались со своими отрядами к Фрэмлингэму… но не сражаться со мной, а оказать мне почести как своей королеве.
Я не могла этому поверить. Это было чудо. Совет высказался за меня. Пемброк, только недавно объединившийся с Нортумберлендом, взял на себя командование армией и Тауэром – и он был за меня. По всей стране народ перешел на мою сторону; даже те, кто еще недавно был против меня, теперь провозглашали меня королевой. Ранее они были за Нортумберленда, но, посадив на трон Джейн Грей, он нарушил порядок наследования, и это обернулось против него.
Хотела бы я видеть, как Нортумберленд воспринял эти известия. Он находился в Кембридже и еще не подозревал, насколько полное потерпел поражение. Он знал, что победа будет нелегкой, и потому послал за помощью во Францию. Что он чувствовал – могущественный человек, по мнению некоторых, величайший государственный деятель своего времени, сын того самого Дадли, который пошел на эшафот, чтобы умиротворить народ в отношении налогов, введенных моим дедом, – что чувствовал великий Нортумберленд, пав так низко?
Он поставил на карту все, чтобы получить величайшую власть, какой только может быть облечен человек, чтобы править страной. Джейн и Гилфорд были марионетками в его руках. Но как многие ему подобные, он просчитался, забыв о народе, о простых людях, живущих своей скромной жизнью, но в массе своей представляющих самую могущественную силу в мире. Какая это была ошибка – недооценить их! Он пытался навязать им в королевы молодую неопытную девушку. Сомневаюсь, чтобы Джейн имела к этому какое-нибудь отношение. Нортумберленд намеревался править через нее и самым жалким образом потерпел неудачу.
Когда он увидел крушение своих честолюбивых планов, он быстро принял решение. Он вышел на рыночную площадь, поднялся по ступеням на самое высокое место, откуда он мог быть виден всем, и, подняв в воздух шляпу, закричал: «Да здравствует королева Мария!»
Этим он признал свое поражение и принял его мужественно. Поднимаясь по ступеням и выкликивая мое имя, он, вероятно, видел себя поднимающимся на эшафот и опускающим голову под топор палача – как многие делали это на его глазах, главным образом, его враги.
А теперь все они поддержали меня! Генри Грей, отец Джейн, сам сорвал ее штандарт в Тауэре; он тоже был за королеву Марию.
Как я презирала этих людей! Я вспомнила отца Анны Болейн, принимающего участие в крестинах маленького Эдуарда. Они бесстыдно поворачивались туда, откуда дул ветер.
А юная Джейн… что будет с ней? Она будет теперь моей пленницей. Как я могла винить ее и ее молодого мужа? Они были невинными жертвами чужих амбиций. Нортумберленд принудил их сделать то, что они сделали, а теперь он ратовал за королеву Марию!
Мне сообщили, что Нортумберленд арестован. Мой главный враг был теперь у меня в плену.
* * *
Моя столица готовилась встретить меня. Я никогда не рассчитывала, что победа достанется так легко, и теперь упрекала себя за малодушие. Для этого я была рождена, и для этого Господь сохранил меня, осуществляя свою волю через волю народа!
Моим первым долгом было воздвигнуть Крест в Церкви Фрэмлингэма. Это должно было показать людям, что я верну их к Богу путем истинной веры.
Мы должны были отправляться в Лондон.
Я тронулась в путь с огромной свитой. Как не похоже это было на мой недавний тайный отъезд из Хансдона.
Я остановилась для отдыха в Уэнстеде, и там меня посетила обезумевшая от горя герцогиня Саффэкская. Я поразилась, увидев эту величавую и гордую женщину в таком страхе и горе. Я понимала, что это все было из-за ее дочери Джейн, бедного невинного ребенка, использованного ее честолюбивым семейством.
Она поверглась к моим ногам, что само по себе было смешно, так как она была одной из тех, кто называл меня незаконной, хотя и королевской, дочерью.
Но мне стало ее жаль. Она была мать, испытывавшая глубокое раскаяние теперь, когда ее дочь находилась в Тауэре.
– Встаньте, леди Саффэк, – сказала я. – Я знаю, что вы сейчас переживаете. Ваша дочь так молода, и мне известно, что ее вынудили к этому преступному поступку.
– О дитя мое! – воскликнула она. – Ее греху нет искупления. Я не могла бы просить Ваше Величество простить ее. Ее вина слишком велика. Я молю за герцога, моего мужа. Он болен, Ваше Величество. Я боюсь за его жизнь, если он останется в этой холодной тюрьме. Его держат там уже три дня… и я боюсь, что он долго не выдержит.
Гнев охватил меня. Я могла понять любовь матери к своему ребенку, но я помнила, что рассказывала Джейн о жестоком обращении с ней родителей, и негодование миссис Пенн при виде следов наказаний на теле девочки.
– Ваш муж – предатель, – сказала я. – Он частично ответствен за возведение на трон вашей дочери. Не леди Джейн виновата. Она поступила так, как ее заставили. И вы еще жалуетесь, что ваш муж провел в Тауэре три дня!
– Он дурно поступил, Ваше Величество, но его завлекли. Ваше Величество, я вас умоляю… ведь он умрет. Отправьте его ко мне. Пусть он остается вашим пленником, но я буду за ним ухаживать. Я умоляю вас! Речь идет о жизни и смерти.
Жизнь или смерть! Так было со многими из нас. Эта гордая женщина горько плакала, и, без сомнения, ее горе было искренним. Как я могла отказать ей? Как мать она не пользовалась моим уважением, но она, несомненно, любила своего мужа.
Какой это может принести вред, подумала я. Она молит о милосердии, и я должна быть милосердной. Он умрет в Тауэре. Он в любом случае умрет. Он предатель, но я не хочу, чтобы его смерть была на моей совести.
– Его переведут из Тауэра, чтобы вы могли за ним ухаживать, – сказала я.
Она снова упала на колени. Она целовала мне руку и благословляла меня.
* * *
Когда о моем поступке стало известно, он вызвал ужас.
Сэр Генри Джернингэм напомнил мне, что освобожденный мной человек был отцом Джейн, и это он помог ей занять мое место. Он был близок к Нортумберленду, и они намеревались вместе управлять страной за Джейн и ее мужа. Как я могла забыть об этом?!
– Я освободила его из Тауэра, чтобы дать возможность его жене ухаживать за ним, – объяснила я. – Он очень болен.
– От страха, Ваше Величество, от того, что не удались его гнусные планы.
– Я желаю быть милостивой королевой, – ответила я ему. – Грей никуда не скроется. Правосудие восторжествует.
Вокруг качали головами и выражали опасения за меня.
Так же отнесся к этому и Симон Ренар. Я услышала позже, что он сообщил императору, что мне не удержать короны, потому что во мне берет верх женская чувствительность.
Для меня все это не имело значения. Я знала, что Саффэк болен, и меня тронули мольбы его жены.
В ту ночь я молилась: Господи, ты научил меня милосердию, и я верю, что ты руководил мной.
* * *
Я выехала в Лондон. Мне было тридцать семь лет – я была уже не молода, но и не стара для королевы. У меня был жизненный опыт. Я не была красавицей, но и не была дурна собой. Я была худощава и невысока ростом. Может, я бы и хотела быть выше, однако на лошади я выглядела хорошо. У меня были рыжие волосы, в отца, и такой же свежий цвет лица, какой был у него в молодости. Кожа у меня не загрубела, как у него – вероятно, потому, что я вела более воздержанную жизнь. В пурпурном бархате, верхом, в окружении своих дам, я имела вполне королевский вид.
Моя сестра прибыла в Уэнстед, чтобы встретиться со мной. Она должна вместе со мной совершить въезд в Лондон. Мне это было не совсем приятно, но я не могла этого запретить. Она была намного моложе меня – ей не было еще и двадцати – и цвела здоровьем. Народ приветствовал ее, и она делала все, чтобы заслужить одобрение, махая рукой и поднимая обе руки вверх в знак приветствия. У нее были очень красивые руки, и я часто замечала, как она пользовалась любой возможностью, чтобы выставить их напоказ.
Народ высказал мне свое расположение, меня провозгласили королевой, и я верила, что люди хотят восстановления старой веры. Разве они забыли, что Елизавета отказалась присутствовать у обедни?! Эти люди, которые приветствовали ее, они что, протестанты?! Или она пользуется таким успехом, потому что молода, привлекательна и их возгласы доставляют ей такое явное удовольствие?! В одном я была уверена: где бы она ни находилась, она всегда будет доставлять мне некоторое беспокойство, сомнение, поскольку я никогда не в состоянии буду понять, что у нее на уме.
Я расцеловала всех ее фрейлин, чтобы показать, как я рада ее видеть, но, когда мы ехали рядом, я думала, что была бы счастливее, если бы ее со мной не было.
Нас встретил мэр. Присутствовал лорд Эрандел с мечом – символом королевской власти. Они присоединились к процессии с еще тысячей участников – и все вместе сопровождали меня в Тауэр.
Так меня приветствовал Лондон, и это значило, что столица признала меня законной королевой.
А теперь передо мной открылся Тауэр, часто бывший символом страха, а сейчас гостеприимный и приветливый.
Меня встретил сэр Томас Чини, в чьем ведении находился Тауэр в то время. По обычаю, я должна была оставаться там до похорон моего брата. Король умер: да здравствует королева!
Я никогда не забуду мое прибытие в Тауэр. Всех государственных преступников вывели из камер и собрали перед церковью св. Петра. Среди них был старый герцог Норфолкский, арестованный незадолго до смерти моего отца. Его наверняка бы казнили, как и его сына Сарри, если бы король не умер, не успев подписать смертный приговор. Он постарел с тех пор, как я видела его в последний раз, что было неудивительно после шести лет заточения в этом мрачном месте. Был там и Стивен Гардинер. Но особенно выделялся среди прочих Эдуард Коуртни, сын маркиза Эксетерского, граф Девонширский, находившийся в Тауэре с 1538 года. Ему было тогда двенадцать лет, и пятнадцать лет он провел в безвыходном заключении. Несмотря на это, он выглядел здоровым и бодрым. Я была глубоко тронута не только его видом, но и всех этих людей, стоявших на коленях, в особенности когда мне назвали их имена.
Я сошла с лошади и, подойдя к ним, поговорила с каждым отдельно. Я целовала их и просила подняться с колен.
– Теперь вы мои пленники, – говорила я с чувством.
Герцог Норфолкский прослезился, и я тоже, обнимая его. Гардинер взял меня за руку, и несколько минут мы молчали, не в силах заговорить. Потом я сказала ему, что он тут же будет сделан членом Тайного Совета.
– А вы, милорд Норфолк, свободны, и ваши поместья будут вам возвращены.
Я повернулась к молодому человеку, чье красивое лицо сразу же привлекло к себе мое внимание.
– Вы лорд Коуртни, не так ли? Ваши поместья вам также будут возвращены. Вы можете покинуть Тауэр в любую минуту, граф Девонширский.
Я думаю, никого из присутствующих не оставила равнодушным всеобщая радость. Это было доброе предзнаменование для моего царствования. Я была рада показать людям с самого начала, что, хотя они и предпочли бы видеть на троне мужчину, мое женское сердце полно сочувствия к моим подданным и что я буду кроткой и любящей монархиней.
Мой въезд в Тауэр приветствовали радостные возгласы.
Я прожила там в уединении до похорон брата и приказала отслужить по его душе заупокойную Мессу.
* * *
В те дни в Тауэре в ожидании похорон я предалась размышлениям. То, чего я жаждала и смутно опасалась, сбылось, и теперь я чувствовала себя немного растерянной и смущенной. Я полностью сознавала величие стоящих передо мной задач и необходимость иметь хороших советников.
Мне необходимо выйти замуж. Это мой долг. Монарх обязан дать стране наследников. Это всегда утверждал мой отец, и потребность в наследниках во многом определила его жизнь и поступки. Тридцать семь лет – не лучший возраст для деторождения, но было еще не поздно.
Надо заняться вопросом о браке незамедлительно.
Я испытывала нежные чувства к Реджинальду Поулу еще с тех пор, как познакомилась с ним. А почему бы и нет?! Он – королевского рода. Моя мать благосклонно относилась к мысли о нашем союзе. Я вспомнила, как она и моя милая графиня Солсбери строили на этот счет планы. Правда, Реджинальд был намного старше меня, но я знала, что он так никогда и не женился. Священники, конечно, не женятся, но он не занял того положения, которое помешало бы ему вступить в брак.
Я подумала, как бы на это посмотрели, если бы такое предположение было высказано. Одно время он был очень популярен, но он долго прожил за границей. Быть может, теперь, когда я стала королевой, он вернется в Англию; с моей стороны ему нечего было опасаться, он нашел бы во мне только поддержку и симпатию. Я не могла еще ничего предпринять, но часто думала о Реджинальде.
Джейн Грей и ее молодой муж не выходили у меня из ума. Я знала, что на меня будет оказано давление с целью отправить их на эшафот, но мне этого не хотелось. Нортумберленду предстояло понести наказание по заслугам, и здесь у меня не было сомнений; но мне бы пришлось нелегко, если бы мне нужно было подписать смертный приговор этим двум молодым людям.
В эти дни у меня было много забот; предстояла коронация, для которой требовалось столько приготовлений, что она не могла состояться раньше октября.
18 августа судили Нортумберленда и его сообщников.
Для Нортумберленда мог быть только один конец, но, когда дошло до дела, мне не хотелось подписывать ему смертный приговор. Это был очень умный человек – один из умнейших людей своего времени. Он мог бы быть мне хорошим слугой, и мне так хотелось бы, чтобы все было по-другому. Обвинение было вынесено также одиннадцати его сообщникам, но только трое из них были казнены двадцать второго августа.
Отец Джейн, Генри Грей, герцог Саффэкский, провозгласил меня королевой у ворот Тауэра. Я не могла вынести мысли, что мое воцарение приведет к многочисленным казням, и убедила Совет, что Саффэк должен быть освобожден. Это был слабохарактерный человек, игрушка в руках Нортумберленда. Я не знала в точности, каковы были его религиозные убеждения, но мне казалось, что он был протестант. Но в то время мы не преследовали людей за их верования. Я вспомнила мольбы Фрэнсис Грей за своего мужа и не могла согласиться на его казнь, так что в конце концов было решено его освободить.
Хотя главным организатором заговора был Нортумберленд, Совет решил, что леди Джейн и ее муж должны быть казнены без промедления. Я напомнила им, что ею только воспользовались как подставным лицом. Подставных лиц следует убирать как можно скорее, возразили члены Совета. Леди Джейн следует судить немедленно.
Я не могла выдержать этого и старалась оттянуть время.
– Потом, – говорила я. – Позже.
Ко мне явился Ренар. Он производил внушительное впечатление. Это был не ван дер Дельфт и не Шейф. Это был другой Чапуи, только, как мне показалось, более коварный. Было ясно, почему император прислал именно его: теперь, когда я стала королевой, я представляла для него особую важность.
Ренар был очень почтителен, но тем не менее он пришел дать мне совет, и в его голосе я слышала голос великого императора.
– Странно, Ваше Величество, – сказал он, – что главное лицо в заговоре против вас еще живет.
– Нортумберленд казнен, – сказала я.
– Самозваная королева еще жива.
– Девочку просто использовали, господин посол.
– Но она позволила использовать себя.
– У нее не было выбора.
Он приподнял плечи:
– Она осмелилась провозгласить себя королевой!
– Ее провозгласили другие.
– Она надела корону…
– Господин посол, я знаю эту девушку. Она моя родственница. Она молода и неопытна. Я не могу позволить, чтобы мои руки были запятнаны ее невинной кровью.
– Ваше Величество предпочитает, чтобы ее руки были запятнаны вашей?
– Не может быть и речи…
– Пока она жива, вы в опасности.
– Меня выбрал народ.
– Народ? Народ пойдет за тем, за кем ему велят.
– Это дело моей совести.
Он был явно недоволен. Я видела в его глазах презрение и могла вообразить себе, какое письмо он напишет императору. Мне никогда не удастся заставить его понять. Но я знала Джейн и знала, что ее вынудили к этому… и пока я смогу, буду отказываться запятнать себе руки ее кровью.
Я не могла ее освободить. Это было бы глупо. Вокруг нее тут же станет объединяться оппозиция. Мне следует быть осторожной: ведь у меня есть еще сестра Елизавета, еще один символ реформаторства. О да, мне надо быть очень осторожной. Но пока Джейн оставалась в Тауэре, не нужно было принимать никаких решений.
– Пока что я намерена держать ее в заключении, – сказала я. – Потом мы посмотрим.
Ренар ушел. После беседы с ним у меня осталось такое впечатление, что я – глупая сентиментальная женщина, не имеющая представления о том, как нужно управлять государством.
Вскоре после визита Ренара я получила письмо от Джейн и, прочитав его, еще больше пожалела ее, а проблема еще больше осложнилась.
Она хотела, чтобы я знала, что она невиновна в том ужасном грехе, который она взяла на себя, позволив провозгласить себя королевой. «Я не желала этого, – писала она. – Когда мои родители и родители мужа, герцог и герцогиня Нортумберлендские, пришли и сказали, что король умер, мне было очень тяжело, потому что вы знаете, как я любила его. Когда они добавили, что я – наследница короны, я им не поверила, а когда поняла, что они говорили всерьез, мне стало дурно. У меня появилось чувство обреченности. Я знала, что это неправильно. Я понимала, что это нехорошо, хотя даже Эдуард и назвал меня своей наследницей. Они оказывали мне знаки почтения и в то же время злились на меня, так как я не радовалась вместе с ними и была исполнена ужасного предчувствия.
Меня привезли в Тауэр как королеву, и маркиз Винчестерский принес мне примерить корону. Я не просила его об этом. Я вовсе этого не хотела. Я знаю, что должна была сопротивляться, но не посмела».
Да, подумала я, так оно и было, она не посмела. Я вспомнила, как ее били в детстве. Мысль об этих жестоких родителях, оказывающих почести дочери, которую они истязали, доставила мне какое-то злобное удовлетворение.
«Я не хотела надевать корону, – продолжала она. – Я боялась. Они сказали, что закажут еще одну для моего мужа, потому что герцог хотел, чтобы он короновался вместе со мной. Я не могла этого позволить. Я не желала короны для себя, но по крайней мере у меня было на нее какое-то право по рождению. Но чтобы они короновали Гилфорда, потому что заставили его жениться на мне… на это я не могла пойти! Я сказала, что раз уж они сделали меня королевой, у меня должна быть какая-то власть. Они так рассердились на меня! На время они даже забыли, что сделали меня королевой. Они так плохо со мной обращались…
Ваше Величество, вы должны знать, что я готова умереть, потому что мой поступок заслуживает смерти. Но, Ваше Величество, не я была этому причиной».
Я читала это письмо со слезами на глазах. Это была правда. Я думала о ее несчастной жизни. Счастливейшие часы она провела с Эдуардом, когда они вместе читали книги и дружески соперничали, кто быстрее выучит уроки. А теперь она была пленницей в Тауэре, ожидающей смерти.
Как я могла причинить ей вред?!
* * *
Мои мысли были заняты замужеством, и главным образом, в них фигурировал Реджинальд Поул. Как-то он выглядит теперь, после всех этих лет? Он был на шестнадцать лет старше меня, значит, ему пятьдесят три года – едва ли подходящий возраст для женитьбы.
Я с волнением вскрыла полученное от него письмо. Мне было интересно, найду ли я в нем упоминание о возможности брака между нами. Я не была уверена в своих чувствах, но напомнила себе, что, если бы это произошло, моя мать и графиня благословили бы этот союз с небес, потому что он стал бы исполнением их заветных желаний.
Он поздравлял меня со вступлением на трон. Но ему доставило бы величайшее удовлетворение узнать от меня, как мы собираемся восстановить в Англии власть Папы. В его письме содержалась одна фраза, явно говорившая, как далек он от мысли о женитьбе, так как он советовал мне не выходить замуж. Для меня, разумеется, будут строиться планы, но я уже немолода, и мне лучше оставаться незамужней, посвятив себя церковным реформам. Это было отнюдь не письмо влюбленного.
Пришло также и письмо от отца Пето, который жил у Реджинальда с тех пор, как тот скрылся из Англии, оскорбив моего отца. Я помню, как он разозлил отца, открыто критикуя его с кафедры за то, что тот покинул мою мать. Это он сказал, что собаки будут лизать его кровь, как у Ахава, после его смерти. Пророчество оправдалось. Без сомнения, Пето был храбрым и святым человеком.
«Не выходите замуж, – писал он мне, – если вы это сделаете, вы станете рабыней молодого мужа. Кроме того, в вашем возрасте надежда иметь наследников сомнительна и опасна».
Я была подавлена, прочитав эти письма. Пето высказался откровенно, и мне следовало смотреть фактам в лицо. Я была уже слишком стара для деторождения. Но заветным желанием всей моей жизни было иметь ребенка, и в глубине души надежда никогда не покидала меня. Теперь это было необходимо вдвойне. Я должна родить наследника. Если этого не произойдет… мне наследует Елизавета, а кто знает, что она станет делать?
Она была теперь очень осторожна. Она была в затруднительном и опасном положении, и никто не сознавал этого лучше ее самой. Хорошо ее зная, я читала в ее глазах настороженность. Каждый свой шаг она предпринимала с величайшей осторожностью.
Я должна иметь ребенка!
Не стану слушать Пето или Реджинальда. Они уже давно жили за границей. До них, вероятно, доходили слухи о моем нездоровье. Несомненно, эти слухи были преувеличены. Я полагаю, в какой-то степени они были обусловлены непрочностью моего положения. Прожить столько лет под угрозой топора… неудивительно, что у меня было слабое здоровье.
Но я выжила. Господь ясно показал, что Он избрал меня, чтобы выполнить мою миссию.
Я должна короноваться, и я это сделаю. У меня будет наследник! А для этого я должна поскорее выйти замуж.
Я часто видела Эдуарда Коуртни со времени его освобождения из Тауэра. Я сделала его мать, Гертруду, маркизу Экстерскую, своей придворной дамой. Казалось, что Эдуард был постоянно рядом со мной. Я на это не жаловалась. Это был весьма привлекательный молодой человек. Меня изумляло, что, прожив большую часть своей жизни в Тауэре, он был так обо всем осведомлен и обладал такими обворожительными манерами.
Он многим был обязан своей внешности. Я заметила, как посматривает на него Елизавета. Ей всегда нравились красивые мужчины, что она доказала в случае с сэром Томасом Сеймуром. Она была кокетлива по природе, и, когда я замечала, что Эдуард Коуртни уделяет ей внимание, я говорила себе, что ему ничего другого не остается. Ведь она так откровенно напрашивается на восхищение.
Я задумалась об Эдуарде Коуртни. У него было столько достоинств: обаяние, красивая внешность, живость, и главное, матерью его отца была принцесса Катарина, младшая дочь Эдуарда IV, так что он был королевского рода.
Он был на десять лет моложе меня. Но разве это было важно? Мои мысли были устремлены к замужеству, как и следовало, пока было еще не поздно. Если это произойдет скоро, еще будет время, и у меня будет больше шансов забеременеть, если у меня будет молодой муж, а не старый.
Мне не повезло со всеми моими предполагаемыми брачными союзами, но это все из-за того, что тогда называли сомнительными обстоятельства моего рождения. Постоянно возникал вопрос: законная я дочь или нет? Теперь с этим покончено. Я была признанной королевой Англии, и многие будут стремиться жениться на мне.
Чем чаще я видела Эдуарда Коуртни, тем больше мне нравилась эта мысль.
Он был очень веселый и всегда развлекал нас. Он говорил о годах, проведенных в Тауэре, но в его рассказах не было ничего мрачного; он был одним из тех людей, которым жизнь в забаву. Он шутил по поводу пустяков, в которых, в сущности, не было ничего смешного, но в его обществе они казались забавными. С ним я чувствовала себя моложе, чем когда-либо в жизни.
Я спрашивала себя, что бы подумали люди о таком браке. Я уверена, они были бы довольны. Во-первых, им бы понравилось, что я разделяю свой трон с англичанином. К иностранцам всегда относились подозрительно. Молодой человек, арестованный моим отцом и освобожденный мной… молодой человек, с которым мы полюбили друг друга… это было так романтично. Людям это нравится.
Народ одобрит, но что скажет Совет? Они станут протестовать; они не любят, когда кто-то из их же круга возносится над ними. Но что из того? Разве я не королева?! Разве не мне решать вопрос о моем замужестве? Конечно, я настою на своем!
Ко мне снова явился Симон Ренар. Я уверена, его всевидящие очи уже усмотрели дружеские отношения между мной и Эдуардом Коуртни.
Как только он заговорил со мной, я стала понимать, что жила глупой романтической мечтой.
– С вашим замужеством нельзя откладывать, – сказал он. – Император всегда любил вас. Он бы женился на вас, но он слишком стар.
Я разволновалась при мысли о браке с императором. С того самого дня, когда моя мать представила меня ему в Гринвиче и он уделил мне столько внимания, он царил в моем воображении. Он был самым великим и могущественным человеком в Европе, и я всегда убеждала себя, что он мой спаситель. На самом деле, это было его дипломатическое влияние, но, во всяком случае, у меня сохранилось к нему чувство благоговения.
– Но, – продолжал Ренар, – у него есть сын, Филип. Он – самый убежденный католик, какой когда-либо существовал. Он – любимый сын императора, и император находит, что вам следует вступить в брак. Это только предложение. Я излагаю его вам, прежде чем обратиться с ним к Совету.
Он ушел, оставив меня в глубокой задумчивости. Филип, сын императора. Он – мой троюродный брат, поскольку с императором мы двоюродные. Убежденный католик, который поможет мне вернуть Англию Риму. Он моложе меня на одиннадцать лет. Но, видно, так уж суждено, что мой муж должен быть или намного старше, или намного моложе меня.
– Обдумайте это, – сказал Ренар. – Я уверен, что такой брак принесет вам много радости.
Я была не уверена. Я слишком много думала об Эдуарде Коуртни. Но королевам не следует предаваться романтическим мечтам.
* * *
Коронация была назначена на первое октября.
Накануне я выехала из Тауэра в экипаже, запряженном шестеркой белых лошадей. Я была в голубом бархате, отделанном горностаем, а на голове у меня была золотая сетка, покрытая драгоценными камнями. Она была тяжела, и я с нетерпением ожидала того момента, когда ее заменят на корону. 3а мной следовали мои дамы в алом бархате, и мне доставили большое удовлетворение приветствия толпы.
Приветствовали и Елизавету, следовавшую за мной в открытом экипаже с Анной Клевской. Они были одинаково одеты в голубые бархатные платья с длинными рукавами, которые ввела в моду мать Елизаветы. Вся свита была одета в зеленые с белым цвета Тюдоров. 3амыкал процессию мой дорогой сэр Генри Джернингэм, бывший теперь капитаном королевской гвардии.
Жители Лондона сердечно меня приветствовали. Повсюду звучала музыка, мне попадались на глаза маски, и больше всего народ восхищало то, что фонтаны струились вином.
Наконец, мы достигли Уайтхолла. Я так устала, что прошлую ночь спала хорошо, несмотря на предстоящее испытание.
Я была преисполнена ликования, веры в себя. Я ощущала в себе присутствие Бога. Он избрал меня для этой миссии, и я была убеждена, что Он привел меня к ее исполнению своим путем. Страдания, пережитые мной в юности, были необходимы, чтобы закалить мой характер. Передо мной стояла великая задача, и я должна ее хорошо исполнить, что я и сделаю с Божьей помощью. Помолившись на коленях, я легла в постель и забылась сном, пока меня не разбудили на следующее утро.
Октябрь 1553 года. Я никогда не забуду этот день, день, когда я стала королевой Англии в подлинном смысле, потому что ею можно стать, только будучи помазанной.
Мы выехали в одиннадцать часов. Меня и мою свиту доставили на барже к Вестминстерскому дворцу. После пожара, случившегося еще при моем отце, он представлял собой лишь остов здания. Но парламент уцелел, и меня проводили туда, чтобы облачить в торжественное одеяние и приготовиться к шествию в аббатство.
В алом одеянии я шла под балдахином, который по традиции несли губернаторы пяти главных портовых городов. Я знала, что сразу же за мной шла Елизавета. Ее присутствие казалось мне символичным, и я была рада, что рядом с ней была по-прежнему Анна Клевская.
Церемонию должен был бы совершить архиепископ Кентерберийский, но это был Томас Кранмер, находившийся в это время в Тауэре. Он был замешан в заговоре с целью возвести на престол Джейн Грей, хотя он и пытался убедить Эдуарда не изменять порядка наследования. Но Эдуард сам попросил его подписать завещание, и затем, с оттенком угрозы, мой брат добавил, что надеется, что тот не окажется более непокорным, чем остальные придворные. Я могла представить себе положение Кранмера. Он не соглашался, чтобы король изменил порядок наследования, но в то же время он был стойким приверженцем новой веры и знал, что когда я стану королевой, то сочту своим долгом вернуть страну в лоно римской церкви. Он был привержен протестантизму, и поэтому, когда народ ясно показал, что желает видеть меня своей королевой, его отправили в Тауэр, где он и дожидался решения своей судьбы.
Поэтому он не мог совершить церемонию, и его место занял мой добрый друг Стивен Гардинер, епископ Уинчестерский, в сопровождении еще десяти епископов. Они представляли собой внушительное зрелище – в золоченых одеяниях, со своими крестами и в золотых митрах.
Меня подвели к трону св. Эдуарда, и, когда я села, Гардинер объявил: «Вот Мария, законная и неоспоримая наследница, по законам Божеским и человеческим, короны и королевств Англии, Франции и Ирландии.
Приемлете ли вы ее посвящение, помазание и коронацию?»
Как волнующе прозвучал ответ: «Да! Да! Боже, храни королеву Марию!»
Затем меня подвели к трону у алтаря, где я принесла коронационную клятву.
Совершилась церемония помазания, и потом меня облачили в пурпурный бархат, отороченный горностаем, в руки вложили меч, а затем герцог Норфолкский принес три короны – корону св. Эдуарда, корону английских королей и еще одну, сделанную специально для меня. Каждую по очереди под звуки труб возлагали на мою голову.
Это была замечательная минута, когда я сидела со скипетром в правой руке и державой в левой и принимала присягу высших лиц в государстве, каждый из которых обещался жить и умереть за меня.
По всему аббатству разнеслись возгласы: «Боже, храни королеву Марию!»
Я была действительно их королева.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Власть без славы - Холт Виктория



Круто ;)
Власть без славы - Холт ВикторияИрина
16.01.2012, 18.31





"Было скучно, никаких страстей, ярких эмоций и чувств. все ждала когда же страсть то будет! "
Власть без славы - Холт ВикторияНИКА*
7.05.2012, 14.37








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100